Погрешность

«Последователь Лиги злодеев – сын героя номер один. Кто бы мог подумать? Это звучит настолько иронично, что даже смешно». «Я до последнего не могла поверить словам Даби, пока Старатель не подтвердил всё сам, в прямом эфире. Лучше бы он солгал. Мне действительно страшно за своё будущее. Если даже такие семьи – ложь, то во что вообще можно верить?» «Безусловно, эта история трагична, и Старателя нельзя оправдать за то, что он сделал. Но ведь это было в прошлом! Люди совершают ошибки – это нормально. Сейчас он наша единственная опора. Мы не имеем права отвернуться от него».        «Бедный Тоя… Мне искренне жаль, что ему пришлось пережить такое. Красивый, сильный и такой сломанный по вине собственного отца. Старателя нельзя простить. Никогда». «Я разочарована. То, как Старатель поступил со своей семьёй, – чудовищно. Мне жаль их всех. И совсем неудивительно, что Даби выбрал сторону зла. Видно же: из него мог бы получиться великий герой. Во всём виноват Старатель». «Я был фанатом Старателя много лет. Но после этого… вера в него, да и в героев вообще, треснула. Если они не могут защитить собственных детей – как они защитят нас?» «Как можно презирать Старателя, когда он спас тысячи жизней?! Каким бы ни было прошлое Даби, сейчас он зашёл слишком далеко. Погибло слишком много людей. Он и остальные злодеи обязаны понести наказание за свои злодеяния!» «И как теперь надеяться на героя, который не смог защитить даже свою семью?»        Комментарии обновлялись почти без пауз. Ленты социальных сетей переполнялись реакциями так, словно обсуждали не чужую жизнь и не реальную трагедию. Видеообращение Даби стало точкой, после которой привычная картина начала трескаться. Образ героев – выверенный, удобный, почти мифический – перестал держаться. Впервые о них говорили не как о символах или идеалах, а как о людях, чьи решения имели последствия, чьи ошибки не исчезали за громкими титулами. Вместо плакатных образов на поверхность вышло то, что обычно предпочитали не замечать: сломанные семьи, давление ожиданий, страхи и насилие, прикрытые словами о долге и справедливости.       Даби.       Тойя Тодороки.       Старший сын героя номер один.       Член Лиги злодеев.       Убийца.       Жертва.       Эти слова теперь существовали рядом, в одной строке, и общество не могло решить, какое из них важнее.       СМИ вгрызлись в прошлое Старателя с жадностью. Архивы, старые интервью, отчёты о миссиях, анонимные свидетельства – всё вытаскивалось наружу, анализировалось, перекраивалось и подавалось под разными углами. Одни каналы называли происходящее трагедией одной семьи, другие – доказательством гнилости всей геройской системы. Чем больше информации появлялось, тем меньше оставалось пространства для тишины и осмысления.       – Мию, выходи скорее, нужна помощь!       Я вздрогнула и только тогда поняла, что всё это время бессмысленно пялюсь в экран телефона. Оставшиеся пятнадцать минут перерыва вылетели из головы. Я резко вскочила, торопливо поправила рабочую форму, сунула телефон в сумку и почти бегом вышла из тесной коллективной комнаты.       В зале кафе было полутемно – дневной свет пробивался сквозь окна, но его перебивал холодный голубоватый отблеск телевизора в углу. Сора стояла у стойки, опираясь локтем на столешницу, чуть наклонившись вперёд, как будто спорила с экраном. Рядом с ней Юи держала кружку с кофе обеими руками. Обе смотрели в одну точку.       – Ну а что, – протянула Юи, не отрывая взгляда от телевизора, продолжая разговор, начатый ещё до моего появления. – Люди же не просто так это обсуждают. Это громко. Скандально. Почти как сериал… только по-настоящему.       – Вот именно, – отрезала Сора. – По-настоящему. А вы, – она махнула рукой в сторону Юи, не глядя на неё, – воспринимаете всё как картинку. Как шоу. – цокнула языком и, не оборачиваясь, бросила: – Мию, протри пятый столик.       – Хорошо.       Я прошла мимо них, стараясь не смотреть на экран, зашла на кухню, быстро намочила тряпку под краном и вернулась в зал. Пока я наклонилась и начала вытирать, разговор продолжился у меня за спиной.       – А что я должна делать? – Юи пожала плечами, кофе тихо плеснулся в кружке. – Рыдать? Я его не знаю. Он меня – тоже. Я просто… смотрю.       Сора фыркнула, отвернувшись к телевизору, где диктор уже сменил интонацию.       – «Трагическая судьба», – передразнила она, скривившись. – Сейчас каждому убийце трагедию найдут. Главное – подать красиво.       Я провела тряпкой по столу ещё раз и машинально подняла глаза. На экране сменились кадры: старые фотографии семьи Тодороки, сделанные ещё тогда, когда Тойя был ребёнком. Улыбки, аккуратные позы, слишком правильные лица. Детские улыбки, выверенные позы, спокойные лица, словно привыкшие к камере.       – Смотрите, – оживилась Юи и чуть подалась вперёд. – Вон он, маленький… такой милый.       – Все дети милые, – сухо отозвалась Сора. – Пока им в голову не начинают вбивать всякую чушь.       – Или пока их не ломают, – тихо сказала Юи, уже менее уверенно.       Она замолчала, словно сама испугалась сказанного, и прикусила губу. Сора бросила на неё короткий, внимательный взгляд.       – Ты это сейчас в защиту его говоришь?       – Я… нет, – Юи замялась, опуская взгляд на кружку. – Я просто думаю, что, может, если бы всё сложилось иначе…       – «Если бы», – перебила Сора. – Самое бесполезное. Люди всегда выбирают сами. Никто не заставлял его жечь людей.       – Всё равно странно, – не унималась Юи. – Он же сын героя. Типа… пример для подражания. А вышло вот так. Это ведь страшно. Если герои не идеальны, то во что верить?       Сора поджала губы, задумчиво постучала пальцем по стойке.       – Верить надо делам, а не красивым словам. Подрастешь – поймешь, – сказала она твёрдо. – Герои такие же люди. Слабые. Грубые. Иногда жестокие. Просто в костюмах и с причудами.       – Но разве это не ответственность? – осторожно, почти с робким любопытством, спросила Юи. – Если у тебя есть сила, ты должен защищать. Для этого и рождаются люди с причудами.       – Да, ответственность есть. Но не все и не всегда могут её выдерживать. К примеру, как наш президент, который все проблемы взвалил на плечи героев. Или вот ты, например, часто отлыниваешь от работы. А работа ведь тоже ответственность, не правда ли?       – Я не отлыниваю! – Юи прикусила губу и обвела взглядом столы. – Это просто… это ты приходишь в тот момент, когда я телефон в руки беру, чтобы время посмотреть.       – Ну-ну, – фыркнула Сора. – Радуйся, что я не рассказываю об этом руководителю. А то он бы немедленно уволил тебя.       – Это не смешно, – пробормотала девушка.       – В общем, – продолжила Сора, смягчив тон, но всё так же твёрдо, – хочу, чтобы ты поняла: никто не застрахован. Даже герои. Даже дети героев. Всё может пойти наперекосяк.       Я закончила протирать столик, аккуратно сложила тряпку и выпрямилась. Телевизор продолжал бубнить, выдавая очередную порцию чужих признаний и сенсационных заголовков.       – Мию, – вдруг окликнула Сора. – Чего застыла? Клиенты сейчас придут, шевелись.       – Да, – коротко ответила я.       Я глубоко вдохнула, подставила ладони к подносу с чашками и пошагала через зал. За спиной разговор продолжался, но я уже не вслушивалась.       Заявление Даби действительно поставило всех на уши. Я слышала разговоры повсюду – в университете, в транспорте, в очередях, в кафе, где работала. Всё чаще звучало мнение, что Лига злодеев – не монстры, а результат самого геройского общества, перемоловшего слабых, неудобных и сломанных. Кто-то впервые вслух говорил о насилии внутри геройских семей, о давлении, культе силы и рейтингов. Появились сторонники. Последователи. Люди, открыто сочувствующие Лиге. Социальные сети заполнились нарезками из видеообращения Даби, анализами его слов, эмоциональными реакциями, фанатскими артами, монтажами под музыку. Создавались целые сообщества, фанбазы, боготворящие его, оправдывающие, жалеющие, превращающие его историю в символ протеста. Но были и другие изменения, менее заметные, но куда более тревожные. В новостях всё чаще говорили о пересмотре геройских лицензий. Об усилении контроля. О проверках, расследованиях, временных отстранениях. Герои начали исчезать с экранов – не погибать, а уходить в тень, теряя доверие общества. Люди больше не смотрели на них с прежним восторгом: в их взглядах появилось сомнение. Иногда – страх. Иногда – откровенная враждебность. На улицах стали чаще возникать стихийные митинги. Люди собирались маленькими группами и большими толпами, выкрикивая лозунги, споря между собой, сталкиваясь взглядами и иногда кулаками. Кто-то требовал немедленных реформ, призывал пересмотреть систему лицензий и ответственности героев. Кто-то требовал закрыть агентства, считая их инструментом коррупции и несправедливости. А третьи, наоборот, кричали о предательстве, о том, что нужен порядок и жёсткая рука, ведь президент страны, переложив всю ответственность на председателя Комиссии по делам общественной безопасности Героев, фактически оставил людей один на один с хаосом.       Общество раскололось, и трещина проходила не где-то на страницах газет или в телевизионных репортажах, а прямо между соседями, одногруппниками, коллегами и случайными собеседниками. Каждый спор мог перерасти в ссору, каждое обсуждение – в молчаливое отчуждение. Мир, который раньше казался привычным и безопасным, теперь ощущался как хрупкая конструкция, готовая развалиться от одного неверного слова и действия.       