КРОСС

      Наш танец провалился.       Наверное, все пошло не по плану еще в тот момент, когда я проспал будильник и проснулся от настойчивого третьего гришиного звонка.       Я вбежал в электричку, когда они все уже были внутри, за минуту до отправления. Тяжелый рюкзак с формой, кроссовками, водой и перекусами висел на одном плече, оно было мокрым под накинутой рубашкой.       Кроссы заняли по три места напротив друг друга, и я тяжело опустился на свое рядом с Гришей. Он потрепал меня за плечо, остальные смеялись: они в окно смотрели, как я бежал по перрону. Я пересекся взглядом с Полиной. Она улыбнулась уголком губ, медленно, сонно моргая.       — А где Костя? — спросил я.       Гриша кивнул на ряд спереди. Костя сидел сбоку, его голова свисала. На нем были наушники и маска для сна.       — Он никогда не садится в поездках рядом с нами, потому что мы нарушаем его сон, — пояснил Ваня. В его голосе слышался смешок. В основном Ваня любил поиздеваться над Костей и Гришей, и сейчас был один из таких случаев. — У меня младшая сестра тоже так. Посадишь в машину — дай Бог разбудишь. И маска у нее есть. Для полного погружения.       Мы с Гришей рассмеялись.       — Какой-то он не компаньон, — сказал я.       — Зато ты ебать компаньон, — ответил Глеб. В электричке было жарко, но он сидел, закутавшись в толстовку. Толстовки он носил исключительно с логотипами последних чемпионатов. — Сейчас бы без тебя уехали.       — Да главное, что успел. — Гриша отмахнулся. Он достал из рюкзака две бутылки воды и газировку. Глеб выхватил ее быстрее, чем я успел прочитать название на этикетке.       Вчера я занес соседке Вере продуктов, извинившись за пропущенное чаепитие, и она дала мне в дорогу несколько пирожков. Я съел один с капустой, накинул на голову капюшон и мгновенно отключился.       Я проснулся минут через сорок от громкого голоса Сони.       — Гарем петуха, — сказала она.       Я проморгался. Гриша протянул мне воду.       — Какая-то херня, — задумчиво проговорил Глеб.       В руках у Сони лежал кроссворд, в зубах зажат карандаш.       — Сераль? — предложил Ваня.       — Чего?       — Ну, это именно помещение, типа дворец султана.       Все рассмеялись. Гриша что-то внимательно читал в телефоне.       — Ваня, мой ты хороший, — заикаясь от хохота, сказала Соня. — Понимаю, умничать любишь. Но это, блять, петушиная семья…       — Ты попробуй хотя бы!       — Не подходит. Семь букв, — ответила Полина. — Может, дальше пойдем?       — Помещение с курами, — сказал я. Мой голос был хриплый после сна. Я быстро посчитал буквы на пальцах. — Курятник.       — К-у-р-я-т-н-и-к. — Соня записала ответ. — Молодец, Никитос! Во, бери пример, а то все сераль, сераль… Логическое мышление!       Они продолжили разгадывать кроссворд втроем с Полиной и Ваней. Больше мне в голову ничего не приходило, Гриша был занят, а Глеб надел наушники. Костя похрапывал спереди, его голова свисала в проход.       Я вышел в туалет. Помню, как холодная вода ошпарила руки, помню, как меня чуть не стошнило в раковину. Только по дрожащим пальцам я понял, что на взводе. Я проспал, потому что полночи в голове крутились сценарии о том, как я встречу прошлого тренера, как бывшие товарищи будут смотреть на меня из-за кулис, как я выйду в новом составе и зал начнет кричать другое название команды.       Прошло уже два года, но я до сих пор ощущал болезненную оплеуху нашего тренера у себя на щеке. То, как горела моя кожа, то, как на нас смотрели десятки чужих глаз.       Руки расчесаны до крови. Я быстро умылся.       Когда я вернулся, кроссы убрали кроссворд и даже Глеб снял наушники. Все внимательно смотрели в телефон Гриши. Я догадался, что это был порядок выступлений.       — Блин, эти девчонки питерские прямо перед нами, — сказала Соня.       — В прошлый раз мы их победили, — ответил Глеб.       — Это ничего не значит, — возразил Гриша. — Они действительно сильные соперники. После нас STEP, тоже хорошая московская команда. Помните, они в прошлый раз в таких красных жилетках были? Но, ребят, в нашей номинации в целом слабых нет, а мы в середине, так что, вообще, считайте, повезло.       Я придвинулся к Грише и быстро пробежался глазами по списку.       Сегодня Гриша был намного более напряженный, чем обычно, и я задумался над вчерашними словами Полины. Неужели у кроссов в этом сезоне действительно произошли внутренние изменения? Может, они и правда все поверили в победу больше, чем обычно?       Кроссы несколько чемпионатов подряд были на уровне, но никак не подбирались к призовым местам. Должно быть, они устали от этого ощущения — танцевать как бы всегда “недостаточно”. Правильно, но недостаточно технично. Эмоционально, но недостаточно энергично. Интересно, но недостаточно музыкально.       Я осмотрел каждого из них. Гриша умел находить людей — у каждого был потенциал. Каждый был по-своему хорош на сцене.       И вместе с этим, их индивидуальность порождала разобщенность.       — Кстати, Никит, — сказал Костя. Я только в этот момент заметил, что он проснулся и стоял прямо над моим сидением. — А та команда, где ты раньше танцевал? Будут эти ребята?       Взгляды мгновенно прилипли ко мне.       Я знал, что когда-то наступит этот момент, и не испытал стеснения, я так волновался полночи, что был слишком эмоционально вымотан.       — Да, — ответил я. — Они в конце списка. DL team.       Конечно, кроссы были удивлены. Я не раз представлял их реакцию, и она оказалась предсказуемой.       — Реально? — спросил Глеб.       — Нихуя себе, — сказал Гриша. — Это объясняет твои… умения.       Я кивнул, расчесывая запястья.       DL team, безусловно, знал каждый в танцевальном мире. Из подростковой команды, выигравшей все соревнования, мы быстро превратились во взрослую, стали участвовать в номинации с профессионалами и задали новый вектор всему танцевальному сообществу.       — Мне всегда не нравилось их название, — прервав повисшую неловкую тишину, сказала Соня. — Что это вообще значит?       — Ну, типа dance legends.       — Фу. — Ваня закатил глаза. — Как пафосно.       Он привстал, чтобы похлопать меня по плечу, и я заметил, что напряжен. Ваня внимательно посмотрел на меня. В движениях его тела читалось что-то уверенное, вселяющее доверие, негласно говорящее о том, что все в порядке, и я выдохнул, откинувшись на спинку сидения.       — А “kross” что означает? — спросил я.       Ваня пожал плечами.       — Да ничего.       — Главное, чтобы круто звучало и запоминалось, — добавил Гриша. По его торжественной улыбке было видно, кто придумал это название. — Вот ты же запомнил название, а? Ребят, он нас так-то сразу узнал, как я сказал.       — Да, так и было. — Я кивнул.       — Вот! А это залог успеха. То, что они там легенды какие-то, знает два с половиной землекопа. А мы как вышли, так сразу запомнились.       Остальные приободрились после гришиных слов. Тема с моей прошлой командой была исчерпана. Мы стали обсуждать других, чужие выступления, а потом пересмотрели видео со вчерашней репетиции.       Я знал, что этот разговор не закончен лишь для одного человека. Я чувствовал его пристальный взгляд, чувствовал, как он прищуривается, если я тоже смотрю в его сторону. Я ждал вопросов от Глеба. Ждал, пока он подойдет ко мне, ждал, пока подберет правильный момент.       Глеб не слишком внедрялся в компанию, но он знал все. Он вынюхивал, отыскивал и наблюдал. И такой факт он просто не мог упустить.       Ничего не произошло, когда мы вышли из поезда, когда спустились в метро. Я скоординировал их: купил проездные, проложил маршрут. Они без умолку болтали о всякой ерунде, Соня, Гриша, вдохновленные, были еще громче, чем обычно, а Глеб все буравил взглядом мой затылок.       