Сигаретный дым| Боков

Он вошёл в квартиру так, будто его туда втолкнули. Не шагал — проваливался внутрь. Тело двигалось по инерции, без участия головы, без воли. Всё внутри уже знало: это конец. Не дела — его. Их. Боков вдруг отчётливо понял, что дальше — пустота, и он не представляет, как дышать без неё. Отчаянно хотелось нажраться, так чтобы не помнить её лица до утра. Куртка слетела с плеч и глухо упала где‑то сбоку. Он даже не обернулся. Ботинки остались там, где он их снял, — посреди коридора, как чужие. Свет он не включил. Не потому что не видел — потому что не хотел. Темнота подходила больше. Квартира встретила его вязкой, давящей тишиной. Даже Шо не вышел его встречать, будто чувствовал. Квартира была не пустой — наоборот, тяжёлой, густой, будто воздух загустел и осел в лёгких. В этой тишине было слышно всё: его дыхание — хриплое, злое, неровное; глухой стук крови в висках; собственные шаги, слишком громкие, слишком настоящие. Он шёл на кухню, сам не понимая зачем. Привычка. Жизнь на автомате. И уже почти дошёл, когда что‑то белесое у входной двери резануло взгляд. Он замер. Край бумаги. Конверт. Что‑то внутри сжалось так резко, что перехватило дыхание. Не страх — предчувствие. Гнилое, липкое, как будто он знал, что там, ещё до того, как наклонился. Конверт лежал криво, небрежно, будто его просунули под дверью. Буквы внутри были вырезаны неровно, из разных газет и журналов — разные шрифты, размеры, чужие куски чужих слов. В этом была какая‑то издевательская аккуратность. Почерк психа. Терпеливого и самоуверенного. Он прочитал. Потом ещё раз, медленно, почти по слогам. «У тебя не получится её защитить. Она всё равно никогда не станет твоей. Я заберу её очень скоро.» В голове будто что‑то щёлкнуло — и отключилось. Смысл доходил медленно, вязко, как через слой воды. Мир сузился до этих слов. До этих букв. — Сука... — выдохнул он. Голос прозвучал глухо, чужо. Не ругательство — факт. Руки задрожали. Не от ужаса, а от бессильной, удушающей ярости. От того, что кто‑то видел его насквозь. Знал, куда бить. Залез не просто в его квартиру — в его мысли, в его слабость, в то единственное живое, что у него осталось. В груди постепенно поселилось ещё одно осознание — холодное, как лёд. Морозов... Катя была права. Он не убийца. Всё, что они видели, вся эта дичь с уликами — подставная игра, грязная ловушка. И она это увидела первее всех. И этот осадок ярости, что пронзал его, становился ещё острее: столько времени, столько нервов, столько собственных ограничений, потрачено на ложь. Боков стоял в темноте, сжимая этот листок так, что бумага смялась, будто могла рассыпаться в пыль. В груди разрасталась тяжёлая, чёрная пустота — та самая, которая приходит перед бедой. Он не помнил, как оказался на лестнице. Как выбежал на улицу. Как ноги сами понесли его вперёд. Тело работало за него. Голова — нет. Страх был холодным и тихим. Он не кричал. Он давил изнутри, медленно, методично, как пресс. Если с ней что‑то случится — он не переживёт. И тот, кто это написал, тоже. Я собирала вещи так, будто хотела разорвать ими воздух. Руки дрожали, пальцы путались, футболка падала на пол, чемодан никак не закрывался — и всё это бесило до слёз. В груди стоял ком, плотный, болезненный, будто конец уже здесь, будто меня вырывают из жизни и выталкивают прочь. Уехать. Сбежать. Исчезнуть. Каждая сложенная вещь была как точка — жирная, окончательная. И в этот момент раздался звонок в дверь. Резкий, чужой, неуместный. Сердце подпрыгнуло и больно ударилось о рёбра. Я замерла, не сразу понимая, что делать. Потом вытерла ладонью лицо, глубоко вдохнула и пошла открывать. На пороге стоял Боков. Она была