И всё же, находясь внутри кафе, за стойкой, среди запаха кофе и звона посуды, мне казалось, что ничего не происходит. Мир за дверью менялся слишком быстро, но здесь время словно застывало. Пока герои сражались со злодеями, а злодеи рушили образ героев, нам, обычным людям, оставалось лишь наблюдать, слушать и обсуждать.       Если представить мою жизнь в формате манги, я без колебаний отнесла бы себя ко второстепенным персонажам – а скорее даже к третьестепенным. К тем, чьё присутствие необходимо лишь для заполнения пространства между ключевыми фигурами сюжета. Не к тем, у кого есть собственная линия, развитие или значимые повороты, а к тем, кто просто существует в кадре, чтобы сцена не выглядела пустой.       В мире, где судьбы измеряются силой причуд, это ощущение особенно отчётливо. Чем ярче способности окружающих, тем прозрачнее становишься ты сам. На фоне людей, чьи имена однажды появляются в новостях, в рейтингах героев или хотя бы в школьных слухах, я всегда оставалась частью фона – без повода, чтобы задержать на себе взгляд.       Причём это чувство распространяется не только на жизни других – даже в собственной я ощущаю себя чем-то вроде фонового персонажа. Как будто моя роль изначально сводилась к тому, чтобы занять небольшой участок общего полотна, не привлекая внимания. Словно мой образ был прописан по самому стандартному шаблону, да ещё и поверхностно: автор наметил контуры, поместил меня в историю и сразу переключился на тех, кто действительно важен – на тех, у кого есть сила, потенциал и право быть замеченными. Иногда мне кажется, что я не управляю ни собой, ни происходящим, а лишь следую заранее заданному маршруту, где все повороты уже давно определены.       В семье…       Мои родители были обычными людьми без причуд – такими же неприметными, как и их жизнь. Большую часть времени они оставались погружёнными в собственные заботы. Оба эмоционально отстранённые, постоянно находившиеся в состоянии апатии и подавленности, каждый жил в основном своими переживаниями.       Я почти не помню, как жила до пяти лет: родители редко бывали дома в бодром состоянии, и всё, что сохранилось в памяти, – обрывки голода и пустые полки на кухне.       Родительские собрания они часто пропускали, даже в те периоды, когда не работали. Мне не покупали игрушек с символикой героев, не записывали в секции, где детей подготавливали к появлению причуд и учили их контролировать, не помогали с уроками. Одежда появлялась раз в несколько месяцев, выбиралась без моего участия и служила ещё год-два; до тех пор, пока я не вырастала из неё. Телефон появился лишь ближе к шестнадцати годам – подержанный, купленный у соседки. В целом можно сказать, что моё развитие и будущее никого по-настоящему не интересовали.       В учёбе…       В учёбе я никогда не была сильна. Училась на средний балл – не становясь ни лучшей, ни худшей ни по одному из предметов. Но этот «серединный» результат давался мне дорогой ценой. За ним стояли постоянное напряжение, бессонные вечера и страх оказаться в самом конце списка. Я боялась быть худшей – не из-за оценок как таковых, а из-за ощущения, что тогда мне не за что будет зацепиться вовсе.       В школе я почти всегда сидела в глубине класса, ближе к стене, стараясь слиться с фоном. На общих фотографиях я оказывалась сбоку, зачастую заслонённая одноклассниками, а иногда и вовсе не попадала в кадр. У большинства из них проявились причуды. Кто-то выделялся физической силой, кто-то – зрелищностью способностей, кто-то с уверенностью говорил о поступлении в геройские школы. Разговоры постоянно вращались вокруг тренировок, лицензий, рейтингов и будущей карьеры. Для них это было естественно – обсуждать свои возможности и перспективы, – для меня же эти темы оставались чем-то далёким и недостижимым.       В университете многое изменилось лишь внешне. Я поступила на факультет социального менеджмента, где людей с причудами было меньше, однако почти каждый из однокурсников всё равно к чему-то стремился. Кто-то был вовлечён в проекты, кто-то совмещал учёбу со стажировками, кто-то работал помощником в агентствах, кто-то уже видел своё место в системе. Но одно оставалось неизменным: я так и не смогла найти общий язык ни с кем.       Я была слишком зажатой, неинициативной и, откровенно говоря, неинтересной. Отсутствие причуды и каких-либо увлечений окончательно отделяло меня от остальных, превращая в молчаливого наблюдателя. Каждое утро учёба вызывала лёгкую дрожь – это было место, где я снова и снова сталкивалась с ощущением собственной незначительности на фоне ярких, одарённых сверстников. Рядом с ними я чувствовала себя лишней, словно человеком, случайно попавшим в историю, к которой он не имеет отношения.       