Мы прошли регистрацию, и наконец, перед входом в общий для всех команд тренировочный зал, Глеб схватил меня за запястье.       — Из такой команды не уходят по собственному желанию, — тихо сказал он. Я хмыкнул — Глеб был очень предсказуемым, чрезмерная самонадеянность делала его таковым. — Думаешь, я не узнаю, что там произошло?       — Думаю, это не твое собачье дело.       Танцевальный мир легко разносил слухи. Прошло уже два года, и вряд ли произошедшая ситуация осталась секретом. Глеб вправду мог все узнать. Но я не подавал вида, что встревожен этим.       — Пока ты в нашей команде, это мое дело.       — Не рассказывай мне о том, как дорожишь командой. Хочешь сделать что-то для нас — будь добр, отъебись от меня и иди к Косте прогонять вашу часть в партере.       Я был на нервах. Меня выводил Глеб, я боялся встретить своих бывших товарищей, не мог сосредоточиться на хореографии и выложиться во всю силу.       Мы репетировали меньше, чем я раньше, но больше, чем кроссы обычно. Когда на чемпионате закончились детская и подростковая номинации, я был весь мокрый и уставший.       В общем зале я встретил несколько знакомых из других команд. Они помнили меня в составе DL, поэтому удивились, но не допрашивали о подробностях, когда я упоминал вынужденный переезд. Я был даже рад видеть старые лица, что-то было комфортное, привычное в этой обстановке: общий зал недалеко от сцены, отовсюду звучит разная музыка, кричат тренера, из-за кулис выбегают выступившие команды, пахнет духами, потом, красителем для волос.       Я услышал их голоса уже во время нашего предпоследнего прогона. Они, видимо, тренировались в другом зале и зашли в этот посмотреть на других.       Громко раздался смех, и я узнал его, я сбился с линии, за все наши сегодняшние прогоны я не допускал ни одной ошибки, но тут же сбился, отошел, машинально продолжая танцевать, мое сердце бешено забилось, я слышал, слышал приближение этого смеха, слышал их шаги даже через нашу музыку из колонки, мои руки задрожали, это был смех Славы Гуреева, человека, которого много лет я считал своим лучшим другом.       Я врезался в Гришу, и он схватил меня за руку и вытащил из построения. Меня затошнило, и он вручил мне бутылку воды. Он все понял — на футболке Славы, как и всегда, было выведено название команды.       Больше мы с ними не сталкивались.       Я успел успокоиться, нормально отрепетировать, за кулисами мы поорали кричалку и уверенно вышли на сцену.       Я улыбнулся. Этот момент настал. В глаза светило. Сцена была большая, по обыкновению скользкая, на меня были наставлены камеры, взгляды, и я встал в привычную позицию, в начало нашего номера, быстро оглядев ребят. Пот с моих ладоней скатывался и падал с кончиков пальцев. В ушах стоял гул.       Момент волнения пропал, как только заиграла музыка.       Я вступил в хореографию с силой, отточенностью, я хотел ей насладиться, станцевать так, как никогда прежде.       Я сбился.       Я сбился уже через сорок секунд. Я не пропустил движений, не облажался по музыке. Но весь настрой, вся эйфория — все исчезло в тот момент, когда я заметил, как Полина, не рассчитав габариты сцены, уходит слишком вправо и слишком назад и рушит построение.       Дальше все шло не так.       Самое неприятное — замечать ошибки прямо на сцене. Заметить их потом, на видео или в баллах судей — это ерунда, но замечать прямо там, в момент исполнения, — это то, что я никогда до этого не испытывал: моя московская команда могла делать не такие интересные номера, не с такой музыкальностью и лексикой, но идеальное, выверенное, отработанное исполнение у них было не отнять.       