Наши мечты (ты)

Ночь той злополучной и одновременно долгожданной выдалась тяжело для одного Феди. Макар был под порошком счастья. Хотя добавляло ли это смелости? Этого точно не было в достатке и после употребления. А вот насчёт оправдания — всегда сработало бы идеально. Федя всегда был с Макаром одних мыслей. Именно поэтому они смогли подружиться, такие разные и абсолютно противоположные. Когда они познакомились, им было по лет двенадцать. Федя тогда перевёлся в их школу, а Макар учился там с самого первого класса. Уже тогда Макар был одним из самых активных учеников, не по учёбе, конечно. Но как душа компании — абсолютный. Почти каждый из их класса всегда был за него. Федя всегда был в тени, но никогда из-за этого не переживал, а тем более обид не держал. Какие обиды? Общались всегда наравне, Макар никогда ничего обидного по этому поводу не говорил, ведь понимал — они разные. Обиды не накапливались ровно до того момента, когда Федя перестал видеть его как просто друга. Ближе к десятому классу, когда кучерявый попробовал первый раз то, что ему предложили на одной из вечеринок, намного хлеще этой, он почувствовал страх большой потери — не просто друга, частичку себя. Своей души и сердца. Он до сих пор помнил это накатывающее чувство к горлу, к глазам. Когда видишь, как он сидит и не реагирует, как он отключается, а ты сделать ничего не можешь. Просто стоишь и пытаешься сообразить. Кажется, что вокруг идёт жизнь, протекает медленно и легко. А напротив тебя умирает тот, который стал чем-то большим, чем друг или приятель. Он помнил, как дрожал в немом крике, как не мог сказать и слова — ком в горле не давал сделать и вдоха. Как наконец-то сдвинулся с места, будто всё остальное время разбирался с тем, как это правильно сделать. Как он содрал кожу на коленях, когда неудачно упал перед ним. Казалось, с каждой секундой он умирал вместе с ним, быстро, безвозвратно. Каждый вдох — словно обратный отсчёт. Каждое слово, на которое не было никакого внимания, ни малейшего. Словно сердце начинало биться из последних сил и у него. Он не помнит, как его пытались спросить, что случилось. Всё как в густом тумане, через который он видел и слышал только его… Его дрожащие руки, подрагивающие ресницы, словно вот-вот с них скатится слеза. Губы, которые растягивались в непонятной гримасе. Слышал только его сердце, которое билось реже и реже. Воспоминания были в обломках — неточные, мутные, смазанные. Он лишь помнил чувство облегчения, когда тот очнулся. Как вспыхнуло сердце и душа. Он никогда не испытывал такого разнообразия чувств — от предстоящей потери до радостного чувства, которое невозможно было описать. Это была радость за то, что его не оставили. А вместе с ним ожил и он. Описать невозможно, но и стараться он бы не хотел. Признаваться в своих чувствах было сложно, непонятно. Но это была любовь. Но вместе с пережитым появилось и другое чувство — вязкое, приставшее настолько сильно, что они чуть не разорвали общение вовсе. После того вечера Федя стал более холодным, ведь и без этого испытал много эмоций. Он начал бояться этих чувств, эмоций. Федя не знал, куда они могут привести и до чего. Незнание этого усугубляло ситуацию в разы. Он был уверен, что не достоин такого друга, а любить его и подавно не имеет никакого права. Федя стал более закрытым, холодным. Словно был обижен из-за того случая, но причина была совсем другой. Он начал чувствовать себя лишним для Макара, ведь у него и до этого был свой круг общения. Он был главным, лидирующим. Просто самым лучшим. А Федя? А Феде просто повезло, что тот начал с ним общаться на почве их общих интересов. Но думал так только сам Федя. До этого у него не было настолько подавленного чувства, что с ним общались из-за жалости, из чувства боязни отказать в этом общении. Доводя себя такими мыслями каждый день, всё дошло до своей точки. Макар уже не знал, в чём причина, а когда хотел разобраться, тот отводил тему — не хотел грузить кучерявого. Тогда они поругались, но часть причины Макару