в домашнем — мягкая майка, шорты, босые ноги. Никакой формы, никакой защиты. Такая маленькая, нежная, домашняя, живая. Беззащитная, но целая. Слишком хрупкая для всего этого ада. — Жень?.. — вырвалось у меня, почти неслышно. Он не ответил. Просто шагнул вперёд — резко, без паузы — и обнял. Так крепко, что воздух выбило из лёгких. Его руки сомкнулись у меня за спиной, прижали к груди, будто он проверял — здесь ли я, не исчезну ли, не рассыплюсь ли у него в руках. Я коротко вдохнула, от неожиданности, но не оттолкнула. Не смогла. — Ты была права... — глухо сказал он мне в волосы. — Я пошёл не туда. Ваще не слышал тебя. Прости меня. Я застыла. Боков признаёт ошибку, передо мной. Мир качнулся. — Жень... что случилось? — спросила я тихо, осторожно, словно могла спугнуть его этим вопросом. Он чуть отстранился — на какие-то сантиметры — и посмотрел на меня так, будто видел в последний раз. Медленно, внимательно, жадно, будто запоминал. — Я думал, — начал он тяжело, — что если найду виновного, станет легче. Что злость всё перекроет. А стало только хуже. — Он выдохнул. — Я испугался, Кать. Испугался, что приду, а тебя тут не будет. Его ладонь поднялась к моей щеке — нерешительно, почти робко. Он коснулся кожи, как будто проверял, настоящая ли я. Меня передёрнуло. Не от страха — от того, как это было правильно. — Ты знаешь, что самое страшное? — голос его сел. — Я понял, что если с тобой что-то случится... я этого не переживу. И мне плевать, как это выглядит. Плевать, что это неправильно. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. Это признание? Или приговор? — Жень... — я сглотнула. — Ты меня пугаешь. — Я сам себя пугаю, — криво усмехнулся он. — Потому что раньше у меня всегда был тормоз. А сейчас... — он наклонился ближе, лбом почти касаясь моего. — Сейчас его нет. Мир сузился до расстояния между нашими лицами. Его дыхание было тёплым, сбивчивым. Он не давил, не тянул — будто ждал разрешения, которого боялся больше всего. — Ты не представляешь, — прошептал он, — как меня от этого рвёт... Он уткнулся носом мне в висок, вдохнул глубоко, жадно, словно пытался запомнить мой запах, убедиться, что я здесь. Его руки скользнули по спине, задержались на талии, притянули ближе — бережно, но неотвратимо. И я поняла, он ластился ко мне. Не как мужчина, привыкший брать, а как зверь, который нашёл единственное, что боится потерять. — Ты для меня сейчас... — он запнулся, сглотнул. — Как воздух, Кать. Без тебя я задыхаюсь. Я почувствовала, как у него дрожат пальцы. Это было слишком. Это выбивало почву окончательно. Я хотела сказать что-то разумное, правильное, профессиональное — но всё внутри тянулось к нему. К этому теплу. К этому ощущению, что со мной ничего не случится, пока он рядом. Его пальцы прошлись по моему запястью, по предплечью — медленно, почти не касаясь. Губы коснулись виска, щеки, скулы — и внутри что-то взорвалось. — Жень... — выдохнула я. — Ты... ты так не должен... Но в моём голосе не было силы. И он это услышал. Он посмотрел мне в глаза — внимательно, напряжённо, будто читал между строк. — Не должен, — повторил он хрипло. — Но я не могу иначе. Я не отстранилась и это его сорвало. Поцелуй был не злым и не грубым — отчаянным. В нём было всё: страх, потребность, желание убедиться, что я здесь. Его губы дрожали. Я положила ладонь ему на грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. — Жень... подожди. Он замер. — Скажи мне чтобы я сейчас остановился, — прошептал он, — потом — я просто не смогу. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Потому что правда была страшной с любой стороны. И именно тогда зазвонил телефон. Резко и безжалостно. Он выругался, отступил, провёл рукой по лицу, будто возвращая себя обратно. Я взяла трубку на ватных ногах. — Козырев. — коротко предположил. Он слушал молча. Секунды тянулись. — Катя, я не могу дозвониться до Бокова, приезжай, в областную больницу, у нас новая жертва, живая. Это не Морозов. — Поняла. — я опустила телефон. Посмотрела на него— уже иначе. Собранно. Тяжело. — Жертва жива, — сказала я. — Морозов ни при чём. — я медленно выдохнула. Облегчение смешалось с тревогой. — Значит... я была права. — Да, — кивнул он. — И мне это нихера не нравится. — он подошёл ближе, но не коснулся. — Нам пора, Кать. Работа. Я кивнула, всё внутри дрожало. У двери он обернулся. — Не вздумай считать это ошибкой, — тихо сказал он. — Просто время не то. Мы закончим и обещаю — решим всё. Собирайся, я подожду на улице. — и вышел. А я осталась стоять, прижимая ладонь к груди, где всё ещё жило его дыхание. — Что ты со мной делаешь, Боков... Мы ехали в больницу молча. Эта тишина была не спокойной — натянутой, живой, как провод под током. Машина резала ночь фарами, Боков держал руль слишком крепко, костяшки побелели. Он ни разу не посмотрел в мою сторону, но я чувствовала его — всем телом. То, что между нами не закончилось, а было оборвано на вдохе, висело в салоне плотным дымом. Я тоже молчала. Любое слово сейчас было бы лишним. Работа. Только работа. Я повторяла это про себя, как мантру. В больницу мы ворвались почти бегом. Дежурная администрация, запах лекарств, холодный свет. Там уже ждал Козырев — спокойный, собранный, слишком спокойный на фоне того, как внутри у меня всё сжималось. — О, а как вы вдвоём оказались? — он окинул нас быстрым взглядом. — А впрочем, не важно. Боков даже не притормозил. — Валера, не тяни, блять. Шо там? Давай, выкладывай. Козырев выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто собираясь. — Жертва жива. Женщина. Крылова Марина Олеговна, двадцать восемь лет. Работает бухгалтером в частной фирме, не замужем, детей нет. Живёт одна. Нашли её сегодня ночью, часа в два, в подсобке старого склада у железки. Случайно, охранник услышал шум. У меня внутри похолодело. — Склад? — переспросила я. — Это он же... — Да, — кивнул Валера. — Почерк тот же. Боков резко выдохнул сквозь зубы. — Сука... Шо она там забыла на ночь глядя? — Что с ней? — спросила я, уже заранее зная, что ответ не понравится. — Состояние тяжёлое, но стабильное. — Козырев говорил ровно, по делу. — Множественные гематомы, следы изнасилования, по крайней мере секс у них точно был. Перелом двух рёбер, сотрясение тяжёлой степени. Есть следы удушения — руками, не предметом. Гипоксия была, но недолгая. Если бы на пару минут позже — не вытащили бы. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Перед глазами на секунду вспыхнула картинка — тёмное помещение, чужие руки на горле. Боков шагнул ближе. — Он чё, не добил её? — Не успел, — коротко ответил Валера. — Охранник спугнул. Он убежал через запасной выход. — Ебучий ублюдок... — прошипел Боков. — Где она щас? — В реанимации. В сознание не приходила. Врачи говорят — ближайшие сутки трогать нельзя. Слишком высокий риск отёка мозга. — То есть поговорить с ней нельзя, — сказала я. — Пока нет, — подтвердил Козырев. — Максимум — завтра, если очнётся. Боков ударил ладонью по стене. Глухо, без крика. — Значит, Морозов чист, — сказал он уже тише. — Да, — кивнул Валера. — Окончательно. Между нами повисла пауза. Я видела, как Боков сжимает челюсть. Как в нём борются злость, вина и что-то ещё — более тёмное, личное. Он не смотрел на меня, но я знала: он думает о том же, о чём и я. — Есть что-нибудь ещё? — спросила я. — Есть, — Валера понизил голос. — На