Это не расслабило меня, я держался, но, как обычно это бывает, один недочет нес за собой новый. В середине номера, когда Костя и Глеб вышли вперед, а я стоял во второй линии, я заметил, как между ними начался рассинхрон, они делали движения в разные звуки, и я толком не понимал, кто из них мажет по музыке.       Ближе к концу по задумке у нас должна была получиться перетекающая друг в друга волна руками, и на репетициях с этим проблем не возникало, но внезапно Гриша, видимо, переволновавшийся, начал ее на счет раньше, и вся волна полетела, перебитовка, по поводу которой я сильно заморачивался в создании хореографии, была пропущена.       Мы поклонились и вышли. Молчали, пили воду. Мы знали, что одни из самых выигрышных мест в номере были испорчены. Кроссы лежали на диване, сняв рубашки с маек, и ничего не обсуждали.       — Ты что, не расстроен?       Я пробивал молочный ломтик в автомате на первом этаже, когда Полина подошла, чтобы задать этот вопрос. Кудри прилипали к ее раскрасневшимся щекам.       — Такое бывает, — ответил я. Разумеется, я был расстроен. — Мы катаем этот номер первый раз, да и лексика для вас не особо привычная, я вносил в нее много изменений.       — Я налажала, — просто сказала Полина.       Это звучало как облегчение, как долгожданное расслабление напряженных мышц.       Я улыбнулся. Она — в ответ.       — Да. — Я кивнул. — Получилось плохо.       Мне хотелось лечь на кровать и выпить пива. Я устал после дороги, репетиций, выступления. Нам нужно было дождаться результатов.       — Больше такого не повторится, — сказала Полина.       — Я знаю.       Мы зашли в зрительский зал как раз перед выступлением DL.       Они были постоянны: всегда в черном или красном, всегда с принтами на спине.       Постоянны они также были в своем исполнении. Они танцевали просто, слаженно, чисто. Движения были быстрые и техничные, казалось, что они делают все без труда. Подача и раньше была настойчивой, а стала агрессивнее, напористее.       Из-за их слаженности я не сразу понял, что что-то не так. Чего-то не хватало. Слава поразительно долго, уже второй кусок, стоял в середине, а вперед не выходило Вики и Ксюши. Их не было, команда стала полностью мужской. А также и в центре, и в других местах построения отсутствовал сильнейший командный козырь — Юра Зотов, которого я в свое время подкидывал в воздух десятки, а то и сотни раз.       Несмотря на изменения, DL выступили феерично. Музыка закончилась — зал взорвался криками и аплодисментами. По сравнению с ними мы казались новичками-любителями.       Только когда они ушли со сцены, я заметил, как сильно мои руки сжаты в кулаки, как больно ногти впиваются в кожу. Я был зол и воодушевлен. Я не желал больше давать им шанса так легко утереть мне нос.       DL прошли в следующий этап чемпионата. В финале они займут второе место после не особо известной уральской команды.       Наше название не огласили со сцены.       Мы не прошли в пятерку, не прошли во второй день.       В электричку мы возвращались никакими. Гриша по телефону отменял бронь на отель, в котором мы должны были остаться на ночь, Соня тихо плелась рядом со мной и изредка задавала вопросы о моем мнении по поводу той или иной команды.       Чуть позже выяснится, что мы — шестые.       Это был закон подлости, жестокая насмешка судьбы. Два года назад, на этом же чемпионате, я с DL не прошел в тройку, сейчас нас всех отделяло одно место от финала.       Первые полчаса мы ехали молча. Соня рисовала, Полина и Ваня что-то вместе читали, я делал задание по испанскому, остальные листали телефон.       Гриша попросил немного внимания. Мы оторвались от своих дел.       — Это было круто, — сказал он. Уставший, измотанный, Гриша еле сидел прямо, его хвост сполз, футболка была не до конца заправлена в ремень брюк, а голос казался выше, чем обычно, более неровный. — Что тут добавить? Классный опыт, классные соперники. Да и наша хоряга на высоте. Знаете, ко мне даже подошли чуваки с других команд! Сказали, что у нас прям необычный номер. Запоминается! А главное, что запоминается, что мы вызвали эти эмоции, да?       