Другая сторона серебра

Look at the mess that you made me

Shattered to pieces please break me

Red hot obsessive and crazy

Darling love me like you hate me

(You know it)

Devil and your angel

Have me any way

I'll be your sinner, be your saint

Fatal but I'm faithful

Have me any way

I'll be your sinner, be your saint

'Cause you're mine and only mine

Святочный бал медленно умирал под сводами Большого зала. Огни свечей, когда-то яркие и дерзкие, теперь мерцали устало, отбрасывая длинные, дрожащие тени на пустеющий паркет. Ледяные скульптуры превратились в бесформенные глыбы, оплакивая уходящую ночь холодными ручьями воды. Большинство студентов уже разошлись по гостиным, и лишь несколько пар всё еще медленно кружились в такт тягучей, почти призрачной мелодии оркестра. Теодор Нотт не отпускал руку Гермионы ни на секунду. Его ладонь, горячая вопреки зимней стуже за окном, крепко сжимала её пальцы. Весь вечер он был воплощением идеального кавалера, но теперь, когда толпа поредела, его маска спокойного интеллектуала начала давать трещины, обнажая нечто более темное и глубокое. - Ты чувствуешь это, Гермиона? - прошептал он ей на ухо, и его дыхание опалило её кожу. Они стояли в тени одной из колонн, вдали от последних танцующих. - Замок затихает. Завтра они снова станут собой - Рон будет глупо шутить, Поттер будет спасать мир, а остальные будут просто серыми пятнами на фоне твоей исключительности. Но сегодня… сегодня ты принадлежишь не Гриффиндору. Сегодня ты - созвездие, которое я нашел в темноте этой школы. Гермиона посмотрела на него, и её сердце сжалось от странного чувства, похожего на страх и восторг одновременно. Теодор в своем ослепительно белом костюме выглядел как видение, но в его глазах, обычно холодных и аналитических, сейчас горел огонь, который она не могла полностью расшифровать. Это была не просто влюбленность. Это было признание права собственности. - Теодор, ты говоришь так, будто я - редкий экспонат в твоей коллекции, - попыталась она пошутить, но голос её дрогнул. - Коллекция - это для посредственностей, - отрезал он, и его взгляд стал еще пронзительнее. Он сократил расстояние между ними так, что она почувствовала запах его дорогого мыла, смешанный с ароматом её собственных духов. - Я не коллекционирую вещи. Я изучаю смысл. Ты - самый сложный смысл, который я когда-либо встречал. Я часами наблюдал за тобой в библиотеке, Гермиона. Я знаю, сколько раз ты перечитываешь страницу, когда тема тебе действительно интересна. Я знаю, как ты хмуришься, когда перо скрипит слишком громко. Я одержим тем, как работает твой мозг, как ты перестраиваешь реальность под свои правила. И я не позволю никому… слышишь, никому… затушить этот свет в тебе. Он поднял руку и медленно провел кончиками пальцев по золотой цепи на её платье - Эти духи… «Слезы Луны». Они пахнут как ты. Холодно, недосягаемо и бесконечно красиво. Я благодарен судьбе, что ты выбрала меня, чтобы носить их в эту ночь. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Каждое слово Теодора было наполнено такой интенсивностью, что ей стало трудно дышать. Она должна была быть счастлива. Она была с умным, красивым парнем, который ценил её разум больше всего на свете. Но в её голове, словно ядовитый шип, сидели слова Драко, сказанные в коридоре. «Это я заказал эти духи из Франции. Это я упаковывал их. Это мой вкус, Грейнджер». Она смотрела на белую вышивку на кителе Теодора, но видела черную, как бездна, мантию Малфоя. Она чувствовала обожание Нотта, но её кожа всё еще помнила ледяную хватку Драко на её запястье. «Кого я обманываю?» - думала она, пока Теодор продолжал говорить о том, как они будут вместе изучать древние руны летом. «Теодор любит образ. Он любит идеальную версию