Я не жду твоего ответа, Бакуго

Совместная жизнь с Бакуго Кацуки напоминала жизнь на действующем вулкане: красиво, захватывающе, но в любой момент может рвануть. Их будни в новой квартире были пропитаны смесью нежности и вечного соперничества. — Акане! Какого хрена мои протеиновые батончики лежат в отделе с твоей зелёной слизью?! — раздался рык из кухни в семь утра. — Ты хочешь, чтобы я сдулся на патруле? — Кацуки, если ты еще раз назовешь мои смузи «зеленой слизью», я подсыплю тебе в кофе слабительное, — невозмутимо отозвалась Сара, застегивая геройский пояс. — Ты не посмеешь, идиотка! — Проверь, — она зашла на кухню и, проходя мимо, ловко щелкнула его по носу. Бакуго перехватил её руку, притянул к себе и впился в губы в коротком, обжигающем поцелуе. — Ты сегодня поздно? — спросил он уже тише, уткнувшись лбом в её плечо. — Патруль в порту. Постараюсь к десяти. — Попробуй только задержаться, — буркнул он, возвращаясь к своему завтраку.

<«»>

Вечером, после горячего душа, когда напряжение рабочего дня сменилось приятной негой, всё началось. В постели Бакуго был другим. Здесь не было криков — только властная страсть и тяжелое дыхание. Его руки, покрытые мелкими шрамами, изучали её тело так, будто он каждый раз заново подписывал акт о владении. После того как их дыхание выровнялось, Кацуки не отстранился, как обычно. Он лежал, обнимая её со спины, и его рука медленно скользнула к её животу, накрывая его горячей ладонью. — Слышь, Сара... — начал он, и его голос в темноте звучал непривычно серьезно. — Я тут думал. Нам уже не по шестнадцать. Мы герои в топе, квартира есть, денег — жопой жуй. — К чему ты клонишь? — Сара напряглась, чувствуя, куда ведет этот разговор. — К тому, что я хочу, чтобы в этой хате орал кто-то еще, кроме меня. Мелкий взрывной придурок. Или девка, такая же упрямая, как ты. Сара замерла. Она медленно повернулась к нему, глядя в его алые глаза, которые сейчас смотрели на неё с надеждой, которую он пытался скрыть за привычной грубостью. — Кацуки... — она вздохнула. — Мы только начали жить нормально. Нам по двадцать три. Мы только-только вышли в топ-10. Ты же знаешь, что беременность выбьет меня из строя минимум на год. А потом? Я не готова сидеть дома с пеленками, пока ты гоняешься за злодеями. — Ты думаешь, я заставлю тебя сидеть дома?! — вспыхнул он, приподнимаясь на локте. — Я найму нянек, я сам буду менять эти чертовы подгузники в перерывах между рейдами! Я просто хочу... чтобы у нас было что-то большее, чем просто шрамы после войны. — Я еще молодая, Кацуки! — Сара тоже села, прикрываясь одеялом. — Я хочу реализоваться как герой. Я не хочу. Не сейчас. — «Не сейчас» или «никогда»? — его голос стал резким, в нем снова проснулась та самая агрессия из времен Юэй. — Ты опять бежишь, Акане? Опять боишься ответственности за что-то серьезное? — Это не бегство, это здравый смысл! — вскрикнула она. — Да ты совсем сдурела?! — Бакуго вскочил с кровати, расхаживая по комнате голышом, даже не замечая этого в порыве злости. — Я хочу его, потому что я люблю тебя, чертова идиотка! И я хочу видеть твое лицо в ком-то, кто не будет исчезать на ночных дежурствах! — А я хочу быть собой, а не просто «матерью»! — Сара швырнула в него подушку. — Ты эгоист! — А ты — трусиха! — рявкнул он, поймав подушку и швырнув её обратно. — Вали спать! Завтра дооремся! Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и Сара услышала, как на кухне зашумела вода. Она упала обратно на подушки, чувствуя, как наворачиваются слезы. Они только что пережили войну, сшили свои сердца, но теперь столкнулись с чем-то, что нельзя было победить взрывами или причудами. Она знала, что он не отступит. Но она также знала, что пока не готова отдать свою свободу, за которую они так дорого заплатили. В ту ночь они спали в разных комнатах: он — на диване в гостиной, сжимая кулаки от обиды, а она — в их огромной кровати, чувствуя себя невероятно одинокой. Их общая жизнь продолжалась, но теперь в ней появилась новая трещина, которую нельзя было просто заштопать нитками ниндзя.

<””>

Прошла неделя после той ссоры. В квартире воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Бакуго, на удивление, больше не орал. Он вел себя подчеркнуто дисциплинированно: молча готовил завтрак, молча уходил на патруль, а вечером просто кивал ей, зарываясь в отчеты. В субботу у Сары был выходной. Она решила прогуляться по центральному парку, чтобы проветрить голову. Был солнечный день. Парк был набит людьми, и повсюду она видела их: семьи. Она присела на скамейку, наблюдая за молодой парой. Отец — крепкий мужчина, чем-то напомнивший ей Кацуки — неуклюже пытался поймать маленькую дочку, которая со смехом убегала от него по траве. Он поймал её, подбросил в воздух, и его лицо осветилось такой неприкрытой, чистой радостью, какую Сара редко видела у профессиональных героев. «Двадцать три...» — подумала она. — «Мы прошли через войну. Мы видели смерть в лицо. Мы столько раз откладывали жизнь на потом, потому что "завтра" могло не наступить». Слова Кацуки о том, что он хочет видеть её лицо в ком-то еще, внезапно отозвались в сердце не страхом, а странным теплом. Она представила маленького мальчика с такими же невозможными пепельными волосами и боевым характером. Её охватило чувство вины. Она так долго защищала свою свободу, что не заметила, как эта свобода стала казаться ей пустой. Когда она вернулась домой, Бакуго сидел на диване и чистил свои геройские перчатки. Он даже не поднял головы, когда она вошла. — Кацуки, — тихо позвала она. — Чего? Если опять хочешь сказать, что я эгоист, то прибереги это для психолога, — буркнул он, не отрываясь от работы. Сара подошла к нему, отобрала перчатку и бросила её на ковер. Он наконец поднял на неё свои алые, полные усталой обиды глаза. — Ты прав, — сказала она, и в её глазах блеснули слезы, но теперь это были слезы облегчения. — Двадцать три — это не рано. Это время, когда мы наконец-то можем начать жить не ради победы над кем-то, а ради кого-то своего. Я хочу этого, Кацуки. Я хочу ребенка от тебя. Бакуго молчал несколько секунд, глядя на неё так, будто не верил своим ушам. Затем он резко притянул её к себе, сгребая в охапку, и уткнулся лицом в её шею. Она почувствовала, как он глубоко, с дрожью выдохнул. — Дура... — прохрипел он, и его голос был подозрительно влажным. — Чертова упрямая идиотка. Ты хоть представляешь, как я пересрался, что ты меня возненавидишь за тот разговор? — Я не могла тебя возненавидеть, — она улыбнулась, гладя его по затылку. — Но учти: подгузники — на тебе. И я не шучу про няню. Я вернусь в строй, Бакуго Кацуки. И я всё еще буду конкурировать с тобой в рейтинге. — Попробуй только, — он отстранился, и на его лице расплылась та самая дерзкая, хищная улыбка, которую она обожала. — Я буду Номером Один, а наш мелкий будет смотреть на нас и думать: "Какого хрена мои предки такие чокнутые?". Он подхватил её на руки и понес в спальню, на этот раз не хлопая дверью, а закрывая её ногой с особенной, торжествующей нежностью. Конец.