Чем больше Гриша говорил, тем больше у меня пересыхало во рту от злости, от раздражения. Все остальные тускло, безразлично смотрели на него, только Соня старалась активно кивать. Все было не так, все было не так.       — Ошибки — это нормально, сами понимаете теперь, над чем работать. У нас впереди еще парочка соревнований, там уж успеем еще…       Я вспомнил то, с какими лицами вышла моя прошлая команда, вспомнил, какое удовлетворение читалось в их улыбках, как много самодовольства было в их сжатых руках, в синхронном поклоне. Я чувствовал, будто они возвышаются надо мной. Их образы, в этих знакомых черных футболках, с этими гордыми ухмылками, были надо мной, а я сидел, сидел перед ними, как на коленях, поверженный, побежденный.       — К тому же, помните, что в прошлом году мы заняли восьмое место? Вот прошел год — и мы сразу уделали две команды. Так что, ребят, давайте не будем сейчас расстраиваться. Мы все молодцы, мы все хорошо потрудились, а сейчас главное…       — Бред.       Гриша затих.       Это само вырвалось из моего рта.       Отступать было поздно — все повернулись ко мне. Я был уверен в своей правоте, я, как никогда, был уверен в себе, в том, что должен победить, в том, что могу это сделать.       — Ты чего, Никит? — тихо спросила Соня.       Я не собирался ранить их чувства, я не собирался переделывать их стиль взаимодействия.       Но негодование кипело во мне, импульсами горячо разливаясь по грудной клетке.       Я вспомнил чистый, искренний взгляд Полины, ее признание своего поражения.       — Вы можете дальше себя жалеть, но тогда ничего не изменится, — сказал я. Вдруг слова полились из меня. — Мы можем съездить с этим номером на другие соревнования, да пожалуйста. Без проблем. Но это самый крупный, самый важный чемпионат в России. Здесь все определяется, на этой сцене. И мы не прошли в финал. Мы не потанцуем завтра, потому что мы плохо станцевали сегодня. Это не чья-то вина. Это факт. Мы похерачили построение и синхрон. Почему? Значит, недостаточно отработали. Мало репетировали или вбили в тело. Значит, нам не хватает кучи всего, чтобы взять и победить DL team.       — Никит… — Голос Гриши был мягким и тихим. — Ты же понимаешь…       — Если у вас нет цели победить DL и другие сильные команды на сегодняшней сцене, то это все вообще к чему? У вас цель покатать хорягу по Москве и Питеру? Быть лучше, чем… кто? Кто, вообще, за эти две команды, которые типа остались позади нас?       — Никит, у нас было не так…       — Bullshit. У нас было достаточно времени и возможности. Но мы не довели это до уровня финала. Мы не справились. И если мы хотим победить в следующем году… Да, именно победить. Не войти в какую-то там пятерку, не обойти еще парочку неизвестных команд, а победить и DL, и всех остальных, значит, сейчас нам надо признать, что мы ничего не добились. Мы хуже них, мы нихера против них не можем. И нам надо будет не просто достичь их уровня, а стать лучше. С самого низа — там, где мы сейчас находимся.       Я выдохнул. Я говорил так громко, что затих вагон.       — Если честно, — сказала Соня, — я тоже давно уже хочу победить DL team. Хотя бы из-за названия.       Полина рассмеялась.       — Мы можем их победить, — ответил я. — Я танцевал в этой команде много лет, и я могу утверждать, что у них нет столько крутых индивидуальных способностей, которые есть у вас. У нас есть шанс. Реально. И я… очень хочу, чтобы они в следующем году ушли ни с чем.       Наверное, это был следующий шаг к пропасти — момент, когда я отнял слово у Гриши. Момент, когда они смотрели только на меня, а я наслаждался этим.       