Я сказал, что виноваты мы

Йостейн назначил встречу со свойственной ему безапелляционной эффективностью: утром в четверг пришло сообщение. «Asya has a slot today at 5. I booked it. See you there after your class. It will be good to talk before the weekend.» Ни вопроса, ни вариантов. Просто план, встроенный в расписание, как новый пункт в списке дел. «It will be good to talk» — звучало как «тебе это необходимо». К пяти вечера небо снова затянуло свинцовым одеялом, из которого сеялся мелкий, назойливый дождь. Я поднялся по скрипучей лестнице к двери Аси, чувствуя привычное сопротивление. Эти сеансы были чем-то вроде еженедельной уборки души — нужной, но утомительной, потому что я никогда не знал, какая пыльная бахрома воспоминаний попадётся сегодня под веник. Она открыла, улыбаясь своей мягкой, неизменной улыбкой, в свитере цвета засохшей глины. — Антон, заходи. Как раз чайник закипает. Выбирай — с шиповником или с имбирём? — Любой, — буркнул я, снимая мокрую куртку. Комната, как всегда, поглотила меня своим уютным беспорядком. Я опустился в своё кресло-мешок у окна, с которого теперь было видно не темноту, а серые потоки дождя по стеклу. Приглушённый свет торшера и запах имбирного печенья создавали иллюзию безопасности. Иллюзию, потому что я знал: безопасность здесь обманчива. Ася была снайпером, стрелявшим не пулями, а вопросами, и её тихая комната — лучшей позицией для прицела. Она принесла поднос, налила чай. Мы немного поговорили о неделе — поверхностно, о кафе, об учёбе. Я чувствовал, как она выжидает, давая мне освоиться. Йостейн упоминал ей о поездке, я знал. И о проекте для Магнуса, наверное, тоже. Всё, что касалось меня, в конце концов, становилось известно Йостейну, а через него, видимо, и ей. — Йостейн говорит, ты помогаешь с какой-то интерактивной инсталляцией, — наконец начала она, отпивая чай. — Звучит интересно. — Да, — кивнул я, глядя в свою кружку. — Мелочь. Для вечеринки. — Но ты же этим занимаешься? Придумываешь визуал? — Пытаюсь. — И как? Что-то рождается? Я пожал плечами. — Пока эскизы. Абстракция. Что-то вроде… разбитого стекла, которое собирают обратно. Но цветами. Я выпалил это не думая, и тут же пожалел. Слишком личная метафора. Слишком прозрачная. Ася кивнула, не комментируя прямо. — «Разбитое стекло, собираемое обратно». Сильный образ. Он про что для тебя? Про восстановление? Или про то, что швы всегда будут видны? Я напрягся. Она пошла вглубь быстрее, чем обычно. — Не знаю. Просто картинка в голове. — Картинки в голове редко бывают «просто», — мягко сказала она. — Особенно у таких визуальных людей, как ты. Они всегда про что-то. Часто про самое важное. Она помолчала, давая словам осесть. Дождь стучал по стеклу. — Антон, на прошлой встрече мы говорили о поездке. О Воронеже. Йостейн очень переживает. И, честно говоря, я понимаю его тревогу. Возвращение в место травмы — это серьёзный шаг. Ты всё ещё думаешь об этом? Вот она, главная тема. Я приготовился к обороне. — Нет, — сказал я твёрдо, слишком твёрдо. — Я решил. Не поеду. Слишком много риска. И… незачем. Я говорил это, глядя ей прямо в глаза, стараясь вложить в слова всю убеждённость, на которую был способен. Я сам почти поверил в это. Почти. Ася смотрела на меня своим тёмным, проницательным взглядом. Она не торопилась. — Понимаешь, Антон, — начала она тихо, — иногда мы говорим «нет» не потому, что не хотим. А потому, что очень хотим, и это пугает. Или потому, что кто-то другой очень хочет, чтобы мы сказали «нет». — Это не про меня, — отрезал я, но голос дрогнул. — А про кого? — её вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее любопытство. — Давай посмотрим. Ты говоришь «нет» поездке. Но внутри, я чувствую, идёт борьба. Между «надо» и «страшно». Между долгом перед памятью родителей и страхом снова всё пережить. И, возможно, есть ещё один голос. Голос человека, который когда-то был для тебя всем. И чьё молчание или отказ стали частью этой травмы. Она не назвала имени. Не нужно было. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Меня будто ударили под дых. Все эти годы я старался не думать о нём как о части той боли. Убийство родителей — это одна рана. Предательство Арсения — другая, более глубокая и гноящаяся, потому что её нанёс тот, кого я любил. Я закопал это воспоминание так глубоко, что сам начал верить, что оно истлело. — Не надо, — прошептал я, отводя взгляд. Голос сорвался. — Мне жаль, что это больно, — голос Аси был полон искреннего сочувствия, но она не отступала. Это была её работа. — Но он там, Антон. В том городе. Не физически, может быть. Но как часть того кошмара. И пока ты не посмотришь на это, не отделишь одно от другого, боль родителей от боли его предательства, это будет одним сплошным комом, которым ты давишься до сих пор. — Я не давлюсь, — резко сказал я, но в горле стоял тот самый ком. — Я справляюсь. У меня есть жизнь здесь. Йостейн, Алиса… — Конечно, есть. И это прекрасно. Но это не отменяет того, что там. Ты не поедешь на могилы из-за него? Из-за страха, что его тень там окажется? Или что ты снова почувствуешь ту беспомощность, ту ярость? Она попала в яблочко. Я сидел, сжав кулаки, глядя в пол, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я не хотел этого. Не хотел, чтобы она копала так глубоко. Не хотел, чтобы имя Арсения снова звучало в моей жизни, даже как эхо. — Я не поеду, — повторил я, но теперь это звучало как заклинание, как попытка отгородиться от её слов. — Билетов нет. Это сложно. И… и незачем. Они умерли. Он исчез. Всё кончено. Ася вздохнула, увидев, что я ухожу в глухую оборону. Она отпила чаю, сменив тактику. — Хорошо. Давай оставим это. Ты сказал «нет». Я услышала. Но, Антон, ответь мне честно, как человеку, а не как психологу: если бы не было этого страха, не было бы мнения Йостейна… ты бы хотел поехать? Хотя бы чтобы посмотреть, каким город стал без тебя? Чтобы убедиться, что он больше не имеет над тобой власти? Я закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали не лица, а ощущения. Запах тополей летом. Шум трамвая на Московском проспекте. Тот самый парк, где мы с Димой… Нет. Я встряхнул головой. — Не знаю, — выдавил я, и это была правда. Оставшееся время мы говорили о чём-то нейтральном — о норвежском, о моих планах на дизайн. Но её слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Когда сеанс закончился, я почувствовал не облегчение, а опустошение и странную, лихорадочную дрожь внутри. Я вышел на улицу. Дождь усилился. Я зашёл в первый же подъезд, прислонился к холодной стене и достал телефон. Пальцы дрожали. Я снова открыл браузер. Вкладка с поиском билетов всё ещё была там. «Осло — Воронеж. Ближайшие даты». Я листал, почти не видя цифр. Голос Аси в голове: «Ты не поедешь из-за него?» Голос Йостейна: «Это сдача позиций. Глупость.» Голос Ингрид: «Painful is necessary!» А потом тишина. И своя собственная, едва слышная мысль: «А что, если просто посмотреть? Один раз. Прилететь и улететь. Никому не говорить. Просто… знать.» Это было иррационально, опасно. Предательство по отношению к Йостейну, к тому доверию, что было между нами. Но в тот момент, под ледяным дождём, в чужом подъезде, сжимая телефон в дрожащих пальцах, я чувствовал только одно: если я не сделаю этого шага сейчас, то эта дверь захлопнется навсегда. И я навсегда останусь тем, кто боится тени собственного прошлого. Я нашёл рейс. Через полторы недели. Туда-обратно. Три дня. Цена была высокой, но у меня были деньги, отложенные с работы в кафе и бутике — мои личные, о которых Йостейн знал, но не контролировал. Палец завис над кнопкой «Забронировать». Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Это был момент чистого, животного страха и чистого, бунтарского вызова. Не Йостейну, самому себе. Я нажал. Экран сменился на подтверждение бронирования и инструкции по оплате. В ушах зазвенело. Я сделал это. Я, Антон Шастун, только что купил билет в Воронеж. Я быстро выключил телефон, словно оно могло каким-то образом сообщить о моём поступке Йостейну. Прижал его к груди, чувствуя, как дрожь охватывает всё тело. Это был не триумф, а ужас. Чистый, неразбавленный ужас. И под ним крошечная, ледяная точка облегчения. Как будто я, наконец, перерезал канат, которым был привязан к скале. И теперь мне предстояло лететь вниз, не зная, что внизу — вода или камни. Я вышел из подъезда обратно под дождь. Вода смешивалась на лице с чем-то солёным. Я шёл домой, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Я солгал Асе. Я обманул Йостейна. Я совершил то, против чего он так яростно предостерегал. И теперь мне нужно было жить с этим знанием. И решить — когда, как и скажу ли я им об этом хоть слово. А пока просто идти. Один, под холодным норвежским дождём, с горящим билетом в кармане телефона и с разрывающейся на части душой.

