цепь.

             Боль в груди больше не была оглушающей, как в первый раз, но всё равно напоминала о себе при каждом вдохе, при каждом движении, при каждой попытке сменить положение на кровати, будто его тело не собиралось давать ему забыть, что пуля прошла сквозь него не как сон, а как реальность, которую теперь придётся носить внутри себя ещё долго. Он уже приходил в себя раньше, уже видел потолок, уже видел Ёнджуна, уже слышал его голос и его спокойные, холодные, до тошноты логичные слова. Сейчас он был в сознании окончательно, без мутной дымки, без той оглушённости, которая бывает сразу после потери крови, и именно поэтому происходящее ощущалось куда страшнее, потому что теперь он понимал: это не кошмар, не бред, не последствие наркоза, а его новая точка реальности. Он сидел, опираясь на подушки, осторожно, чтобы не сорвать дыхание, и смотрел на стеклянную перегородку, за которой кипела чужая жизнь. Она была не шумной, не истеричной, не похожей на то, что он ожидал увидеть от мафии. Это не было сборищем уголовников, не было грязных коридоров, не было криков, не было хаоса. Это был порядок, холодный, выверенный, почти красивый в своей жестокости, потому что здесь всё работало не на эмоциях, а на расчёте. Люди ходили по коридорам уверенно, будто каждый знал своё место, свою задачу, своё направление. Кто-то стоял у экранов с камерами, кто-то разговаривал по телефону, кто-то работал за компьютерами, кто-то входил и выходил из кабинетов, не суетясь, не оглядываясь, не демонстрируя страха, потому что здесь страх был не валютой, а фоном, привычным, почти незаметным. — Ну ахуеть, — пробормотал Бомгю себе под нос. — Мафия, блять, с open space. Он не знал, сколько времени прошло с момента, как его привезли сюда, но чувствовал, что достаточно, чтобы его рана стабилизировалась, чтобы его жизнь перестала висеть на волоске, и чтобы он перестал быть срочной медицинской проблемой и стал чем-то другим, чем-то более опасным для него самого. Дверь открылась без стука, и Бомгю даже не вздрогнул, потому что уже привык к тому, что здесь никто не спрашивает разрешения. — Ты выглядишь лучше, — раздался голос Ёнджуна. Бомгю повернул голову. Ёнджун вошёл спокойно, уверенно, без спешки, без напряжения, как человек, который входит в собственный дом, а не в комнату раненого человека, чья жизнь зависит от его решений. Он был одет просто, но дорого, без лишних деталей, без показной роскоши, и в этом было что-то пугающе нормальное, потому что он не выглядел как человек, отдающий приказы убивать. — Если под «лучше» ты имеешь в виду «всё ещё не сдох», то да, спасибо, — хрипло сказал Бомгю. — Чувствую себя просто ахуенно, спасибо, что спросил. Ёнджун не отреагировал на тон, не нахмурился, не усмехнулся, не повысил голос, будто дерзость Бомгю была не чем-то, что его раздражает, а чем-то, что он заранее учитывал, как погоду или пробки на дороге. — Ты восстановишься, — сказал он. — Твоя рана заживает хорошо. — Прекрасно, — буркнул Бомгю. — Значит, я смогу нормально дышать и, возможно, даже материться без того, чтобы умирать от боли. Большой прогресс. Ёнджун подошёл ближе, но не слишком, не нависая, не вторгаясь в личное пространство, и остановился так, чтобы Бомгю видел его лицо, а не только силуэт. — Ты смотришь на это место так, будто ищешь выход, — сказал он, кивая в сторону стеклянной перегородки. — Я смотрю на это место так, будто хочу понять, в какую жопу я попал, — ответил Бомгю. — Потому что, знаешь, обычно, когда тебя подстреливают и тащат в подвал, ты ожидаешь увидеть грязь, цепи, крики, кровь и прочую херню, а не офис, как в бизнес-центре. — Ты ожидал хаоса, — спокойно сказал Ёнджун. — Но здесь его нет. — Это пугает, — честно сказал Бомгю. — Потому что хаос хотя бы честный. А у вас тут… — он махнул рукой в сторону стекла, — всё слишком спокойно для того, чтобы быть нормальным. — Это и не нормально, — сказал Ёнджун. — Это эффективно. — Прекрасно, — фыркнул Бомгю. — Скажи ещё, что у вас KPI и квартальные отчёты. — Есть, — спокойно ответил Ёнджун. Бомгю посмотрел на него. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Ахуеть, — выдохнул Бомгю. — Я умер и попал в ад, где вместо чертей — менеджеры. — Ты не умер, — ответил Ёнджун. — И ты не в аду. Ты в системе. — Бля, опять, — раздражённо сказал Бомгю. — Ты всё время говоришь «система», как будто это что-то охуенно очевидное и нормальное, а для меня это просто красивое слово для обозначения вашей мафиозной херни. — Система — это не красивое слово, — спокойно ответил Ёнджун. — Это способ существования. — Для вас, — сказал Бомгю. — Не для меня. — Уже для тебя, — сказал Ёнджун. Бомгю усмехнулся, но без веселья. — Ты прям настойчивый, — сказал он. — Я тебе что, подписался на рассылку? — Ты оказался в зоне нашего влияния, — ответил Ёнджун. — И ты из неё не выйдешь. — Ты не знаешь, как сильно я люблю выходить оттуда, где мне не рады, — сказал Бомгю. — Особенно, когда меня туда затащили с пулей в груди. — Тебя не затащили сюда, — спокойно сказал Ёнджун. — Ты встраиваешься туда, где ты должен быть. — А если я не хочу? — спросил Бомгю. — Ты уже здесь, — ответил Ёнджун. — Это и есть «хочу» в нашем мире. Бомгю стиснул зубы, почувствовав, как внутри поднимается злость, но на этот раз не горячая, не истеричная, а холодная, плотная, тяжёлая, как камень в груди, и это ощущение было куда опаснее, потому что оно не требовало немедленного выхода, а накапливалось. — Ты, блядь, реально считаешь, что я просто возьму и приму это? — спросил он. — Нет, — спокойно ответил Ёнджун. — Я считаю, что ты будешь сопротивляться. — И? — И ты всё равно останешься, — сказал Ёнджун. Дверь снова открылась. — Ён. Голос был другой. Не такой холодный, не такой спокойный, но уверенный, ровный, без суеты, без резких интонаций, будто человек говорил не потому, что его переполняли эмоции, а потому, что у него была информация, и эту информацию нужно было передать. Бомгю повернул голову и увидел его. Кан Тэхён. Он сразу отличался от остальных. Не одеждой, не выражением лица, не манерой говорить, а тем, как он двигался. Его тело было подкачанным, собранным, не перегруженным мышцами, но явно тренированным, и это было не про эстетику, а про функциональность, про силу, которая не кричит о себе, а просто есть. Он двигался уверенно, спокойно, будто знал, что в любой момент может понадобиться действовать, но не искал повода для этого. — Ты уже встал? — спросил Тэхён, глядя на Бомгю. — А ты кто? — вместо ответа спросил Бомгю. — Новый врач? Новый охранник? Новый человек, который будет мне рассказывать, что я «в системе»? — Кан Тэхён, — спокойно сказал он. — Правая рука Ёнджуна. — Ахуеть, — выдохнул Бомгю. — То есть, ты второй по пиздецу в этой компании? Тэхён посмотрел на него несколько секунд, потом слегка усмехнулся, не широко, не открыто, а так, как улыбаются люди, которые не привыкли смеяться, но иногда всё же признают что-то забавным. — Примерно, — сказал он. — Рад знакомству, — буркнул Бомгю. — Хотя, если честно, предпочёл бы не знакомиться с мафиозной иерархией, лёжа с дырой в груди. — Ты не в иерархии, — спокойно ответил Тэхён. — Пока. — Вот спасибо, — фыркнул Бомгю. — Прямо гора с плеч. Тэхён подошёл ближе, но не к Бомгю, а к стеклянной перегородке, глядя сквозь неё на офис, на людей, на движение. — Ты видишь это место, — сказал он. — И ты думаешь, что это не мафия, потому что здесь нет грязи и крови на каждом шагу. Но ты ошибаешься. — Тогда покажи мне кровь, — сказал Бомгю. — Потому что пока что я вижу только людей в рубашках и пиджаках. — Кровь не всегда на полу, — спокойно ответил Тэхён. — Иногда она в решениях. Бомгю посмотрел на него. — Красиво сказал, — заметил он. — Прямо как в плохом фильме. — Это не красиво, — ответил Тэхён. — Это точно. Ёнджун посмотрел на Бомгю. — Ты видишь людей, но ты не видишь маршруты, связи, потоки, контракты, договорённости, долги, обязательства, влияние. Ты не видишь, как одна сделка может уничтожить город, а другая — спасти целую цепочку. Ты не видишь, как одно слово может стоить жизни десяткам людей, а другое — миллионам. — И слава богу, — буркнул Бомгю. — Я не