меня, облаченную в синее и золото. Он любит мой интеллект как дополнение к своему собственному. А Малфой… Малфой знает мои худшие стороны. Он видел мою ярость, мою слабость, мою гордость. Он ненавидит меня, но в этой ненависти больше жизни, чем в самом возвышенном монологе Теодора». Ей казалось, что она разрывается надвое. С одной стороны - покой, тишина башни и ясный ум Нотта. С другой - хаос, боль и обжигающая правда Малфоя, которая не давала ей покоя. - Теодор, - тихо прервала она его. - Я… мне нужно идти. Уже поздно, и завтра будет тяжелый день. Нотт на мгновение нахмурился, и в его глазах мелькнула тень недовольства, словно он не хотел завершать свой идеальный вечер. Но он тут же взял себя в руки и почтительно поклонился. - Разумеется. Я не должен быть эгоистом. Но знай, Гермиона: завтра ты проснешься, и ничего не изменится. Ты всё еще будешь моей единственной целью в этом замке. Он поцеловал её руку - долго, почти мучительно и отпустил. Гермиона вышла из Большого зала, но ноги не понесли её к башне Гриффиндора. Шум в гостиной, поздравления Джинни и расспросы Гарри сейчас были ей невыносимы. Ей нужно было смыть с себя этот вечер, это платье, этот аромат, ставший яблоком раздора. Она набросила на плечи тяжелую дорожную мантию прямо поверх шелка и вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, принося мгновенное облегчение. Снег под ногами скрипел, как старый пергамент. Замок позади неё светился желтыми окнами, но впереди была только густая, непроницаемая темнота территории Хогвартса. Она шла в сторону Черного озера, туда, где старый бук склонял свои ветви к замерзшей воде - туда, где днем её ждал Драко. Её мысли метались, как пойманные птицы. «Почему я иду туда? Зачем мне это нужно? Я должна радоваться победе. Я должна радоваться, что Рон нашел Пэнси, что я больше не "бледная моль" для всех. Но я чувствую себя так, будто я что-то потеряла в этом блеске золотых звезд на своем платье». Когда она подошла к берегу, она увидела его. Драко Малфой почти лежал, прислонившись спиной к корявому стволу бука. Его черная парадная мантия была испачкана снегом, светлые волосы спутаны, а в руке он сжимал наполовину пустую бутылку огневиски. Рядом на снегу лежал брошенный стакан, который он, видимо, счел лишним посредником между собой и забвением. Он выглядел жалко. И одновременно величественно в своем падении. В нем не осталось ничего от того высокомерного принца, который язвил в Большом зале. Теперь это был просто сломленный мальчишка, который не справлялся с весом собственной жизни. - Пришла поглумиться, Грейнджер? - его голос был тихим и хриплым, он даже не открыл глаз, услышав её шаги. - Пришла рассказать, как сладко целуется твой святой Нотт? Или пришла поблагодарить за духи еще раз? Гермиона остановилась в нескольких шагах от него. Гнев, который она несла в себе, внезапно испарился, уступив место тяжелой, свинцовой жалости. - Драко… зачем ты пьешь это на таком холоде? Ты же замерзнешь. Он открыл глаза. Серые, затуманенные алкоголем и болью, они впились в неё с такой силой, что она непроизвольно отступила. - Замерзну? - он горько усмехнулся и сделал большой глоток прямо из горла, поморщившись от обжигающей жидкости. - Я замерз четыре года назад, когда мой отец впервые объяснил мне, кто я такой и кем должен быть. Холод снаружи - это ерунда, Гермиона. Попробуй пожить с холодом внутри, когда каждое твое слово должно быть пропитано ядом, чтобы никто не заметил, как ты дрожишь от страха. Гермиона медленно опустилась на колени на снег напротив него, не заботясь о том, что её дорогое платье пачкается. - Почему ты это делал? - прошептала она. - Зачем все эти оскорбления? Зачем «грязнокровка»? Ты ведь не такой… я видела тебя сегодня. Ты не такой, каким хочешь