месте нашли следы ботинок. Другие. Не те, что у Морозова. Размер слегка больше. И... — он замялся. — Судя по всему, он понял, что мы дышим ему в спину. Боков медленно повернулся ко мне. Взгляд тяжёлый, тёмный. — Я ж говорил... он блять, не понял, он сам сделал так, шо мы ему в спину дышим. — начал он и осёкся. Я подняла на него глаза. — Нет, Жень. Ты не говорил. Ты не слушал. Он сжал губы, но промолчал. — Ладно, — вмешался Козырев. — Сейчас главное — она жива. Это наш шанс. Как только очнётся, будем брать показания. Катя, ты... — Я с ней поговорю, — сказала я сразу. — Когда можно будет. Боков дёрнулся. — Катя, может не ты... — начал он. Я повернулась к нему спокойно. Слишком спокойно. — Я поговорю. — коротко. Он посмотрел на меня долго, тяжело. Хотел что-то сказать — я видела. Но проглотил. — Ладно, — буркнул он. — Тока аккуратно. Поняла? Я кивнула. Боков резко усмехнулся. Коротко, без радости. — А, это... — он провёл рукой по лицу, будто стирая с себя что-то липкое. — Забыл сказать, да. Он шагнул к окну, уткнулся лбом в холодное стекло. Потом вдруг резко развернулся и ударил кулаком в стену. Глухо, слишком близко к голове. — Блять! Блять! Блять! — Женя! — я дёрнулась к нему. — Ты что творишь?! — Нормально, — отрезал он, не глядя. — Не истери. Козырев нахмурился. — Ты сейчас либо говоришь, либо я сам из тебя вытаскивать буду. Что случилось? Боков тяжело выдохнул. Грудь ходила ходуном. — Записка, — сказал он наконец. — Он мне записку под дверь закинул. Я почувствовала, как у меня внутри что-то провалилось. — Какая ещё записка? — медленно спросила я. Он посмотрел на меня. Взгляд — тёмный, злой, и в нём было... нечто большее, чем ярость. — Обычная, знаешь как в фильмах о детективах. Козырев выпрямился. — Ты охуел сейчас шутить? — Я не шучу, Валер, — Боков криво усмехнулся. — Я вообще сегодня нихуя не шучу! Он сунул руку в карман куртки, смял что-то пальцами, но доставать не стал. — Бумажка дерьмовая, буквы вырезаны с газет, с журналов, как блять в дешёвом фильме. Мы молчали. — «У тебя не получится её защитить. Она всё равно никогда не станет твоей. Я заберу её очень скоро.». — Слова повисли в воздухе, как удар. — Что?.. — выдохнула я. Козырев выругался сквозь зубы. — Сука... — Вот именно, — кивнул Боков. — Сука. — он сглотнул. — Жень, ты... — он перебил меня. — Катя, — глухо сказал он. — Он слишком много знает. И эта баба на складе — это не случайность. Это сообщение, а эта ёбаная писулька, шо б меня из себя вывести. Шо б помнил, где я, а где он. — Подожди, — вмешался Козырев. — Ты хочешь сказать, что он вышел на тебя лично? — Я не «хочу сказать», Валера. Я говорю, — Боков снова сжал кулаки. — Он меня щупает. Проверяет, смотрит, как я дёрнусь и в какую сторону. Я вдруг всё поняла. Его лицо — серое, напряжённое, слишком живое. — Поэтому ты пришёл ко мне... — тихо сказала я. Он опустил взгляд. Молчал секунду, другую. — Да, — коротко. — Поэтому. — Женя... — я не знала, что сказать. — Ты должен был сказать сразу. — И что? — резко вскинулся он. — Напугать тебя? Спрятать? Сделать вид, что всё под контролем, когда нихуя не под контролем?! Он снова ударил в стену, сильнее. Кожа на костяшках лопнула. — Я не подумал, понимаешь?! — голос сорвался. — Я просто... я не мог оставить тебя одну, блять! Козырев шагнул между нами. — Спокойно. Сейчас не время ломать себя. — А когда время, Валер?! — Боков почти крикнул. — Когда он её убьёт?! Я тебе чё блять, я его завалю и ждать нихуя не собираюсь. Я стояла, чувствуя, как по спине ползёт холод. Козырев прочистил горло, возвращая всех в реальность. — Ладно. Значит так, ждём, когда она очнётся. Работаем аккуратно. Он уже слишком