***

Суббота наступила серой и ветреной, но к обеду ветер стих, оставив после себя холодную, хрустальную ясность. У меня в голове, напротив, стоял густой, непроглядный туман. Билет, купленный три дня назад, лежал в глубине телефона как неразорвавшаяся бомба. Я почти не спал, просыпаясь в холодном поту от образов, которые не видел годами: подъезд родного дома, школьный коридор, чьё-то лицо, растворявшееся в темноте. Я молчал. Для Йостейна я был чуть более рассеянным, чуть более тихим, но он списал это на усталость от учёбы и подготовки к «глупой вечеринке» Магнуса. Его презрительное отношение к проекту хоть как-то оправдывало моё состояние. Йостейн заехал за мной днём. «Нужно купить тебе новые перчатки, твои уже дырявые» — заявил он, увидев мои потрёпанные кожаные рукавицы. Это был не вопрос, а план. Мы поехали в большой спортивный магазин на окраине. Машина Йостейна пахла чистотой и новым кожаным салоном. Тишина между нами была плотной, но он, казалось, не замечал моего напряжения. Он говорил о том, какие перчатки лучше — с мембраной горе-текс или с утеплителем из тинсулейта. Его мир был миром чётких параметров, фактов и оптимальных решений. Мой мир трещал по швам. В магазине я двигался как автомат, примеряя то, что он подавал. «Эти. Они практичнее. И цвет нейтральный» — вынес он вердикт, и я покорно кивнул. Пока он платил на кассе, я отошёл к стойке с термобельём и уставился на манекена, не видя его. В голове крутилось: рейс OS454, вылет 13:45, прилёт в Воронеж 22:10, с одной пересадкой в Риге. — Tosya, let's go, — его рука легла мне на лопатку, возвращая в реальность. Мы вышли на парковку, и тут я увидел её. Ингрид. Она выгружала из раздолбанного белого фургончика какие-то картонные коробки, явно для той же вечеринки. Её медные кудри выбивались из-под огромной вязаной шапки, лицо было сосредоточенным. Увидев нас, она замерла на секунду, потом её губы растянулись в той самой кривой, вызывающей улыбке. — Well, hello, — крикнула она, бросая коробку на землю. — A parade of exemplary Norwegians does Saturday shopping? Йостейн замедлил шаг. Его лицо не изменилось, но я почувствовал, как мышцы его руки под моей курткой напряглись. — Ingrid, — кивнул он сухо. — Moving your… art? — Supplies, — говорила она. — For the party. Which, to the point, Anton here is making actually cool. Despite some opinions. Она бросила взгляд на Йостейна, полный немого вызова. Он её проигнорировал, обращаясь ко мне. — Let's go, Anton. We have other things. —Yes, hurry up, — вставила Ингрид, её голос стал звенящим, ядовитым. — Important matters. Check the tire pressure. Optimize the route to the house. Analyze the composition of the dinner. Йостейн остановился и медленно повернулся к ней. Его лицо было ледяной маской, но в глазах вспыхнули голубые искры. — Some of us value order and planning, Ingrid. It's what keeps life from falling apart into meaningless chaos. But you wouldn't understand that, would you? Your specialty is creating mess and calling it «self-expression». Ингрид засмеялась, но смех был резким, без радости. — Oh, I understand order perfectly. Your kind of order. It's a cage. Very clean, very safe cage. With approved activities and pre-approved thoughts. How's the air in there, Jostein? Isn't it too… steril? Она перешла на норвежский на последнем слове, выстрелив им, как пулей. Йостейн ответил на том же языке, его голос стал низким, опасным, как гул перед грозой. Я стоял, как столб, понимая, что происходит что-то важное, но не улавливая смысла. Я ловил обрывки, знакомые слова, сказанные с такой яростью, что они теряли привычное значение. — …pass dine egne saker… — вырвалось у