В работе…       Здесь я была похожа на робота, беспрекословно выполняющего свои обязанности и любые просьбы коллег. Я устроилась в кафе из-за необходимости – нужно было выплачивать образовательный кредит, и работа стала единственным стабильным способом держаться на плаву. Здесь я работаю уже четыре года вечерней официанткой, но на практике часто подменяю других – выхожу и на дневные, и на вечерние смены. Иногда ради этого приходилось пропускать пары в университете. Я подстраховывала коллег, когда они задерживались после обеда, опаздывали или не могли выйти вовсе. Нередко брала на себя чужую работу – даже в те дни, когда сама была сильно перегружена.       Я не спорила и не отказывалась. Это стало чем-то привычным, почти естественным – и для меня, и для окружающих.       У коллег почти у каждого находились истории: смешные, нелепые, абсурдные случаи с посетителями, которые потом ещё долго обсуждались в подсобке. Мне же было нечего рассказать. Со мной ничего подобного не происходило. Новенькие быстро находили общий язык с коллективом, легко вливались в разговоры, заводили приятельские отношения. Я же даже спустя четыре года так и не смогла ни с кем по-настоящему сблизиться – ни завести дружбу, ни просто спокойно поговорить о чём-то, не связанном с работой.       В обществе…       На улице я почти не существую. В городе, где герои и злодеи регулярно превращают целые кварталы в поле боя, обычные люди быстро становятся статистикой – строчками в новостных сводках, цифрами в отчётах о пострадавших. В этом потоке разрушений и громких имён на нас редко обращают внимание, если только мы не мешаем или не оказываемся не в том месте и не в то время.       Иногда меня всё же замечали, но почти никогда по хорошему поводу. В толпе меня могли толкнуть, пройтись плечом, не извиняясь, будто я была чем-то неодушевлённым. Порой на меня повышали голос или позволяли себе резкость; чаще всего это были люди пенсионного возраста. Я молчала, делала вид, что не слышу, и шла дальше, стараясь не задерживаться взглядом ни на ком.       Бывали и другие, особенно неприятные моменты. Иногда ко мне подходили блогеры или журналисты – чаще всего в те дни, когда я оказывалась рядом с местами очередных столкновений героев с преступниками. Они искали эмоции, живую реакцию, «человеческое лицо» трагедии. Камера ловила мой растерянный взгляд, опущенные глаза, застывшую фигуру на фоне дыма, обломков и разрушенных фасадов. Я не успевала ни отойти, ни отказаться. Позже меня накрывал странный, липкий стыд. Я снова и снова прокручивала эти кадры в голове, представляя, как нелепо и беспомощно выгляжу со стороны, как легко мою растерянность превращают в чужой контент.       Я всегда была никем.       Не в резком или оскорбительном смысле, а в тихом, почти незаметном. Как незначительный штрих на общем полотне – такой, который можно стереть или заменить другим, не нарушив ни композицию, ни общий смысл изображения. Моё присутствие никогда не казалось необходимым, а отсутствие – ощутимым.       Я существовала как человек без определённого места, без устойчивого права на собственный голос и без внутренней уверенности в том, что моё существование вообще имеет значение.       Никогда не возникало ощущения, что для кого-то действительно важно, о чём я думаю и чего хочу. Будто само существование моих мыслей и желаний не имеет никакой ценности – ни для окружающих, ни, со временем, для меня самой. У меня нет хобби, нет дела, которое по-настоящему увлекало бы или вызывало интерес. Я не учусь хорошо, но и не проваливаюсь – застряла где-то посередине, не выделяясь ни в чём. У меня нет склонности к какой-либо сфере, нет мечты о будущем, нет даже приблизительного образа того, кем я могла бы стать. Я почти не слушаю музыку – она проходит мимо, не задевая. Фильмы, которые я смотрела, комиксы и книги, которые читала, не остаются в памяти: ни образами, ни чувствами, ни мыслями. Они не трогают душу, не вызывают отклика, не оставляют после себя ничего, кроме ощущения потраченного времени.       Со временем, когда я начала осознавать всю свою бессмысленность, это привело к странному чувству пустоты. Я даже не уверена, существует ли у меня собственное мнение. Я не всегда понимаю, хочу ли его выражать – и более того, хочу ли я вообще чего-либо. Эти вопросы рождаются не из внутреннего конфликта, а из отсутствия ответов, которых у меня никогда не было.        