Иллюзия 가상

«Завтра» наступило в Сеуле с духотой предгрозового вечера после высадки с самолёта. Крис отменил всё. Вернее, ему отменили всё. Докё сообщил, что транспорт будет в восемь. Никаких подробностей. Крис оделся просто: чёрные хлопковые штаны, серая футболка, кеды. Никаких украшений, кроме часов. Он смотрел в зеркало и видел того самого парня из Сиднея, только с тенью за спиной и слишком дорогим аксессуаром на руке. Лифт в пентхаусе в центре Сеула поднял его прямиком в жилые апартаменты. Ожидал увидеть ту же стерильную пустоту, но ошибся. Зона была другой — низкое освещение, тёплое дерево, полки с книгами и… музыкой. На старом, но безупречно отреставрированном проигрывателе играл джаз. Чарли Паркер. Бом Ён стоял у панорамного окна, спиной к нему. На нём были простые чёрные тренировочные штаны и белая майка, обтягивающая мощный торс. Татуировки на спине, теперь видные полностью, были гипнотизирующим узором из демонических ликов, цветов лотоса и геометрических шипов, уходивших под пояс. Он был босиком. И без своего аромата парфюма. Пахло просто чистым телом, мылом и кофе. — Проходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Сними обувь. Крис выполнил. Пол был тёплым. — Кофе? — Бом Ён наконец повернулся. Его лицо было расслабленным, без привычной маски контроля. Он выглядел усталым, почти человечным. — Да. Спасибо. Бом Ён кивнул и направился к открытой кухне, где уже стояла керамическая джезва. Он сам сварил кофе по-турецки, густой и крепкий, и налил в две маленькие чашки. Движения его были точными, но без привычной жёсткости. — Садись где хочешь. Крис выбрал низкое кожаное кресло. Бом Ён сел напротив на диван, откинув голову на спинку. — Сегодняшний день был дерьмовым, — сказал он просто. — Один из старых «партнёров» в Пусане решил, что может резать мой процент. Придётся ехать. Объяснять. — Он сделал глоток кофе. — Иногда эта «цивилизованность» утомляет. Хочется просто взять и… Он не договорил, но сжал кулак. Крис видел, как напряглись мышцы его предплечья. — И что? Разобраться по-старому? — тихо спросил Крис. — Иногда — да. Но это создаёт больше проблем, чем решает. — Бом Ён посмотрел на него. — Ты в Осаке… ты был холодным, как лёд. И точным, как скальпель. Старика из якудза чуть кондрашка не хватил, когда ты на его же диалекте ответил. Где ты этому научился? — Читал. Слушал. Мне нравится… вникать в детали. Это как танец. Нужно чувствовать партнёра, даже если он противник. — Детали, — повторил Бом Ён задумчиво. — Именно их все упускают. Видят силу, деньги, угрозу. Не видят нюансов. Как ты, например, когда нервничаешь, трогаешь цепочку на шее левой рукой. Или как у тебя на корейском проскальзывает австралийский акцент, когда ты устал. Крис замолчал, застигнутый врасплох. На ним наблюдали всегда. — Зачем ты меня позвал? — спросил он прямо. — Не для того же, чтобы обсуждать мои акценты. — Нет, — Бом Ён поставил чашку. Он встал и подошёл к полке с винилом, перебирая пластинки. — Я позвал тебя, потому что устал сегодня быть «боссом». Потому что ты, как ни странно, единственный человек рядом, с кем мне не нужно притворяться. Ты и так всё видишь. Или думаешь, что видишь. Он поставил другую пластинку. Зазвучал томный, меланхоличный блюз. — Ты ненавидишь меня? — спросил Бом Ён, глядя на проигрыватель. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. — Иногда, — честно ответил Крис. — Когда ты напоминаешь мне, что я собственность. Когда ведёшь себя как ублюдок. — А в остальное время? — В остальное время… я не знаю, что я чувствую. Это сбивает с толку. Бом Ён обернулся. В его глазах не было торжества. Была усталость и то самое странное любопытство. — У меня к тебе просьба, — сказал он. — Не как у босса к подчинённому. Как… к человеку, который сейчас здесь. — Какая? — Сними часы. Крис замер. Он посмотрел на своё запястье, на холодный блеск. Это был символ всего. Якорь. Доказательство. Медленно, пальцы слегка дрогнули, он расстегнул застёжку и положил часы на низкий столик между ними. На коже остался бледный след. Бом Ён вздохнул, как будто сбросил груз. — Спасибо. Теперь… поговори со мной. Не о делах. Не о клубе. О чём-нибудь. О чём ты читал в последний раз просто для себя. Это было самое неожиданное. Крис откинулся в кресле, чувствуя странное облегчение. — Перечитывал «Охоту на овец» Мураками. Там есть момент… И он заговорил. О литературе, о музыке, о том, как пахнет