Никто не мог и подумать, что мы катимся в бездну. Гриша зауважал меня тогда еще больше, и даже Глеб пожал мою руку. Никто не возражал. Они были вдохновлены, очарованы. Должно быть, они впервые испытали это чувство — стремление, связанное не с танцем, а с эго, с желанием обойти каждого, стать лучше всех.       В DL желание стать лучше всех выводилось на первый план. Это то, что нас зажигало и мотивировало идти вперед. Но нам не хватало именно того, что есть у кроссов, — абсолютной любви к танцу. При совмещении этих двух составляющих — абсолютной любви и тяги к победе — кроссы имели потенциал стать нерушимыми, запредельно сильными.       Кроссы загорелись идеей победить, преодолеть самих себя.       В июне мы занимались мало. Но съездили еще на два соревнования, в Москву и в Питер. На обоих вошли в пятерку, но ошибки на сцене никуда не уходили. Мы осознавали, сколько работы нам предстоит.       Все, кроме Полины и Кости, учились в универе и сдавали сессии. С легкой руки Вани я закрыл предметы без троек, с автоматами, снова получил денежный подарок от отца и набрал побольше смен в ларьке.       Соня, Костя и Глеб собирались на неделю поехать на классы в Сочи. Я был там дважды еще в подростковом возрасте и грезил вернуться, но, невзирая на увеличенное количество смен, накопить все равно не вышло. Они уехали на две недели июля, а мы с Гришей, Ваней и Полиной продолжили снимать зал и вместе тренироваться.       Рядом с моим ларьком открыли торговый центр, и процент с продаж сильно убавился. Тогда Гриша на время отдал мне несколько своих подростковых групп, и я начал вести занятия у детей.       Хотя мы нигде не заняли призовое место, наш номер и правда заметили. В середине июля нас с Гришей позвали провести мастер-классы в городе, приуроченные ко дню рождения студии, а в конце — мы с ним судили местные баттлы. Меня постепенно узнавали хореографы города, мой сольный танец, исполненный как судейский шоукейс, записали на камеру и опубликовали в пабликах.       Я не очень хотел растрачивать себя и постоянно вести танцевальные группы. Мне не нравились дети, с подростками я не ладил, а взрослых не предлагали, поэтому я отказался от работы в студии. Вместе с этим, я соглашался выходить на гришины замены, провел еще несколько одиночных мастер-классов и как-то помог тренеру из студии придумать хореографию для его детской команды.       В начале августа Полина затащила меня на городские баттлы, и я их выиграл.       — Ты такой равнодушный, Никита, — сказала она. Мы гуляли вдоль набережной. На ней был синий топ на тонких бретельках. Я купил нам по мороженому в рожке. Было тридцать градусов, крем таял и стекал по ее салфетке. — Хоть бы порадовался, походил бы тут с медалью на шее.       — По центру города?       — Почему бы и нет? Может, я хочу гордиться тобой?       Ее слова теплом разлились по моему телу.       Мы дошли до кинотеатра “Звезда”. Около него Полина попросила меня подержать ее мороженое, чтобы она смогла зажечь сигарету.       Пока она курила, я изучал афиши. Голова болела от солнца, полинина кожа на плечах покраснела.       Мы сели на скамейку, и она внезапно положила голову на мое плечо.       — Хочешь посмотреть “Астрал”? — спросил я.       Полина кивнула, я купил билеты.       На Полине были грязные кроссовки и идеально белая юбка.       Она села рядом со мной. Ее кожа соблазнительно блестела от пота.       Выключился свет. Мне показалось, что Полина придвинулась, и я, повинуясь первому порыву, положил ей ладонь на колено.       Я почти не смотрел фильм, безразличный к убийствам и крикам. Моя рука была горячая и влажная. Полина сместилась по сиденью вниз, и мои пальцы, поднявшись, коснулись очертания ее юбки.       