Йостейна по-норвежски. — …оg hvis virksomhet er det hvis ikke hans?! — говорила Ингрид, её палец резко указал на меня. — Er han din eiendom? Din… ditt vellykkede prosjekt? Последнее слово я понял. «Проект». Оно прозвучало, как пощёчина. Йостейн сделал шаг вперёд. Он был выше её на голову, и сейчас казался не просто раздражённым, а по-настоящему грозным. — Du aner ikke hva du snakker om. Du ser bare overflaten og tror det er dybden. — Jeg ser et menneske som blir holdt i kort snor! — выкрикнула она в ответ, и её лицо пылало. Йостейн заговорил снова, ещё быстрее, его слова сливались в сплошной, гневный поток. Я уловил «ответственность», «безопасность», «хаос», «разрушение». Ингрид не отступала, её голос взвивался до визга, она тыкала пальцем то в него, то в меня, повторяя что-то про «свободу» и «право на ошибку». Я стоял между ними, чувствуя себя идиотом. Они кричали на языке, который я не понимал, о чём-то, что явно касалось меня, но оставалось за завесой незнакомых слов и кипящих эмоций. Я видел только результат: Йостейн, всегда такой контролируемый, был на грани, его челюсти сжаты, ноздри раздувались. Ингрид, всегда такая взрывная, казалось, вот-вот разорвётся от ярости. И всё это — из-за меня? Из-за моего проекта? Из-за того, как я живу? — Stop! — наконец вырвалось у меня, громче, чем я планировал. — Stop it! Both! What… what are you saying? Они замолчали, оба повернув ко мне разгорячённые лица. Наступила тяжёлая пауза. Йостейн первым пришёл в себя. Он выпрямился, сгладил лицо, но глаза оставались холодными, как сталь. — Nothing important, Tosya. Just a disagreement about… art, — он произнёс последнее слово так, будто это было ругательство. — Let's go. Он взял меня за локоть и потянул за собой, уже не предлагая, а приказывая. Я оглянулся. Ингрид стояла, скрестив руки на груди, её зелёные глаза горели. Она что-то крикнула нам вдогонку — короткую, отрывистую фразу на норвежском. Йостейн не обернулся, но его пальцы впились мне в руку так, что стало больно. Мы сели в машину. Дверь захлопнулась, отрезав внешний мир. В салоне пахло напряжением и новой кожей. Йостейн завёл мотор, но не тронулся с места. Он смотрел в лобовое стекло, его пальцы сжимали руль до побеления костяшек. — She is… unstable, Anton, — наконец проговорил он по-английски, голос был низким и ровным, но в нём дрожала сдерживаемая ярость. — Her ideas are dangerous. She thinks life is a game, a performance. She doesn't understand consequences. Don't let her… influence you. — She was talking about me? — тихо спросил я. — What did she say at the end? Йостейн резко повернул голову ко мне. — It doesn't matter. It was nonsense. The point is, you need to be careful who you listen to. I am trying to build something solid for us. For you. And people like her… they only know how to break things. Он тронулся с места, и машина резко рванула вперёд. Я смотрел на его профиль, на жёсткую линию губ. В его словах была забота. Всегда забота. Но почему-то после этой ссоры они звучали иначе. Не как защита, а как… предупреждение. Как приказ держаться подальше. Я вспомнил её палец, указывающий на меня. Её крик: «Я вижу человека, которого держат на коротком поводке!» А потом вспомнил купленный билет. Тот самый поступок, который был чистым, стопроцентным нарушением всех правил, всех планов, всей этой «надёжности», которую он строил. Я отвернулся к окну, чтобы он не увидел дрожи на моих губах. Я чувствовал только леденящий ужас от того, что эти два полюса моего мира сошлись в открытом противостоянии. И что, сделав свой выбор, я уже встал на сторону одного из них. Даже если я ещё не решался в этом признаться даже самому себе.