казаться. Драко долго молчал, глядя на темную гладь озера. Бутылка в его руке слегка дрожала. - Потому что это было единственным способом заставить тебя смотреть на меня, - наконец признался он, и эти слова упали между ними, как приговор. - Понимаешь? Гарри - герой, Рон - друг. А я? Я - Малфой. Мой мир построен на правилах, где ты - ошибка. Если бы я был добрым, ты бы просто прошла мимо, как проходишь мимо сотен других учеников. Ты бы никогда не запомнила меня. А ненависть… ненависть связывает крепче, чем дружба. Он повернул голову к ней, и в его взгляде она увидела столько страдания, сколько не видела за все годы их вражды. - Ты захватила мое внимание с первого дня, Грейнджер. Своим невыносимым желанием быть первой. Своим упрямством. Тем, как ты вскидываешь подбородок, когда тебе бросают вызов. Я ненавидел то, что ты - лучшая, потому что это разрушало всё, во что меня учили верить. Ты была живым доказательством того, что чистота крови - это ложь. И вместо того, чтобы признать свою неправоту, я пытался сломать тебя. Уничтожить тебя словами, чтобы ты перестала быть такой… яркой. Он снова приложился к бутылке, но на этот раз рука его сорвалась, и часть огневиски пролилась на снег, прожигая в нем дымящиеся лунки. - А сегодня… сегодня я увидел тебя в этом платье. Пахнущую моими духами. И я понял, что я не просто проиграл Турнир или бал. Я проиграл саму жизнь. Потому что я смотрю на тебя и вижу всё то, чего у меня никогда не будет. Свободы. Искренности. Света. А ты смотришь на Нотта, потому что он достаточно умен, чтобы притвориться тем, кем я никогда не смогу стать открыто. Гермиона протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Драко вздрогнул, но не отстранился. Его кожа была ледяной через ткань мантии. - Драко, - тихо сказала она. - Ты не должен быть тем, кем тебя заставляют быть. Ты прислал мне эти духи. Это был самый честный поступок, который ты когда-либо совершал. - И самый бесполезный, - он поставил бутылку на снег и закрыл лицо руками. Его плечи начали мелко дрожать. - Он их присвоил. Он забрал твою благодарность. А я сижу здесь, в грязи, и пью этот чертов огневиски, пытаясь забыть, как ты улыбалась ему. Гермиона смотрела на его светлую макушку, и в её душе происходила тихая революция. Одержимость Теодора, его аналитическая любовь теперь казались ей неправильными и безжизненными по сравнению с этим сырым, нефильтрованным страданием Драко. Теодор любил её как идею. Драко любил её как катастрофу, которая разрушила его мир. - Я знаю правду, - прошептала она. - Теперь я знаю, чьи это духи. Драко поднял голову. Его глаза были красными. - И что с того? Ты всё равно вернешься к нему. Он - безопасный выбор. С ним тебя не будут презирать. С ним тебе не придется воевать каждый день. Гермиона не ответила. Она поднялась со снега, отряхивая подол синего платья. Звезды на ткани больше не сияли - они казались холодными осколками. - Иди в замок, Драко, - сказала она, и в её голосе была странная смесь нежности и твердости. - Ты замерзнешь. Бал закончился. Маски сорваны. Но ночь еще не прошла. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя на себе его взгляд. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, как посмотрит в глаза Теодору, зная, что его честность была фальшивкой. Но она знала одно: аромат «Слез Луны» больше не принадлежал Нотту. Он принадлежал мальчику под буком, который впервые за четыре года нашел в себе силы сказать правду. Святочный бал завершился, оставив после себя лишь пепел сожженных мостов и горький аромат фиалок, смешанный с запахом огневиски на холодном ветру. Хогвартс погрузился в сон, но для троих слизеринцев и одной гриффиндорки эта ночь стала началом долгой, мучительной и прекрасной войны за собственную душу.