близко, чтобы мы ошиблись. — Ты от меня не отходишь, поняла? Даже в туалет. — обратился Боков ко мне. — Поняла, не ори только. Боков кивнул, но я видела — внутри он уже там, рядом с этим ублюдком. И держит его за горло. Пока — только в голове. Подъезд встретил нас глухой тишиной и запахом пыли. Я шла впереди, машинально доставая ключи, а спиной чувствовала его присутствие — тяжёлое, напряжённое, как будто он шёл не рядом, а внутри меня. Мне хотелось быстрее открыть дверь. И одновременно — чтобы этот момент не заканчивался. Ключ дрогнул в пальцах, не сразу попал в замок. — Кать... — его голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал перед этим. Я замерла, не обернулась сразу. Сердце стукнуло слишком громко. — Что? — спросила я спокойно. Слишком спокойно для того, как меня трясло. — Ты ща домой зайдёшь... и всё, — он хмыкнул. — А у меня башка так и не встала на место. Я повернулась к нему. Он стоял чуть поодаль, руки в карманах брюк, плечи напряжены. Смотрел не в упор — будто боялся. — Жень, — я выдохнула. — Мы оба не в состоянии сейчас что-то решать. — Да я не про решать, — резко. — Я про то, шо ты была права. Это выбило меня сильнее, чем любые его прикосновения. — Ты про Морозова? — Про всё, блять, — он зло усмехнулся и тут же сжал челюсть. — Я ж как танк. Если попёр – всё, пиздец. А ты... ты говорила. Я тока слышать не хотел. Он отвернулся, шагнул к стене и коротко стукнул по ней кулаком. Не сильно — больше от бессилия, чем от злости. — Меня бесит, что я тебя не послушал, — глухо. — Ещё больше бесит, что ты из-за этого могла пострадать. Я сделала шаг к нему. Остановилась в полуметре. Не коснулась. — Я в порядке, Жень. — Пока, — бросил он. Потом посмотрел на меня так, что внутри всё сжалось. — И мне этого мало. В этом взгляде не было угрозы. Был страх. Голый, злой, неукротимый. — Я ночью... — он запнулся, резко выдохнул. — Я когда к тебе прибежал, я не думал. Вообще, если б тебя не было... я б нахуй всё разнёс. Я сглотнула. Теперь всё стало на свои места. Его руки, его поцелуй, его безумный взгляд — не давление, а паника. — Ты меня напугал, — честно сказала я. — Но я... я поняла почему. Он усмехнулся криво. — А я вот нихера не понял, — шаг ближе. — Ты меня отталкиваешь, а потом смотришь так, шо я сам не знаю, чё делать. Между нами осталось совсем мало воздуха. — Потому что я боюсь, Жень, — тихо. — Я не хочу придумать себе то, чего нет. Нужно ли это тебе вообще, да нам обоим... Боюсь, что ты пытаешься забыться во мне и всё. Он замолчал. Долго смотрел. Потом медленно кивнул. — Ладно, — выдохнул. — Раз так. Он сделал шаг назад. Намеренно, через силу. — Я ща уйду. Шоб не наговорить хуйни. Но ты знай — я рядом. Всегда. И если кто-то, блять, к тебе сунется... — он сжал кулак. — Я его раньше найду. Я кивнула. В горле стоял ком. — Береги себя, Жень. Он усмехнулся, устало, по-настоящему. — Постараюсь, но не обещаю. Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. Я смотрела ему вслед, пока шаги не стихли. Потом закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось, как сумасшедшее. — Ты опасен, Боков... — прошептала я в пустоту. — Но как же, чёрт возьми, с тобой спокойно. И это пугало сильнее всего. Следующий день начался так, будто вселенная решила добить. На работу меня привез работник милиции. Я вошла в отдел уверенно, почти вызывающе — юбка до середины бедра, каблуки, белая рубашка. Не ради кого-то, ради себя. Хотелось хоть на день не быть функцией, следователем, делом, жертвой. Хотелось быть женщиной. Я не знала, что это будет ошибкой. — Ого... — протянула Настя где-то за спиной. — С утра пораньше, и уже в таком виде? Я не обернулась. — Доброе