Сидней после дождя — эвкалиптом и океаном. Он говорил, а Бом Ён слушал. Не перебивая. Просто слушал, глядя на него, и в его тёмных глазах было что-то похожее на жажду. Жажду чего-то настоящего, неподдельного, чего не купишь и не отнимешь силой. Так прошёл час. Может, больше. Кофе остыл. Блюз сменился тишиной. И в этой тишине напряжение изменилось. Оно не исчезло. Оно стало другим — более интимным, более опасным в своей простоте. Бом Ён поднялся и подошёл к Крису. Он не стал нависать над ним. Он опустился на колени перед креслом, как в ту ночь в клубе, но теперь его глаза были на одном уровне с Крисом. — Я не умею просить, — тихо сказал он. — Я привык брать. Но сейчас… я хочу тебя. Не как трофей и не как награду. А просто, как ты есть сейчас. Без реквизита. Без игры. Его рука поднялась и коснулась щеки Криса. Прикосновение было болезненно нежным. Крис не отстранился. Он закрыл глаза, чувствуя, как все стены, все защитные барьеры, возведённые за эти недели, дают трещину. В этом не было насилия. Не было принуждения. Было предложение. И это было страшнее любой угрозы. — Да, — прошептал Крис, и это было капитуляцией более полной, чем любая другая. Бом Ён медленно притянул его к себе и поцеловал. И этот поцелуй не был поединком как в первый раз. Он был исследованием. Медленным, глубоким, без спешки. Руки Бом Ёна скользнули под футболку Криса, ладони легли на спину, и их тепло прожигало кожу. Крис ответил, его пальцы вцепились в волосы Бом Ёна, распуская их из хвоста. Поднявшись, Бом Ён взял его на руки — легко, как перо, — и понёс в свою спальню, с огромной кроватью и открытым окном, в которое врывался ночной воздух. Он положил Криса на кровать и остановился, смотря на него, как будто запоминая. — Всё, что было до этого… забудь, — сказал он. — Сейчас только это. И он принялся раздевать его. Медленно. Касаясь каждого освобождающегося участка кожи губами и языком: ключицу, сосок с пирсингом, рёбра, живот. Каждое прикосновение было осознанным, почти благоговейным. Крис лежал, зажмурившись, погружаясь в ощущения, теряя границы себя. Это не было покорением. Это было единением, странным и пугающим в своей интенсивности. Когда они оба были обнажены, Бом Ён остановился, давая Крису время осмотреть его. Татуировки были повсюду — сложный, темный лес на коже. Шрамы. Мощь. Уязвимость. Он был прекрасен в своём первобытном, животном совершенстве. — Я не хочу причинять тебе боль, — тихо сказал Бом Ён, и в его голосе была неуверенность, которую Крис слышал впервые. — Ты не причинишь, — ответил Крис и сам потянулся к нему, целуя его в губы, давая разрешение. Что было дальше, не поддавалось описанию словами из их прежнего лексикона — «власть», «подчинение», «победа». Это было что-то иное. Медленное, глубинное, исследующее друг друга движение. Бом Ён был нежен до мучительности, внимателен к каждой реакции Криса. А Крис, в свою очередь, открывался, позволяя себе чувствовать, отдаваться, не думая о последствиях. В этой близости не было места ролям. Были только они — два одиноких, сложных, сломленных и сильных человека, нашедших в другом и пытку, и отдушину. ... Позже, когда город за окном погрузился в глубчайшую ночь, они лежали вместе. Крис спиной к груди Бом Ёна, ощущая тяжесть его руки на своём животе, тепло его дыхания на затылке. Никто из них не спал. — Я не отпущу тебя, — тихо сказал Бом Ён в темноте. Это не было угрозой. Это было признание. Констатация факта, как закон гравитации. — Я в курсе, — так же тихо ответил Крис. И это было не поражением. Это было соглашением с реальностью. Страшной, неизбежной, но вдруг ставшей… приемлемой. Даже желанной. Он чувствовал на своей спине шрамы и татуировки Бом Ёна, как карту чужой, опасной жизни, в которую он теперь был вписан. А на столике в соседней комнате тихо тикали часы, отсчитывая время их перемирия. Зная, что утром игра, возможно, возобновится. Но что-то уже сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. И когда первые лучи рассвета окрасили небо над Ханганом в цвет синяка, Крис понял, что больше не боится. Он был в логове зверя. И зверь этот держал его в объятиях, как самое ценное сокровище. Граница между тюремщиком и хранителем, между врагом и единственным союзником стёрлась окончательно. Осталось только это — сложное, грязное, невероятное чувство, не имеющее названия. И тиканье сердца, синхронное с биением другого сердца за его спиной.