***

I'm leaving tonight

I'm leaving you

I'm leaving tonight

When you fall asleep

Those demons we hide

Still haunt our dreams

Nightmare we can't wake up from

If I should die before I wake up

The way you kiss me says I miss you

I promise that I'm leaving tonight

Flew too close to your sun

Let you burn me to death

Now you live in a void inside of me

I put you with the ghost of our dreams

And I never want to go back into your arms

Everything I said you stabbed back into my heart

Sleeping in the ash of our house that you burned down

And I told you that you were one of my worst calls

I'm leaving tonight

Для большинства чистокровных семейств первый год в Хогвартсе был лишь формальностью, шагом к неизбежному величию. Но для Теодора Нотта 1 сентября 1991 года стало моментом, когда его мир, выстроенный на строгих законах отца и холодных камнях поместья, дал трещину. Он по-настоящему заметил её не в поезде и даже не во время Распределения. Это случилось в библиотеке, спустя всего три дня после начала занятий. Пока другие первокурсники терялись в бесконечных коридорах или пытались освоиться в гостиных, маленькая девочка с невероятно густыми, растрепанными волосами сидела над «Историей Хогвартса» с таким видом, будто от понимания каждой строчки зависела её жизнь. Теодор, сидевший за соседним столом, наблюдал, как она яростно подчеркивает что-то в своем пергаменте. Она была «грязнокровкой» - так учил его отец. Она должна была быть посредственностью, шумом, помехой. Но в её движениях, в том, как она закусывала губу, когда не могла сразу найти нужную ссылку, была энергия, которой не было ни у Малфоя, ни у Паркинсон, ни у него самого. Это была чистая, необузданная жажда обладания знаниями. В тот день она забыла на столе свою первую заколку - простую, почти детскую. Теодор дождался, пока она уйдет, и спрятал её в карман мантии. Это был его первый трофей. Первый кирпич в фундаменте храма, который он начал строить внутри себя. Его отец всегда был подозрителен. Когда на втором курсе Теодор начал присылать отчеты об успехах в учебе, где имя Грейнджер упоминалось слишком часто в контексте соревнований, Нотт старший потребовал объяснений. Теодор писал ответы в полумраке спальни, тщательно подбирая слова. «Отец, не обманывайся моим интересом к этой девчонке. Она лишь аномалия, которую я изучаю с первого дня. Грейнджер - мой личный социальный эксперимент. Я наблюдаю за тем, как быстро магловская кровь выгорает под давлением истинной магии. Это мимолетное увлечение умной девушкой, необходимое для понимания слабых мест наших врагов. Она для меня не более чем лабораторная крыса, за которой забавно следить». Эта ложь стала его щитом. Он повторял её отцу год за годом, пока сам не начал в неё верить… пока не осознал, что «лабораторная крыса» стала центром его вселенной. За скрытой панелью в стене его спальни, защищенной чарами, которые он совершенствовал с тринадцати лет, хранилась его коллекция. Это не были просто вещи - это были овеществленные моменты её жизни, которые он вырывал из реальности. Та самая костяная заколка (1 курс). Пожелтевшая от времени, она лежала на бархатной подложке. С неё всё началось. Зеркальце (2 курса). С помощью которого она защитилась от смертельного взгляда василиска, Теодор ночью украл его с прикроватной тумбочки. Обрывок перечеркнутых записей по Нумерологии (3 курс). Он нашел их в мусорной корзине. Сложные расчеты, где она пыталась найти баланс между случайностью и судьбой. Теодор видел в этих каракулях её душу - мятущуюся, жаждущую порядка. Коготок Живоглота (3 курс). Маленький, изогнутый осколок, застрявший в деревянной балке коридора, где она часто сидела, поджав ноги. Для Теодора это была связь с её бытом, с тем теплом, которое она дарила своему коту и которое он так отчаянно хотел получить сам. Вязаная шапочка для эльфов (4 курс). Самая нелепая и драгоценная вещь. Он украл её в коридоре третьего этажа за секунду до того, как домовик мог её коснуться. Кривые петли, спутанные нитки - в этом была вся её наивная, всепоглощающая доброта, которую он хотел присвоить, спрятать от мира и оставить только для себя. Теодор знал о ней всё. Он знал, что она любит есть на завтрак: овсянка с медом по вторникам, тосты с джемом по четвергам. Он знал её расписание лучше своего, высчитывая секунды, когда они могут столкнуться в дверях кабинета. Он наслаждался самим воздухом, которым она дышала - в библиотеке он специально выбирал места в зоне циркуляции воздуха от её стола, чтобы улавливать тонкий шлейф её аромата: пергамент, чернила и едва заметная лаванда. Друзья Блейз и Драко, замечали его странности. Они видели, как он замирает, когда она проходит мимо, как его взгляд становится острее лезвия. Но они не знали глубины его падения. Они не знали, что у Теодора перехватывало дыхание, а кровь приливала к вискам от одного лишь звука её шагов. Он желал её так сильно, что это превращалось в физическую пытку. Он хотел не просто обладать её телом - он хотел владеть её разумом, её будущим, каждой её идеей. В его планах они всегда были вместе. Два самых блестящих ума Хогвартса, сокрушившие предрассудки своим величием. Он видел, как они выпускаются из школы, как он делает ей предложение в библиотеке своего поместья — в месте, которое он полностью перестроит под её вкусы. «Я дам ей всё, - думал он, наблюдая за ней в Большом зале. У неё будет доступ к запретным секциям всех библиотек мира. У неё будет статус леди Нотт, перед которой будут склоняться те, кто сейчас смеет называть её "грязнокровкой“. Я создам для неё мир, где ей не придется воевать за право быть лучшей. Она просто будет собой под моей защитой». Когда наступил бал, и Теодор увидел её в этом синем платье с золотыми звездами, его многолетняя выдержка рассыпалась в прах. Все его «эксперименты» и «наблюдения» с первого курса привели его к этой точке. Он стоял рядом с ней в своем белом кителе, чувствуя себя триумфатором. Ему было плевать на Малфоя, страдающего под буком, плевать на негодование Крама. Он вел её в танце, ощущая жар её кожи под шелком и вдыхая аромат «Слёз Луны». В этот момент Теодор Нотт знал: он не просто полюбил её. Он поглотил её образ, сделал его частью своей крови. И он был готов пойти на любое преступление - против отца, против министерства, против самой магии - лишь бы этот момент длился вечно. Одержимость, начавшаяся с маленькой заколки на первом курсе, в эту ночь обрела свою окончательную, пугающую форму. И Гермиона Грейнджер даже не подозревала, что её «белый рыцарь» уже давно превратил её жизнь в самую ценную часть своей тайной коллекции. Теодор вернулся в спальню поздно ночью. Он открыл потайную панель и бережно положил туда золотую цепочку от платья, которую Гермиона случайно обронила на балконе. Он вдохнул её запах - аромат «Слёз Луны» и её собственного тепла. - Ты даже не представляешь, Гермиона, - прошептал он в темноту, - Какую жизнь я для нас подготовил. И ты примешь её. У тебя просто не будет другого выбора.