Сердце забилось. Я сдвинул руку еще выше, на бедро. Лицо Полины ничего не выражало, она, как ни в чем ни бывало, смотрела кино. Ее очки чуть сползли, а маленькая сережка запуталась в волосах. Когда она выдыхала, все черты ее лица расслаблялись, а длинные ресницы трепетали. Мне нравилось следить за ней, когда танец полностью охватывал ее тело, нравилось, когда она разговаривала со мной, но больше всего мне нравился момент прямо сейчас — когда ее теплая, румяная щека была в нескольких сантиметрах от моего носа.       Большим пальцем я гладил ее мягкое, расслабленное бедро. Мне казалось, ее тонкие, маленькие, едва ощутимые волосы отзывались на прикосновения моих рук. Я поднимался выше и выше. Она раздвинула ноги. Ткань ее нижнего белья была уже влажная.       Я хотел ее. Хотел поцеловать, прижать к себе, хотел пригласить к себе домой, хотел крепко держать ее.       Полина не смотрела на меня. Ничего из этого не случилось.       Ее колени сомкнулись, зажав мою руку, и я убрал ее.       Я не понимал, что я делал, и не понимал, сделал ли что-то не так.       Когда мы вышли из кинотеатра, я пытался спросить, все ли нормально, но Полина, как и обычно, говорила лишь об отвлеченных вещах.       — Кстати об ужастиках, в детстве я ездила в лагерь, и подруга лет десяти рассказала мне страшилку “Умная девочка”. Ты знаешь такую?       — Нет.       — Там суть в том, что девочке звонит в дверь отец, но она, почувствовав неладное, долго ее не открывает. А когда она все-таки решается, там оказывается, что голова ее отца гвоздями приделана к глазку, и на стене кровью написано: “Умная девочка”.       — Жуть.       — Это точно. Я потом еще долгое время не открывала дверь, пока не спрашивала, кто это. Отец ругался на меня, мол, что за нелепость. Сейчас он умер.       Это была первая вещь, которую за полгода знакомства она рассказала о себе.       — Почему?       — Рак.       — Когда?       — Три года назад.       — Прими мои соболезнования.       — Не переживай. Он так мучился, что мы уже все ждали его смерти.       Я не знал, что на это сказать.       — Хочешь еще мороженое?       После этого резкого, странного признания про отца я совсем не мог завести разговор о том, что произошло в зале кинотеатра. Тем более, ничего толком не произошло.       Я растерялся и находился в смятении.       Я проводил ее на автобус, доехал до дома и повесил медаль с первым местом на верхнюю ручку шкафа, который редко открывал.       В августе мы возобновили усиленные тренировки.       На деньги за баттлы, мастер-классы и ларек я купил себе новые кроссовки. Они не скользили и идеально сидели на ноге.       Костя и Соня восторженно рассказывали нам про классы в Сочи, Глеб, хоть и помалкивал, тоже заметно улучшил силу в своих движениях.       Цель победить на весеннем чемпионате, безусловно, отличная, но до нее нам нужно было дойти. Прежде, необходимым стало попасть на зимние сборы, главный лагерь страны, куда по приглашению приезжали лучшие команды. Там был центр танцевального движения. Проводились закрытые баттлы, актерские уроки, мастер-классы всех стилей, велись консультации от самых известных хореографов. Мы с DL team ездили туда каждый год, кроссы — ни разу, но в моей голове это было реализуемо: главное — максимально хорошо показать себя на осенних соревнованиях и чем-то зацепить кого-то из судей, которые стоят в основании этих сборов.       Наша работа кипела. Мы осваивали новое, сочиняли, учили друг друга, закрывали пробелы, из-за которых провалились на весеннем сезоне.       После перепалки с Глебом я ожидал от него подставы, удара в спину, но он то ли ничего не узнал о моем прошлом, то ли решил не воевать.       Я был в своей лучшей форме. Вдохновленный, мотивированный, я не ждал, что что-то может пойти не так. Я был ослеплен и расслаблен.       Гриша решил устроить в “KROSS” кастинг. Раньше он всех брал по знакомству, но теперь, чтобы усилить команду, решил не пренебрегать никакими методами.       