На коленях перед всеми

На следующее утро я проснулась от того, что она целовала мои запястья — туда, где вчера были ремни. Свет сочился сквозь полупрозрачные шторы, падал полосами на её волосы, рассыпанные по моей подушке. Её губы скользили по красным следам — мягко, почти невесомо, словно она боялась причинить боль там, где ещё минуту назад хотела оставить след навсегда. И от этого прикосновения у меня внутри всё сжималось: низ живота, горло, кончики пальцев. Пламя, которое она разожгла вчера, не погасло — оно тлело под кожей, ожидая одного её дыхания. — Болит? — тихо спросила она, не отрывая губ от моего пульса. Я чувствовала биение собственной крови под её ртом — частое, предательское. — Немного, — честно ответила я и добавила, потому что между нами давно не было места лжи: — Хорошо. Она улыбнулась той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени даже после года отношений — медленной, чуть виноватой, с ямочкой на левой щеке. И подняла на меня глаза — в них уже не было вчерашней тьмы. Ни той жёсткой, требовательной силы, которая затягивала ремни на моих запястьях и шептала «терпи». Только утренняя нежность, влажный блеск ресниц и что-то ещё. Ожидание. Или предвкушение. — Помнишь, что ты сказала вчера перед сном? — спросила она, проведя пальцем по линии моей челюсти. Я помнила. Конечно, помнила. Мы лежали в темноте, я прижималась к её плечу, всё ещё дрожа после развязки, и прошептала в тишину: «Завтра я буду вести». Она тогда не ответила — только поцеловала меня в макушку и сильнее сжала в объятиях. Но я чувствовала, как участился её пульс. Сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле. Она медленно, почти лениво, как кошка, которая знает, что на неё смотрят, слезла с кровати. Простыня соскользнула с её плеча, и я увидела полоску загара на спине — туда, куда вчера не дотянулось солнце. Она встала передо мной на колени. Сама. Без команды, без принуждения, без жеста, который я могла бы истолковать как игру. Она опустила голову — так, что волосы упали вперёд, закрывая лицо. Сложила руки за спиной — кисть к кисти, точь-в-точь как я вчера, только без верёвок. И замерла. В позе, которая не требовала пояснений. — Я готова, — сказала она тихо. Голос не дрожал, но в нём было что-то, отчего мой желудок сделал кульбит. — Если ты ещё хочешь. Я села, свесив ноги с кровати, и посмотрела на неё сверху вниз. Красивая. Послушная. Моя. Пальцы сами потянулись к её волосам — запутались в них, сжали у корней, заставляя поднять голову. Она послушалась медленно, давая мне время насладиться каждым миллиметром этого движения. В её глазах блестели и вызов, и покорность одновременно. Жаркий уголь под слоем пепла. — Хорошая девочка, — повторила я её вчерашние слова, и она вздрогнула — крупно, всем телом, так, что я увидела мурашки на её предплечьях. — Но сегодня правила устанавливаю я. Я встала. Пол под босыми ступнями был холодным — таким холодным, что дыхание перехватывало, но я не позволила себе показать это. Я обошла её медленно, как хищник, который ещё не решил, с какого бока укусить. Она не двигалась, только дышала чаще — я видела, как поднимаются и опускаются её рёбра, как напряжены мышцы живота. Я остановилась у неё за спиной, наклонилась так, чтобы губы касались завитка её уха, и прошептала: — Разденься. Медленно. И не оборачивайся. Она сняла футболку. Не рывком, не торопливо — плавно, задирая ткань дюйм за дюймом, обнажая сначала поясницу, потом лопатки, потом рёбра. Я видела, как напряжены её мышцы, как бегут мурашки по позвоночнику, как сжимаются пальцы за спиной. Потом трусы — она чуть приподняла бёдра, стягивая их вниз по ногам, и я закусила губу, глядя на влажный блеск между её ног. Она была готова. Давно. Может быть, ещё вчера. — В кровать, — скомандовала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — На спину. Руки над головой. Она легла, вытянувшись во весь рост, как на алтаре. Подняла руки к изголовью, не спрашивая, буду ли я её связывать — просто подняла, скрестив запястья, и замерла в ожидании. Доверие. Чистое, абсолютное доверие, от которого у меня перехватило дыхание. Я взяла свой шёлковый пояс от халата — тот самый, фиолетовый, который она подарила мне на день рождения — и обмотала им её запястья. Не туго. Она могла освободиться в любой момент. Потяни — и шёлк соскользнёт. Но она не освободилась бы. Даже если бы я приставила нож к её горлу. Я взяла её за подбородок — двумя пальцами, сдавив