***

You've blocked out my infancy

Retracing steps and moments but I'd

Like to forget and I know that you've tried

It's a knot that I can't ignore

You don't wanna pull anymore

We'll forget what it all was for

'Til it's already dead on the floor

I'm locked inside

Утро после Святочного бала наступило не с торжественными фанфарами, а с тяжелым, вязким туманом, окутавшим башни Хогвартса. Замок казался опустошенным, как декорации заброшенного театра. В Большом зале эльфы-домовики уже убрали остатки льда и роскоши, но в воздухе всё еще витал призрачный запах хвои, пролитого пунша и, едва уловимо для одной гриффиндорки, «Слёз Луны». Гермиона Грейнджер проснулась с чувством странной тяжести в груди. Вчерашний вечер, который должен был стать триумфом, превратился в лабиринт из недомолвок и пугающих откровений. Она помнила холод белого кителя Теодора и обжигающую горечь в словах Драко под буком. Когда она спустилась в гостиную, Гарри и Рон уже ждали её. Гарри выглядел сосредоточенным: его мысли всё еще крутились вокруг заданий и странного поведения Каркарова. Рон же выглядел… иначе. Он сидел, выпрямив спину, и писал письмо для кого-то. Гермиона знала - это была Пэнси. - Нам нужно идти, - тихо сказал Гарри. - Сириус ждет нас в пещере за Хогсмидом. Он сказал, что это срочно. Гермиона кивнула, но стоило ей выйти из портретного проема, как по затылку пробежал знакомый холодок. Она знала это чувство. Теодор Нотт. Он не подходил. Он не окликал её. Но он был там - в тени рыцарских доспехов, в конце длинного коридора, за углом лестницы. Его присутствие ощущалось как невидимая нить, привязанная к её запястью. Он выжидал. После вчерашнего танца он словно закрепил за собой право следовать за ней взглядом, изучать каждое её движение, фиксировать каждый вздох. Его одержимость перешла в стадию абсолютного наблюдения. Путь к Хогсмиду был долгим. Снег под ногами был рыхлым, а ветер колючим. Когда они наконец добрались до пещеры, Сириус, в облике огромного черного пса, встретил их и тут же превратился в человека. Он выглядел изможденным, но его глаза горели тревогой. - Гарри, ситуация серьезнее, чем мы думали, - начал Сириус, жадно принимая принесенную еду. - Барти Крауч. Вы ведь знаете его как сурового судью, человека закона? Но у него есть тайна, которую министерство пыталось похоронить годами. Сириус рассказал им о сыне Крауча - Барти Крауче-младшем. - Он был пойман с Пожирателями Смерти. С Белатрисой Лестрейндж он пытал Долгопупсов. Крауч-старший сам судил своего сына. Он не стал ему помогать. Он отправил его в Азкабан на глазах у всей толпы, отрекшись от него. Крауч-младший был бледен, веснушчат, со светлыми волосами… он кричал, что невиновен, но отец был непреклонен. - И что с ним стало? - спросила Гермиона, чувствуя, как внутри всё холодеет. - Говорят, он умер в тюрьме вскоре после этого. Его мать тоже умерла. Но Крауч-старший с тех пор стал еще более замкнутым. И теперь он исчез. Он перестал появляться в Министерстве, присылает только записки со своим помощником, Перси Уизли. Рон нахмурился. - Перси пишет, что Крауч болен. Но Пэнси… она говорит другое. Когда они вернулись в деревню, к ним присоединилась Пэнси Паркинсон. Она выглядела безупречно даже в зимней мантии, но её взгляд был серьезным. Она не шарахалась от Рона, напротив, она шла рядом с ним, иногда касаясь его рукава. - Уизли прав, - сказала Пэнси, когда они устроились в дальнем углу «Трех метел». - В Слизерине ходят слухи. Мой отец говорит, что Крауч-старший сошел с ума. Или его держат под Империусом. Краучи - старая семья, и такие вещи не скроешь от своих. Барти-младший был позором, но старший… он всегда был слишком правильным. Слишком. Такие люди ломаются первыми. Пэнси достала небольшой пергамент. - Я разузнала через свои каналы. Перед исчезновением Крауч вел себя странно. Он искал кого-то. Рон, - она посмотрела ему прямо в глаза, - Если твой брат Перси продолжает покрывать его, он может впутаться в очень грязную историю. Рон слушал её, затаив дыхание. Пэнси не просто давала