утро, — спокойно. — Ну да, конечно... — она прошла рядом, держа в руках стакан кофе. — У нас тут, знаешь ли, работа, а не подиум. — Это ты сейчас мне? — я остановилась. Она фальшиво улыбнулась. — Да нет, что ты. Просто удивляюсь. Некоторые предпочитают карьеру, а некоторые... другие методы. И в этот момент чистая «случайность» случилась. — Ой! — завопила Настя. Я вскрикнула, чувствуя, как что-то жгучее растекается по груди и животу. Белая рубашка мгновенно потемнела, пропиталась кофе, прилипла к коже и стала предательски прозрачной. Чёрный лифчик под ней был виден так отчётливо, что меня передёрнуло. — Блять! — вырвалось само собой. Я стиснула зубы, посмотрела вниз... даже юбка в облипку, обтянула ещё сильнее. — Ты охренела?! — сорвалось с губ. — Я же случайно, — Настя сделала шаг назад, но глаза... глаза блестели слишком удовлетворённо. — Надо же, как неудобно вышло. Особенно перед... начальством. Вот тут я всё поняла. — Ты специально, — тихо. — Не придумывай, — пожала плечами. — Просто некоторые любят внимание Евгения Афанасьевича больше, чем рабочую этику. Я сжала пальцы в кулак. Сердце колотилось. — Следи за языком. — А то что? — она наклонилась ближе. — Он тебя защитит? Я развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. Потому что если бы осталась — врезала бы. В кабинете было тихо. Козырев и Боков сидели за столом, читал материалы. Я вошла, хлопнула дверью чуть сильнее, чем нужно. — Даже ничего не говорите, — сразу предупредила я, заметив, как Валера и Боков синхронно открыли рты. Оба уставились на меня так, будто я вошла голой, хотя верх так и выглядел в данный момент. — Доброе утро, Кать, — Козырев с трудом сдерживал смех. Я попыталась оттянуть мокрую блузку от кожи — безуспешно. Руки дрожали. — Да какое, к чёрту, доброе? — взорвалась я. — Ты посмотри на меня! Мало того, что ошпарилась, так ещё и переодеться не во что. Просто охуительное начало дня! Они уже ржали. Открыто. Без стыда. И, чёрт возьми, даже мне стало смешно. — Это кто тя так сильно любит, птичка? — Боков спросил сквозь сигарету, прищурившись. Он подошёл ближе, взгляд скользнул по мне — без стыда, без фильтра. Застрял. — Не поверишь, — фыркнула я. — Настя. Рука у неё видите-ли дрогнула и облила меня своим чёртовым кофе. Он приподнял бровь. — А-а, — протянул он. — Ну всё понятно. Повернулся к двери, но я резко сказала: — Жень, не надо. Он замер. Медленно обернулся. — Не надо чё? — тихо. Опасно тихо. — Делать из этого... — я запнулась. — Не делай ничего. — Кофе, короче, не предлагаю, — вставил Валера. — У тебя уже есть. — Напилась, спасибо, — я закатила глаза. — Только вот как мне так весь день ходить — загадка. Хотя да, смешно. Спасибо хоть юбку чёрную надела. Боков молча, подошёл к своему шкафчику, открыл его и кинул в меня какой-то предмет. Я поймала машинально. И замерла. Его рубашка, та самая тёмно-бордовая, которая сидела на нём просто преступно хорошо. Я усмехнулась криво. — Символично. — Иди переоденься, — сказал он. — А то сегодня весь мужской коллектив работать не сможет. Мне такое нахер не надо. — Я думала, это твоя любимая, — пробормотала я, сжимая ткань в руках. — Так и есть. Чеши уже. — А ты тоже работать не сможешь? — вкинула я, смеясь, он резко повернулся в мою сторону и кажется запустил в меня чем-то со стола, но я закрыла дверь в последний момент. И ретировалась в туалет, чувствуя, как внутри всё снова начинает путаться. Встала у раковины, расстегнула и сняла испорченную рубашку — та тут же полетела в мусорку. Пятно въелось намертво. Стирать было бессмысленно. Я намочила платок и стала стирать липкость с кожи — с живота, с груди. Кофе был сладкий, мерзкий, и ощущение от