Я не могу с уверенностью сказать, что меня по-настоящему расстраивает осознание собственной неприметности и незначимости. Возможно, потому что я просто не знаю другого состояния. За все свои двадцать два года я ни разу не переживала опыта важности, нужности или заметности и потому не до конца понимаю, чего именно лишена. При этом меня нельзя назвать человеком, которого намеренно заставляли молчать или сознательно подавляли; это была естественная среда моей жизни, в которой я выросла и которую никогда не воспринимала как нечто необычное. Потому это ощущение – не боль в привычном смысле, а спокойная, почти отстранённая констатация факта.       И всё же, чем глубже я пытаюсь осмыслить это состояние, тем отчётливее появляется ощущение, будто меня вовсе не существует. Не физически – а в каком-то более существенном, человеческом смысле. Моё состояние похоже на непрерывное пребывание в паузе: герои спасают мир, злодеи его разрушают, время движется вперёд, а я остаюсь где-то рядом со своей жизнью, так и не войдя в неё по-настоящему.

***

      Сегодняшний день ничем не отличался от сотен таких же. После трёх пар я выскочила из лекционного корпуса и зашагала к остановке маршрутки. Я смотрела в окно, где дома мелькали всё реже – район заканчивался, на горизонте показалась вывеска «Coffee & Co». К шести вечера я уже была у входа: за витринными стёклами тихо горел неоновый логотип, лёгкая подсветка отражалась в мокром асфальте.       Внутри свет был приглушён: парящие в воздухе мелодии джаза и тихий звон фарфора создавали уют. У входа в зал – стойка, за ней Сора с рабочим планшетом в руках, полагаю, проверяет отчеты. Посетителей было немного, и всех их обслуживали Юи и Акане. У дальнего столика сидели двое молодых парней – оттуда то и дело доносились громкие смешки, свист и нарочито громкие комментарии в сторону девушек. Юи и Акане на это реагировали привычно: тихо хихикали, смущённо переглядывались и старались не смотреть в сторону парней.       Я зашла в крошечную комнату для персонала, сняла накидку, быстро натянула фирменный фартук. Освободив руки, собрала волосы в тугой пучок, затем продезинфицировала ладони антисептиком.       Дверь почти сразу распахнулась, и внутрь с тяжелым выдохнув шагнула Юи, на ходу стягивая с себя рабочий фартук. Далее краюшками пальцев поправляя ресницы. Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но она опередила меня:       – Мию, отнеси, пожалуйста, заказ за третий столик. У меня через минуту смена кончается, а я не успеваю, – протянула она, устало закрыв веки.       Она уже тянулась к своей сумке, стоявшей у шкафчика.       – Конечно, – кивнула я и уже направлялась к выходу.       В тот же момент дверь распахнулась снова – на этот раз резко. Акане с тихим визгом буквально влетела в комнату и налетела на Юи, заставив ту удивлённо обернуться.       – Юи, представляешь, один из студентов за первым столиком попросил мой номер! А второй – твой!       – Что?! – Юи распахнула глаза. – Да ты шутишь… Офигеть! Быстрее, рассказывай! Что ты им ответила? А они что сказали?       В следующие секунды они обе восторженно запищали, перебивая друг друга, возбуждённо размахивая руками.       Если Юи и Акане сейчас обе здесь, значит в зале не осталось ни одного официанта. А если Сора выйдет из своего кабинета и увидит это – скандала не избежать. Она не терпела подобного и умела читать нотации так, что хотелось провалиться сквозь пол. Не теряя времени, я выскользнула из тесного помещения, прошла на кухню, где повар уже поставил на край стола тарелку с куриным фо-бо и две чашки латте, готовые к раздаче. Подскакивая к гарниру, я подхватила поднос, ровно выстроила на нём блюда и поспешила в зал. Третий столик стоял у большого окна: за ним сидели пара женщин среднего возраста, они едва обернулись, когда я подошла. Я поставила поднос на стол, чуть наклонилась:       – Извините за задержку, приятного аппетита.       Гости кивнули, не скрывая лёгкого раздражения: одна устало провела пальцем по меню, вторая проверила наручные часы. Я сделала вид, что ничего не заметила, аккуратно расставила тарелки и, привычно опустив взгляд, поспешила отойти.       Последующие три часа тянулись мучительно долго, словно время нарочно замедлилось. К концу вечера в теле накапливалась усталость – не резкая, а вязкая, глухая, от которой тяжелеют ноги и притупляются мысли. До закрытия кафе и окончания моей смены оставался всего один час, но именно этот час казался самым бесконечным.       Юи после разговора с Акане быстро собралась и ушла домой. Акане же всё чаще исчезала из зала, то и дело заглядывая в кабинет к Соре. Обычно её отлучки были короткими, но на этот раз она задержалась дольше обычного. Я уже привыкла к тому, что в такие моменты мне приходится подменять её, поэтому, не задавая лишних вопросов, снова вышла к гостям с заказом, который изначально принимала она.       