информацию - она помогала ему разобраться в хитросплетениях министерских интриг, которые раньше казались ему скучными. Рядом с ней он чувствовал себя частью чего-то важного, частью «взрослой» игры. - Нам нужно следить за информацией о пропавшей Берте Джоркинс и за всем, что касается Крауча, - подытожила Пэнси. - И будьте осторожны. Если Барти-младший действительно был Пожирателем, то его отец - ходячая мишень. Тем временем Драко Малфой находился в состоянии, близком к панике. Утром он получил письмо от Люциуса. Письмо было зашифровано, но смысл был ясен: Тёмная Метка на руках Пожирателей становится всё четче. Время на исходе. В Хогвартсе готовится нечто грандиозное. Драко знал, что Грейнджер в опасности. Она - лучшая подруга Поттера, она - «грязнокровка», она - цель номер один для тех, кто скоро вернется. Его вчерашняя слабость у озера не прошла бесследно: он не мог просто игнорировать её судьбу. Он пытался поймать её весь день. Но каждый раз, когда он видел её в толпе, между ними возникала фигура Теодора Нотта. Тео словно чувствовал намерения Драко. Он стоял в дверях Большого зала, облокотившись о косяк, и провожал Драко таким взглядом, что у того рука сама тянулась к палочке. Наконец, Драко удалось перехватить её, когда она возвращалась из библиотеки. - Грейнджер! - он почти крикнул, хватая её за локоть в пустом коридоре. Она обернулась, её глаза были полны настороженности. - Опять ты, Малфой? Я уже всё сказала тебе вчера. -Заткнись и слушай! - Драко понизил голос до шепота, озираясь по сторонам. - Информация от отца. Пожиратели… они не просто прячутся. Метка горит. В замке есть кто-то, кто помогает ИМ. Грейнджер, ты должна держаться подальше от Поттера в финальном туре. Ты должна быть осторожна. Твой Нотт… ты думаешь, он защитит тебя? Он - Нотт! Его отец был в том же кругу, что и мой. - Теодор заботится обо мне, - холодно ответила Гермиона, хотя внутри неё всё сжалось от страха. - Заботится? - Драко горько усмехнулся. - Он держит тебя как коллекционный экземпляр. А когда придет время выбирать сторону, он выберет своих. Беги, Грейнджер. Пока еще можешь. Он хотел сказать больше, хотел коснуться её руки, но увидел в конце коридора высокую, неподвижную фигуру. Теодор стоял там, сложив руки на груди. Он не двигался, но сама его поза была обещанием насилия. Драко выругался и быстро ушел в противоположную сторону, оставив Гермиону одну между двумя огнями. Прошло несколько дней. Напряжение в замке достигло предела. Однажды вечером Виктор Крам подошел к Гарри после тренировки по квиддичу. - Гарри, я хотеть поговорить. Без свидетелей. Они отошли к опушке Запретного леса, подальше от любопытных глаз. Виктор был взволнован - он всё еще переживал из-за Гермионы и хотел понять, насколько серьезны её отношения с Ноттом. - Она… она быть в опасности с ним? - спрашивал Крам, хмуря густые брови. - Я чувствовать тьму в этом человеке. Но разговор был прерван. Из леса, шатаясь и спотыкаясь о корни, вышел человек. Это был Бартемиус Крауч-старший. Он выглядел ужасно. Его парадный костюм был превращен в лохмотья, лицо заросло щетиной, а глаза безумно блуждали. Он бормотал что-то невнятное, его движения были рваными, как у сломанной куклы. - Должен… предупредить… Дамблдор… - шептал он, хватая Гарри за мантию. - Мой сын… это моя вина… Берта… она всё узнала… Тёмный Лорд… он становится сильнее… Гарри и Крам замерли от ужаса. Крауч явно был не в себе, он заговаривался, обращаясь к невидимым собеседникам, спорил с Перси, извинялся перед кем-то. - Виктор, оставайся с ним! - крикнул Гарри. - Я побегу за Дамблдором! Гарри рванул к замку. Его легкие горели, он ворвался в кабинет директора, сбив с толку Снейпа и Дамблдора. Когда они - Дамблдор, Гарри и Снейп прибежали обратно к опушке леса, их ждала жуткая картина. Виктор Крам лежал на земле без сознания, оглушенный мощным заклинанием. А Барти Крауча-старшего нигде не было. Только примятая трава и ощущение присутствия чего-то зловещего в густых тенях леса напоминали о том, что здесь только что произошло преступление.

