beauty in the dark ☆ масакрик

Очередное утро пришло медленно, как будто дом пытался растянуть сон на весь день. Тело казалось вялым и чужим: Ушко с усилием подтянула одеяло и, почувствовав ватную тяжесть в ногах, заставила себя встать. Стены комнаты были знакомы теперь до каждой трещинки, но сегодня её взгляд упал на маленькую вещицу внизу возле плинтуса - красный диод мигнул и держал на себе взгляд, как маячок. Это был датчик движения. Даже в выделенной ей комнате, по‑видимому, личного пространства не существовало. Мысль, что кто‑то наблюдает её каждое движение, сжала грудь. Камер она не увидела - отчасти это успокаивало, но сам факт присутствия слежки напрягал и придавал утру тон приговора. Как будто по сигналу, дверь отворилась, и в комнату ворвался Масакрик. В руках он держал тонкий блокнот и ручку: привычка врача - фиксировать, мерить, отмечать. Он сел на край её кровати легко, почти театрально. - О, моя маленькая Ушко! Наконец‑то проснулась соня. Как ты себя чувствуешь? Она села на противоположный край, обхватив одной рукой локоть другой, будто удерживая себя от того, чтобы не распасться. Ответ вырвался тихо, с усилием: - Слабость... Я чувствую себя слабой. Он быстро сделал пометку в блокноте, будто её слова были очередной переменной в его опытах: - Вполне нормальная реакция твоего тела на... мои новейшие изобретения! Он рассмеялся таким лёгким хихиканьем, которое в других обстоятельствах могло бы показаться милым, но здесь резало своим фальшем. Затем парень стал серьёзен, почти официальен: - У меня для тебя нововведения. Запомни одно правило МОЕГО дома: слушаться меня. С первого же дня я твой хозяин. Больше поблажек не будет. Если я сказал «спать» - ты спишь. Понятно? Ушко сжала край штанины, кивнув. Она понимала: любое несоответствие ожиданиям принесёт ему удовольствие в виде контроля. Он смотрел на неё, изучал реакцию, как врач смотрит на симптом. - Буду наблюдать за твоим поведением. Хочу видеть покорность. Добавил он тихо, и эта последняя фраза прозвучала почти интимно, а взгляд его потемнел. Масакрик провёл глазами по её фигуре, будто отмечая, что ещё можно «подправить», затем откашлялся и изменил тон: - Ну что же... позавтракаем, а потом приступим к одному из тестов. Он снова записал что‑то в блокноте и сунул его в карман халата. На его лице не было злобы. Была работа, и это делало его ещё хуже. Завтрак прошёл по расписанию: аккуратно поданный поднос, знакомая еда, стакан с тёплой водой. Ушко ела мало, механически, следя за каждым движением врача. Парень общался спокойно, рассказывал о "планах на день", о том, какие именно реакции он хочет видеть, как будто обсуждал лабораторных мышей, а не человека, который сидел перед ним с синюшными губами и дрожащими пальцами. После еды Масакрик повёл её в подвал, в ту же комнату для опытов, где стоял металлический стол и лампа с холодным светом. Воздух в подвале пах резко: смесь спирта, хлорки и тонкая сталь, как запах операционной. На стенах болтались шкафы с баночками и инструментами: ряд аккуратно подписанных бутылочек, трубочки и электронные приборы. Комната казалась родом из другой жизни. Жизни, где любое тело можно считать материалом для изучения. Он уложил её на кушетку и взял большой шприц, набранный прозрачной жидкостью. Холод металла противоречил тёплому свету лампы, и в сочетании с резким запахом препарат казался ещё злее. Ушко сжала руками край кушетки. - В первые секунды будет неприятно. Немного, и всё пройдёт. Успокаивающе произнёс он. Голубоволосая попыталась отодвинуть руку, спросила тихо и настойчиво: - Что это? Что ты делаешь? Он улыбнулся так, как умеют улыбаться люди, убеждённые в своей правоте: - Ничего такого. Всё в рамках приличия... Просто тест. Для науки. Её глаза наполнились вопросами, но ответ был уже дан. Игла вошла в вену, и неприятный холод разлился по руке. Она вздрогнула, закрыла глаза и отвела голову. Воспоминания стали расплываться, как чернила в воде: формы, голоса, фрагменты.Через несколько секунд цвет лица Ушко побледнел, мозг, казалось, отключил фоновые шумы. Масакрик вытащил иглу, отложил шприц и аккуратно уложил её на кушетку. - Дыши спокойно. Тебе самой будет лучше жить в настоящем: здесь, со мной. Его голос был ровным, мягким - и в этой мягкости таилась железная уверенность. Она сопротивлялась мыслями: нет, это неправильно, но сила воли таяла как лёд. Когда она очнулась, мир был тусклее. Память уже являлась разорванными лентами, не складываясь в цельную картину. Тело было ватное, руки как чужие. Она приподнялась на локтях. Масакрик был рядом, смотрел на неё с такой нежностью, будто смотрел на больного ребёнка, которого ему надо спасти. - Расскажи, что помнишь до прихода ко мне в гости. Её мысли норовили ускользнуть. Словами владели только обрывки: - Ммм... я не... не знаю. У меня в голове что‑то не так. Я не понимаю. Он приобнял её за плечи, делая вид, что утешает: - Не волнуйся, дорогуша, я позабочусь. Ты вспомнишь своё место в жизни со мной. Такие фразы делали внутри щемящую пустоту: чем меньше она помнила, тем больше становилось его присутствие. Пытаясь вспомнить, она искала образы родителей, друзей, класса, комнаты, где училась - ничего. Пустота была ровная, как чистый холст. Одна за другой исчезали нити, связывавшие её с прежней жизнью. В голове оставались только белые пятна между вспышками лабораторных стен и его фигуры. Масакрик улыбнулся, будто видел свой успех. Он взял со стола стакан воды, помог приподнять ей голову и поднёс к губам. Ушко пила автоматически, глотки были жадными, как у жаждущей. После этого началась серия рутинных проверок: он мерил пульс, щёлкал кнопками аппарата, записывал цифры в блокнот. Время растягивалось в однообразный метроном: измерение, пометка, улыбка, ещё измерение. Парень записывал все слова героини, все её мысли, чувства, действия. Ушко параллельно у себя в голове пыталась фиксировать всё, что могла: где стоят шкафы, какие инструменты лежат в далёком углу, какие метки на бутылочках. Эти мелочи казались важными - возможно, ключ к побегу или маленькой слабости хозяина. Она записывала в уме расположение предметов, шаги и звук замка, потому что знала: если когда‑нибудь поступит шанс, именно такие детали помогут не промахнуться. Её сознание иногда вырывалось в короткие флешбеки: миг детского смеха, запах хлеба на кухне, рука, сжимающая её плечо, но эти образы были такими бледными и быстро гасли. Каждый раз, когда один из них появлялся, в груди разгоралось странное тепло - память, которую ей, казалось, пытаются насильно вырвать. Когда Масакрик отошёл, дабы поменять ручку, то Ушко заплакала. Она не знала почему, ведь даже ничего не понимала. Не понимала, что живёт с психопатом. Не понимала, что воспоминаний больше нет.