К этому времени в зале почти никого не осталось. Миловидная женщина, заказывавшая пирог и облепиховый чай, ушла совсем недавно, аккуратно поблагодарив и оставив после себя ощущение спокойствия и тепла. Теперь же единственными посетителями были трое мужчин. По их громким голосам, резким жестам и затянутому смеху нетрудно было догадаться, что они уже выпили больше нормы.       Я невольно напряглась, подходя к их столику. Мужчины говорили слишком громко, перебивали друг друга и смеялись так, будто находились не в небольшом кафе, а в шумном баре. Тем не менее клиентов нельзя заставлять ждать – это правило вбилось в голову ещё в первые дни работы. К тому же я знала, волноваться, скорее всего, не о чем. Я ничем не привлекаю внимания – ни внешностью, ни манерой держаться. Обычно меня просто не замечают, словно я часть интерьера. И в такие моменты это, как ни странно, успокаивало. Так и вышло. Мужчины лишь мельком скользнули по мне взглядами, даже не прерывая своей путаной беседы, полной обрывков фраз и басистого хохота. Я молча расставила заказ, убедилась, что всё на месте, и так же незаметно отошла в сторону.       Чтобы не терять время впустую, я направилась к столику, за которым совсем недавно сидела та самая женщина. Быстро сменила салфетки, протёрла поверхность, аккуратно поправила стул. Простая механическая работа помогала отвлечься и не думать о том, как медленно тянутся последние минуты смены.       Дверной звоночек коротко звякнул, сообщая о новом посетителе. Я машинально подняла взгляд в сторону входа.       В проёме стоял высокий мужчина. На нём была чёрная толстовка и свободные широкие штаны; капюшон был накинут на голову, а нижнюю часть лица закрывал тонкий тёмно-серый гладкий шарф со стразами, небрежно обмотанный вокруг шеи. Его внешний вид не вызвал у меня ни удивления, ни настороженности – к вечеру на улице уже ощутимо холодало, и подобная одежда давно стала привычной. Он, не оглядываясь по сторонам, прошёл к крайнему столику у стены, сел спиной к остальным посетителям и сразу же достал телефон.       Я закончила вытирать столик, аккуратно поставила на место салфетницу, взяла со стойки меню и направилась к новому гостю.       Мужчина сидел свободно и непринуждённо, откинувшись на спинку стула и широко расставив ноги, держал телефон на уровне груди, быстро двигая пальцами по экрану. Я, как и всегда, старалась не встречаться с клиентами взглядами: смотреть людям в глаза мне было трудно, почти физически, поэтому я сосредотачивалась на движениях и голосе. Подойдя ближе, я без лишних жестов положила меню перед ним и негромко произнесла:       – Добрый вечер. Вот наше меню, можете ознакомиться. Также у нас есть свежая выпечка и различные напитки на…       – Просто кофе. Без сахара. Без молока. Крепкий, – ровно перебил он, так и не отрывая взгляда от экрана телефона.       Эспрессо. Я коротко кивнула, отмечая заказ про себя.       – Может быть, хотите что-нибудь ещё? – спросила я по инерции.       – Нет.       Его голос заставил меня на мгновение насторожиться. В нём было что-то смутно знакомое – не конкретное воспоминание, а едва уловимое чувство, будто этот тембр я уже слышала раньше. Я тут же отмахнулась от этой мысли, списав всё на усталость.       – Хорошо, ожидайте, – тихо сказала я.       Уже собираясь развернуться, я машинально скользнула взглядом по его рукам, сжимавшим телефон, – и на долю секунды будто выпала из реальности. Часть кожи на запястье была неестественного, фиолетового оттенка и соединялась с обычной кожей металлическими скобами, вживлёнными грубо и намеренно, без попытки скрыть шов.       Я мгновенно отвела взгляд, стараясь не выдать себя ни выражением лица, ни резким движением, и почти бегом направилась на кухню, чтобы передать заказ. Сердце забилось чаще, гулко отдаваясь где-то в ушах.       Нет.       Этого не может быть.       Просто не может.       Я попыталась ухватиться за самое рациональное объяснение. Грим. Подражание. У образа Даби было слишком много поклонников – кто-то вполне мог пойти на подобный эпатаж ради эффекта. Мысли путались, накладывались одна на другую, не давая зацепиться ни за одну из них. Но размышлять времени не было. Кофе уже стоял готовый на стойке. Я взяла чашку и на почти ватных ногах автоматически понесла её к нужному столику, стараясь не думать ни о чём, кроме того, как донести поднос, не расплескав напиток. Руки дрожали, и я с усилием подавляла эту дрожь.       Если бы ему было нужно – он бы уже убил. Эта мысль возникла сама по себе, холодная и пугающе спокойная.       Я поставила чашку перед ним и попыталась сделать привычное выражение лица.       – Ваш кофе, пожалуйста, – произнесла я, пытаясь выдавить привычную вежливую улыбку. Но мышцы лица не слушались: уголки губ лишь несколько раз нервно дрогнули, так и не сложившись во что-то похожее на улыбку.       