него только усиливало головную боль. Тугая причёска тянула кожу, раздражала. Я выдохнула, надела рубашку Бокова... и застыла. Она была огромной. Длина почти полностью закрывала юбку. В рукавах поместилась бы ещё часть моей руки. Плечи — чужие, широкие. Но... это было лучше, чем ничего. Я застегнула её на все пуговицы, заправила в юбку, закатала рукава — так, как он это делал. Посмотрела в зеркало и поморщилась. Слишком странно. Слишком... не я. Я расстегнула пару верхних пуговиц — и сразу стало легче. Вырез открылся, край лифчика был виден, но образ вдруг стал живым и настоящим. Запах накрыл мгновенно. Его запах. Он бил по чувствам так, что у меня закружилась голова. Я вдохнула глубже, закрыв глаза. — Дура... — прошептала я. В последнюю секунду вытащила несколько шпилек из пучка — и волосы рассыпались по плечам, тяжёлые, длинные, до поясницы. Я вдруг вспомнила, как красиво мне с распущенными волосами. И как давно я себе это запрещала, не по уставу, да и они мешают работать обычно. — Гори оно всё огнём, всё равно помру не сегодня, так завтра. — сказала я отражению. И вышла, стуча каблуками по кафелю чуть громче, чем обычно. Я вошла в кабинет молча. Так было проще. Так — безопаснее. Словно если не произносить ни слова, ничего лишнего и не произойдёт. Я даже поймала себя на мысли, что мне... комфортно. И ещё на одной — совсем уж опасной: мне идут его рубашки. Я сразу прошла к своему столу, не глядя ни на Валеру, ни на Бокова, будто их там вообще не было. Села, разложила бумаги, закурила — движения отработанные, почти механические. Зато он смотрел. Не просто смотрел — прожигал. Боков даже пожалел о своём решении. Потому что теперь совершенно не понимал, как держать себя в руках. Эта рубашка шла ей до одурения. Она была велика — и именно в этом была вся беда. Катя закатала рукава так же, как делал он сам, расстегнула верхние пуговицы, и в вырезе беззастенчиво мелькал чёртов кружевной лифчик. Сука... Он бы отдал ей все свои рубашки. Все до одной. Только чтобы видеть её такой — нежной, домашней, соблазнительной. От этой мысли в штанах стало тесно, как никогда, и Боков мысленно выругался — на себя, на утро, на весь этот проклятый отдел. Я открыла папку, стараясь собрать голову в кучу, втиснуться обратно в работу. Закинула ногу на ногу — привычный жест, даже не задумавшись. И Бокову физически поплохело. Её блядские ноги. Юбка не была короткой — обычная, рабочая. Но сейчас она казалась ему самым красивым преступлением в мире. Он смотрел и думал, что Соколовская — самая умная, самая упрямая и самая соблазнительная женщина из всех, кого он знал. И это было крайне некстати. Мысли в голове начали срываться, раздражение поднималось волной. — Вот, Валер, я заполнила, Морозова можно отпускать. — я протянулась ложась слегка на стол, чтобы дотянуться до Козырева и отдать ему бумажку. — Пиздец... — выдохнул Боков, не как ругательство, а как приговор самому себе. Он резко отвернулся, провёл рукой по затылку. — Сейчас вернусь, пару минут. — Валера вскочил и ушёл. — Я жалею, шо она у меня там висела, — глухо. — Почему? — спросила я почти шёпотом. Он усмехнулся, не глядя. — Потому что теперь я не могу нормально думать. Ты выглядишь так, шо меня шатает. Потому что я, блять, смотрю и понимаю – готов тебе все свои рубашки отдать, тока шоб ты так выглядела. Я молчала. Сердце колотилось в горле. Боков смотрел на меня. Взгляд тёмный, тяжёлый, почти болезненный. — Это не игра, Кать, — тихо. — И не метод что-то заглушить. И если ты думаешь, шо это мне легко... то ты нихера не понимаешь. Я кивнула. Потому что чувствовала то же самое. — Ладно, работай давай, — выдохнул он. — Пока я ещё держусь.