просил у вас эту экскурсию. — Но ты её получил, — спокойно ответил Ёнджун. — Потому что меня подстрелили, — напомнил Бомгю. — Не потому что я мечтал стать частью вашего… — он замолчал на секунду, потом скривился, — вашего, блядь, стартапа. — Потому что ты выжил, — сказал Тэхён. — И потому что ты не был ни на одной стороне, когда оказался там. — Я уже это слышал, — раздражённо сказал Бомгю. — Ты мне лучше скажи, что вы от меня хотите. — Мы хотим, чтобы ты понял, где ты, — ответил Тэхён. — И что ты не просто заложник, не просто жертва, не просто ошибка. — А кто я тогда? — спросил Бомгю. — Переменная, — спокойно ответил Тэхён. — Ты тоже это слово любишь, — фыркнул Бомгю. — У вас тут что, корпоративный словарь? — Ты — неизвестный фактор в известной системе, — продолжил Тэхён, не реагируя на тон. — Ты не был запланирован, но ты появился. И теперь вопрос не в том, почему ты здесь, а в том, что с тобой делать. — А если я скажу, что хочу уйти? — спросил Бомгю. Тэхён посмотрел на него прямо. — Ты не выйдешь, — сказал он. — Не потому что мы жестокие, а потому что ты знаешь слишком много, даже если думаешь, что не знаешь ничего. — Я знаю, что вы подстрелили меня, — сказал Бомгю. — И что у вас тут офис, как в бизнес-центре. Это, по-твоему, «слишком много»? — Ты знаешь, как выглядят маршруты, — сказал Тэхён. — Ты знаешь лица. Ты знаешь точки. Ты знаешь, что существует структура, а не просто хаос. Ты знаешь, что здесь не стреляют без расчёта. И ты знаешь, что выжил не случайно. Бомгю замолчал. — Ты можешь быть сколько угодно дерзким, — продолжил Тэхён. — Ты можешь материться, огрызаться, злиться, ненавидеть нас, и это ничего не изменит. Но ты должен понять: быть не на своей стороне здесь — смертельно опасно. — А какая сторона моя? — спросил Бомгю. Тэхён посмотрел на Ёнджуна, потом снова на Бомгю. — Та, на которой ты выживешь, — сказал он. Бомгю усмехнулся. — Охуеть выбор, — сказал он. — Просто охуенный. — Это не выбор, — спокойно ответил Ёнджун. — Это констатация. Бомгю почувствовал, как внутри него что-то сжалось, но не от страха, а от понимания, что это действительно не игра, не спектакль, не временное недоразумение, а структура, в которую его втянули не словами, а пулей, и теперь вытащить его оттуда было невозможно без того, чтобы его уничтожить. — Значит, всё, что со мной произошло, — сказал он медленно, — было частью какого-то расчёта. — Да, — ответил Ёнджун. — Даже то, что я не умер? — Особенно это, — спокойно сказал Тэхён. Бомгю выдохнул, откинулся на подушки и посмотрел в потолок. — Заебись, — сказал он тихо. — Просто охуенно. Ёнджун смотрел на него несколько секунд. — Ты будешь жить, и ты будешь полезен. — Мне нравится, как ты это формулируешь, — буркнул Бомгю. — Прямо чувствую заботу. — Это не забота, — спокойно ответил Ёнджун. — Это расчёт. — Ну, — Бомгю усмехнулся, — хоть честно. Тэхён направился к двери. — Сначала ты восстановишься, — сказал он. — А потом мы поговорим о твоей роли. — А если мне не понравится эта роль? — спросил Бомгю. Тэхён обернулся. — Тогда ты узнаешь, что значит быть не на своей стороне, — сказал он, после чего вышел. Ёнджун задержался ещё на мгновение. — Ты больше не случайность, — сказал он. — Ты фактор. — А ты больше не просто чувак, который в меня стрелял, — буркнул Бомгю. — Ты теперь ещё и мой самый хуёвый шанс выжить. Ёнджун посмотрел на него. — Самый эффективный, — сказал он, а затем, взглянув на парня в последний раз, усмехнулся и вышел. Бомгю остался один. Он смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него медленно, тяжело, но неотвратимо формируется понимание, что всё, что с ним произошло, не было ошибкой, не было несчастным случаем, не было трагической случайностью, а было частью чужого расчёта, в который он попал не потому, что хотел, а потому, что оказался в нужной точке в нужное время для чужой системы. — Блять, — сказал он тихо. — Я вляпался по полной. И на этот раз он понимал, что это не просто вляпался, а вошёл в мир, где выйти — значит умереть, а остаться — значит перестать быть тем, кем он был.