Ответа не последовало.       От переполняющего волнения и растерянности я на мгновение потеряла осторожность и мельком подняла взгляд. Бирюзовые глаза. Фиолетовые веки. Металлические скобы. Белые волосы, спадающие на лоб. Всё это сложилось в пугающе чёткую картину. Самым страшным было то, что в ту же секунду его взгляд направился прямо на меня. В нём не было ни удивления, ни раздражения – лишь какая-то острая пустота. Дыхание перехватило. Я резко отвернулась и сделала два торопливых шага вперёд, желая как можно быстрее отойти. Но внезапно меня остановила крепкая, резкая хватка на запястье. Я замерла, не успев даже вдохнуть. Через секунду меня дёрнули назад, разворачивая к столу, и я едва удержалась на ногах, почти налетев на край.       Мужчина медленно потянул шарф вниз, полностью открывая лицо.       Я взглянула на него и застыла. Фиолетовая кожа вдоль линии челюсти, так же грубо соединённая металлическими скобами, безразличный взгляд бирюзовых глаз, устремлённый прямо на меня, губы, сжатые в тонкую, лишённую эмоций линию. Я тут же опустила глаза на кафель пола, будто он мог скрыть меня от происходящего.       В голове билась только одна мысль, панически повторяясь снова и снова: «Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.»       – Только попробуй хоть кому-нибудь заикнуться – сожгу, – произнёс он ровным, даже немного ленивым тоном, сжимая моё запястье сильнее. По этой хватке было ясно: он ждал ответа.        Я непроизвольно зажмурилась, всё ещё не веря, что это происходит со мной на самом деле. В месте, где его пальцы сжимали кожу, резко поднялась температура – сначала словно обдало жаром, а затем кожу начало жечь, всё сильнее и глубже. Боль вспыхнула неожиданно остро, почти выбивая из лёгких воздух. Хотелось вскрикнуть, но я изо всех сил сжала зубы, лишь бы не издать ни звука – не привлечь внимания и не спровоцировать его. Из груди вырвалось только короткое, сдавленное:       – Хорошо… – это прозвучало скорее как жалкий писк, чем как слово.       Хватка разжалась.       Кожу тут же обдало прохладным воздухом, и от этого жжение стало ещё ощутимее. Я резко развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь на дрожащих ногах, стараясь держаться ровно и не сорваться на бег, будто одно неверное движение могло обернуться чем-то непоправимым.       К этому моменту из кабинета Соры вышла Акане. Я тихо предупредила её, что ненадолго отлучусь в туалет. Она ничего не ответила, лишь бросила на меня быстрый взгляд и вышла в зал к посетителям. Этого было достаточно. Тесный туалет встретил тусклым светом лампы под потолком: одна кабинка, раковина и больше ничего. Дверь захлопнулась, и внезапная тишина показалась почти оглушающей. Дыхание сразу сбилось – слишком частое, слишком громкое, оно гулко отражалось от стен, будто пространство сжималось и не оставляло места для воздуха. Его катастрофически не хватало.       Ладони легли на холодный край раковины в попытке удержаться и выровнять вдохи, сосчитать их, заставить себя дышать медленнее. Но взгляд зацепился за запястье: на коже проступили красные следы от пальцев, местами уже темнеющие, с неровными пятнами ожога. И в ту же секунду паника накрыла с новой силой. Холодная вода сорвалась из-под крана и резко ударила в лицо. Потом ещё раз. Лёд обжёг кожу, зато сознание немного прояснилось. Я взглянула на себя: бледная кожа, по которой стекали капли воды, мокрые ресницы, болезненные сине-красные тени под серыми глазами; черные прямые волосы выбились из-под ушей неровными прядями и липли к щекам. Нужно успокоиться. До конца смены оставались считаные минуты – совсем немного. Но мысль о том, что мне придётся снова выйти в зал, сковывала изнутри. Я боялась увидеть его там. Смотреть на злодея через экран – одно. Увидеть его на расстоянии вытянутой руки – совсем другое. У меня никогда не было чёткого мнения о Даби, но я знала главное: передо мной сидел человек, на чьих руках было слишком много крови. И не только крови героев – крови обычных, неповинных людей, имён которых никто не упоминал, словно их жизни изначально не имели значения.       Но долго прятаться я не могла. Акане нужна была помощь. На всё ещё ватных ногах я вышла из туалета и направилась на кухню, где хранилась аптечка. Движения были резкими, почти суетливыми: я наспех обработала ожог антисептиком и наложила повязку, стараясь не смотреть на повреждённую кожу дольше пары секунд. Не поднимая взгляда, пошла в зал, словно боялась, что если посмотрю вперёд, он снова окажется там. Подойдя к стойке, где Акане стояла, уткнувшись в телефон, я сглотнула и тихо спросила:       – Мужчина… за шестым столиком… он всё ещё здесь?       – Нет. Как только я вышла, он ушёл. Деньги оставил на столе, – недовольно ответила она. – Мне пришлось за тебя вносить оплату в кассу и протирать стол. До закрытия десять минут. Я пройдусь по остальным столам, а ты вытри пол.       Слова «он ушёл» прозвучали как разрешение снова дышать. Напряжение, державшее меня всё это время, чуть ослабло, оставив после себя глухую усталость. Мне даже было страшно не столько думать о нём, сколько произносить его имя в голове, будто само оно могло вернуть его обратно.       После закрытия кафе я села в маршрутку и поехала домой. Стоило мне опуститься на сиденье, как реальность будто отдалилась, отступила на шаг. Я смотрела в окно, но не видела улиц. В голове снова и снова всплывали обрывки: его голос, его взгляд, холод металла на коже, ощущение чужой силы на запястье. Я прокручивала эту встречу, меняя детали, пытаясь найти момент, где всё могло пойти иначе, хотя понимала – не могло. Мысли путались. Страх смешивался с недоумением, а поверх всего ложилось странное, липкое чувство: будто я стала носителем тайны, которая мне не принадлежала и которую я не просила.       Я не сразу заметила, как следующей остановкой оказалась моя. Выйдя на улицу, я почувствовала, как холод ночного воздуха пробирается под одежду. Фонари светили тускло, некоторые и вовсе не работали, оставляя участки улицы в темноте. Я шла домой, постоянно оглядываясь, оборачиваясь на каждый резкий звук, каждый лай собаки, каждый шорох. Возникло странное, непривычное ощущение, будто за мной следят. Раньше такого со мной не случалось.       Дом встретил тишиной. На столе стояла тарелка с холодным рисом и курицей. Наверное, мама оставила мне ужин. Даже если нет – мне хотелось в это верить. Эта мысль почему-то согревала сильнее, чем сама еда.       Я не стала разогревать, просто села и начала есть. В комнате висело что-то тяжёлое, давящее, словно воздух стал плотнее. Будто произошло нечто важное, неправильное, то, чего не должно было быть, и это уже нельзя было отменить.       Ночь выдалась беспокойной. Я долго не могла уснуть, а когда сон всё же приходил, он был рваным и тревожным. Мне снова и снова снились чужие глаза – холодные, равнодушные – и чувство обжигающей хватки, от которой невозможно вырваться.       На следующий день дорога в университет проходила как в тумане. Лента новостей на экране телефона прокручивалась почти автоматически, пальцы нервно скользили по экрану. Воспоминания о вчерашнем не отпускали, а социальные сети гудели: сообщения обновлялись одно за другим, тревожные заголовки множились. Официальные источники подтвердили, что в ближайшее время начнётся эвакуация жителей Мусутафу. Город собирались временно опустошить, отправив гражданских в убежище, организованное и охраняемое государственными силами и героями, «до стабилизации ситуации». Причины формулировали осторожно и расплывчато. Говорили о надвигающейся новой волне сражений с Паранормальным Фронтом Освобождения, о злодеях, сбежавших из Тартара прошлой ночью, о высокой угрозе повторных атак. Конкретики не было – только сухие формулировки, предупреждения и просьбы сохранять спокойствие. Вслед за этим объявили, что сегодняшний день станет последним учебным днём перед эвакуацией.       Я прочитала это несколько раз, но смысл будто проходил мимо. Всё происходило слишком быстро и слишком далеко – на экране, в словах, в чужих голосах.       Но я и представить не могла, что этот день окажется для меня последним.       Я почти дошла до корпуса, когда где-то неподалёку раздался глухой, протяжный удар. Воздух дрогнул. Затем – ещё один. Земля под ногами едва заметно качнулась. Люди вокруг начали оборачиваться, кто-то остановился, кто-то инстинктивно побежал. Я подняла голову в тот момент, когда над крышами вспыхнуло неестественное свечение – признак чьей-то причуды, чьей-то силы, вышедшей из-под контроля. Сражение развернулось слишком близко. Я не успела понять, кто был героем, а кто злодеем. Всё смешалось в шуме, треске и резком металлическом скрежете. Одно из ближайших зданий дрогнуло, словно живое, и в следующую секунду его фасад начал осыпаться. Огромный бетонный обломок оторвался сверху и полетел вниз, прямо в мою сторону.       Я застыла.       Тело не слушалось. Ноги будто приросли к асфальту, дыхание перехватило, а мысли рассыпались, не складываясь ни во что цельное. Я поняла – не успею. Ни отскочить, ни закричать, ни позвать на помощь.       Меня никто не спасёт.       Я исчезну тихо и быстро, как сотни других гражданских, оказавшихся не в то время и не в том месте. Моей смерти не придадут значения. Я стану цифрой в сводке новостей, строкой в отчёте, безымянной жертвой, вписанной в биографию очередного злодея. Без лица. Без истории. Без следа.       Неужели… вот так всё и закончится?