***

Позже той ночью в гостиной Гриффиндора, куда Пэнси с помощью Рона пробралась под мантией-невидимкой, ребята пытались собрать пазл воедино. Пэнси принесла старые газетные вырезки о суде над Барти-младшим. - Посмотрите на описание, - Пэнси указала на фото бледного юноши. -Короткие светлые волосы, веснушки. Он умер в Азкабане? Мой отец говорил, что это было слишком быстро. Подозрительно быстро. - Если Крауч-старший вышел из леса и говорил о сыне… значит, сын жив? - Рон почувствовал, как по коже бегут мурашки. - Или кто-то использует его облик, - добавила Пэнси. - Вы заметили Грюма? Он всегда начеку. Он всегда рядом с Краучем, когда тот был в школе. Гермиона, которая всё это время молчала, вдруг подняла голову. - Крауч-старший хотел предупредить Дамблдора. О чем-то, что сделала Берта Джоркинс. Сириус сказал, что Берта узнала тайну. Если эта тайна то, что Барти-младший жив… то он здесь. В Хогвартсе. Она невольно посмотрела в сторону окна. В темноте двора она снова увидела силуэт Теодора Нотта. Он просто стоял там, под дождем, глядя на окна башни. Утро после бала принесло не облегчение, а осознание того, что игра стала смертельной. Рон нашел неожиданного союзника в лице Пэнси. Драко мучился от невозможности спасти Гермиону, а сама Гермиона чувствовала, как кольцо одержимости Нотта сжимается всё теснее. В тени Хогвартса скрывался Барти Крауч-младший, принявший облик Аластора Грюма. Он ждал. Он помогал Гарри пройти испытания, чтобы довести его до финала. Чтобы доставить его Тёмному Лорду. А за всеми ними наблюдал Теодор Нотт, который знал: когда мир рухнет, Гермионе некуда будет бежать, кроме его рук. И он ждал этого момента с терпением хищника, знающего, что его жертва уже в капкане. Тёмные времена наступали. И каждый из них уже выбрал свою роль в предстоящей трагедии.