так, чтобы приподнять лицо. Заглянула в глаза. В них не было страха. Только жаркое, голодное «давай». — Ты будешь делать всё, что я скажу. И не кончишь, пока я не разрешу. Поняла? — Да... — выдохнула она. Обычное «да», тёплое, как парное молоко. — Да, госпожа, — поправила я, и её зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. По её телу прошла волна дрожи — от пальцев ног до кончиков волос. Я начала медленно. Кончиками пальцев — подушечками, почти без нажима — вела линии по её телу. От ключицы до груди. От груди до живота. От живота до внутренней стороны бедра. Ни разу не касаясь там, где она хотела больше всего. Она выгибалась, сжимала простыни свободными пальцами, кусала губы — но молчала. Я ждала. Считала её вдохи. Наслаждалась тем, как напрягаются мышцы её пресса, когда моя рука проходит в миллиметре от её клитора. — Пожалуйста, — прошептала она наконец. Голос сел, превратился в хрип. — Что «пожалуйста»? Она сглотнула. Её глаза блестели — от влаги, от желания, от той грани, на которой она балансировала. — Пожалуйста... госпожа. Прикоснись ко мне. Я усмехнулась и провела ногтями по её клитору — один раз, коротко, слишком слабо, слишком быстро. Она застонала — низко, гортанно, дёрнув бёдрами вверх, ища продолжения. — Не двигаться, — строго сказала я и шлёпнула её по внутренней стороне бедра. Звонко, в то же место, где вчера была плетка. Кожа вспыхнула розовым. Она ахнула, но замерла. Только мышцы живота всё ещё подрагивали. Тогда я опустилась ниже. Села на пятки между её разведённых ног и начала лизать — медленно, лениво, дразня. Кружила языком вокруг, едва касаясь, оттягивая момент, пока она не начала трястись и скулить, вцепившись в связанные руки так, что побелели костяшки. — Сейчас, — прошептала я ей в самое чувствительное место. Моё дыхание обожгло её, и она выгнулась дугой. — Смотри на меня. Она опустила глаза — тяжёлые, мокрые, почти невидящие. И я вошла в неё пальцами — резко, глубоко, на всю длину. Одновременно сжала губами клитор и втянула, надавила языком. Она закричала — громко, не сдерживаясь, не думая о соседях, об открытом окне, ни о чём, кроме волны, которая накрывала её с головой. Я почувствовала, как её начало трясти — мелко, судорожно, как перед самым главным. — Нет, — сказала я, останавливаясь. Убрала руку. Отстранилась. — Ещё рано. Она всхлипнула. Настоящий, живой всхлип, сорвавшийся с губ вместе с солёной каплей, которая потекла к виску. Она глядела на меня мокрыми глазами — не злыми, нет. Умоляющими. — Пожалуйста... я больше не могу... — Можешь, — ответила я, проведя пальцами по её щеке, вытирая слезу. — Ты можешь гораздо больше. Я знаю. Я доводила её трижды. Каждый раз — до предпоследней границы, до дрожи в коленях и слёз на ресницах, до того мгновения, когда она переставала дышать и начинала молиться. И каждый раз отступала. Она плакала. Умоляла. Обещала всё на свете — быть послушной, быть моей, делать всё, что я захочу. И это было самым прекрасным, что я видела в своей жизни. В четвёртый раз я наконец сжалилась. — Кончай, — прошептала я, входя в неё снова — двумя пальцами, до упора, ритмично, жёстко, не останавливаясь. Я втянула её клитор в рот и не отпускала, давила языком, пока она не начала задыхаться. — Сейчас. Для меня. Она кончила с моим именем на губах — долго, судорожно, выгибаясь дугой и разрывая шёлк пояса. Её руки освободились, и она схватила меня за плечи, притянула к себе — силой, которая осталась в ней даже после всего — и поцеловала. Солёную от слёз, влажную от её собственного вкуса, сбивчивую, как последнее дыхание перед спасением. Мы лежали в мокрых простынях, переплетённые, как корни одного дерева. Её голос был хриплым, когда она шептала мне в волосы: — Ты злая. Садистка. — А ты любишь, — усмехнулась я, уткнувшись носом в её шею. — Безумно, — ответила она и поцеловала меня в то место, где вчера был её синяк. — Безумно. Навсегда. А вечером она снова приедет. И мы поменяемся ролями. Потому что в этом была вся наша любовь — в доверии, в силе, в слабости, в том, чтобы отдать себя без остатка и получить взамен то же самое. Не равновесие. Не баланс. Гораздо больше: игра, в которой никто не проигрывает, потому что каждый хочет быть побеждённым. Я лежала, слушая её дыхание, и уже ждала. Считала часы до вечера. До того мгновения, когда она войдёт в дверь, посмотрит на меня своими кошачьими глазами и скажет: «Моя очередь, госпожа». И я улыбнулась в темноту.