Это с самого начала казалось мне сомнительной идеей, но нам пришлось в этом убедиться.       На кастинг была куча заявок. Все хотели танцевать в самой сильной команде города. Мы разделили людей на три дня.       В первый день кастинга мы еще были настроены позитивно, и из команды пришли все, кроме Глеба. Во второй — остались только я, Гриша и Соня.       Это было скучно, слабо, немузыкально, местами забавно. Мы встретили несколько интересных ребят и обменялись номерами, но они не дотягивали до нашего уровня, а обучать их у нас не было ни времени, ни ресурса. Я запомнил трех девчонок и двух парней с необычной лексикой и явным потенциалом, но все остальные были настолько посредственные и при этом зазнавшиеся, что я измотался настолько, как будто танцевал сам. С большинством из участников кастинга произошла та ситуация, про которую я распинался кроссам — они слишком замкнулись в круге жалости к себе, они перестали видеть большой танцевальный мир, прекратили развиваться, наивно считая, что чего-то достигли.       На третий день я не пошел из-за юбилея соседки Веры. Там собрались ее родственники, другие пожилые соседки и одна подруга детства из Питера. Я пришел к ней заранее, чтобы накрыть стол, погулять с собакой Маей и, неловко поздоровавшись с гостями, сидеть остальную часть вечера в углу. Мая хоть и недолюбливала меня, но другого единомышленника у нее не было, поэтому мы сидели вместе. Это был странный вечер, но Вера так активно уговаривала меня прийти, что я не смог отказать.       Утром на следующий день я узнал, что Гриша нашел нам еще одного участника команды.       К новости я отнесся с подозрением. Я думал, что у Гриши просто замылился глаз, он взял кого-то, кто просто выступил чуть лучше, чем другие, и мне придется отговаривать его и успокаивать бедного парня, которому уже пообещали место в крутой команде.       — Не, Никитос, я тебе отвечаю, — быстро, запинаясь, говорил Гриша, пока мы подходили к студии. — Ты офигеешь. Чувак — просто находка. Мы все были в шоке. Не веришь мне — так сейчас тебе Сонька расскажет. А хотя, чего Сонька? Сейчас сам увидишь, он там уже тренироваться должен. Я тебе говорю, он как затанцевал — мы все чуть не упали.       Я все-таки доверял Грише и немного приободрился. Я всегда любил новые лица. С каждым танцором у меня была своеобразная игра — разложить его танец по плоскостям. Вычленить из него лучшее и худшее.       В коридоре я встретился с Соней и Ваней. Мы переоделись. Я смеялся над сониной интонацией, пока шел к залу, и даже не догадывался, что последний пазл, знаменующий объединение и знаменующий трагедию, был прямо передо мной, за темной, привычной дверью второго зала.       — Вот он, — сказал Гриша, когда открыл ее. — Ну, круто? Сейчас я вас…       Я больше ничего не слышал.       У меня во рту пересохло. В груди что-то сжалось, точно придавило меня. Я почувствовал, как от лица отливает кровь, а на затылке выступает испарина.       Он не сразу нас заметил. Тренировался в наушниках. Музыка, однако, была не нужна, чтобы с первого взгляда на него понять, что он — удивительный танцор. Его тело, словно пластилин, растекалось по треку, играющему у него в ушах.       Я отступил на шаг. Гриша говорил, говорил, говорил.       — Мы с ним уже обсудили тренировки, и он только за, чтобы заниматься с нами в нашем графике. Короче, это просто отпад. Его зовут Юра…       Гриша мог не продолжать.       Я знал его имя.       Это был Юра Зотов, один из лучших танцоров моей бывшей московской команды.       Я вышел из зала.       Гриша позвал меня.       Я заперся в туалете и стал быстро, судорожно умываться, пока не почувствовал, как уже и по моей одежде, и по моим волосам стекает вода.       Я сел на пол и начал думать о том, что делать дальше и почему он здесь — в этом городе, в этом зале.