удалось выяснить. Узнав, что тот просто решил, что он для него не был настоящим другом, покрутил пальцем у виска и опроверг это. Действительно, для кучерявого их дружба была чем-то настоящим среди всего остального. Настолько он считал её искренней, что не мог объяснить тогда, как и не смог бы объяснить и сейчас. Но Федю это не убедило до конца, но больше он этого не показывал. Зачем его загонять ещё? А Федя сам справится. Не сразу, но справится. В то же время Макар продолжил употреблять — не часто, но регулярно. Раз в два месяца, иногда бывало чаще. Повторение этих ужасных событий было таким же болезненным. Но он уже знал, что делать в этих ситуациях. Да и последующие были не такими сокрушающими для самого кучерявого. Начал употреблять в меньших количествах. Внятных объяснений Федя так и не получил. Всегда были разные: родители, школа и просто жизнь. Но из всего этого у кучерявого проблем с этим не было. У Феди закрадывались подозрения, но предъявить их он не мог. Хотя внутри чувствовал, что его обманывают или просто не договаривают. Донимать он его с этим не стал — ведь тому и так тяжело. Хотя истинная проблема лежала на поверхности. Федя просто не хотел замечать её. Точнее, заметил, но не придал этому огромного значения. Со временем он не то чтобы привык — к такому нельзя привыкнуть, — но стал относиться к этому не так болезненно. Хотя частица его умирала каждый раз, когда он видел кучерявого в таком состоянии. Кучерявый вечно нёс бред, ну или Феде было легче принимать это всё за бред. Было легче думать, что это всё под действием какого-то вещества, чем принимать и разбирать это во что-то более серьёзное. И вот очередная вечеринка, где Макар собирался употреблять, был к этому готов. Лишь поэтому пришёл пораньше — он никогда не терял надежды отговорить его от этого. Но редко такие попытки увенчивались успехом. Каждый раз он переступал через себя, позволяя этому произойти. Но идти против него он не хотел. И помочь он тоже ничем не мог — ни с семьёй, ни со школой, ни с жизнью он бы не смог разобраться, чтобы тот перестал убивать самого себя. Когда наступил вечер, он только и делал, что следил за тем, когда Макар удалится, чтобы после знать, когда идти за ним. И вот всё по накатанной: его друзья, очень добрые, как подчёркивал сам Макар, запертая кухня — но не полностью, лишь плотно закрытая дверь, тридцать минут, а после Федя идёт. Знает, в каком состоянии будет кучерявый, знает, что всю ночь не отойдёт от него, пока тот сам не проводит его. Сегодня Федя сработал намного быстрее, когда услышал, что прибудет Виолетта Игоревна. Он не хотел опозорить Макара перед ней, никогда этого не позволял — ни перед кем. Все эти годы, которые они дружат, он всегда его прикрывал. Он не хотел, чтобы тот свалился со своего статуса. Будто он переживал за этот статус больше, чем сам Макар. Он переживал не за статус, а за эмоции, которые бы тот проживал после того, как потерял бы всё, к чему привык. И остался бы только с Федей, который, по его варианту, был ему совсем не нужен. Снова тёмная комната, чужая кровать, обессиленный Макар. Стакан воды и таблетки на тумбочке у кровати. Именно в этот вечер Федя вспоминал все те пережитые эмоции, которым было почти два года. Было тяжело осознавать, что время идёт так быстро. За всё это время он не избавился ни от доли тех чувств, которые поселились в нём практически сразу после их знакомства, а потом лишь только нарастали и взрослели вместе с ним. Бормотание Макара вывело его из транса. Он обернулся на него, а сам стоял у окна, размышляя и вспоминая. Кучерявый сегодня оклемался быстрее, чем обычно, словно не прошло каких-то пары десятков минут. Видя, как он пытается встать, Федя подошёл помочь ему, помог подняться, а после подал стакан воды. Кучерявый коснулся губами холодного стакана и отпил воды, а после откинулся обратно на спину. Но уже не закрывал глаз, а лишь спросил у находящегося в комнате Феди: — Не надоело возиться со мной каждый раз? — поинтересовался он без негативного подтекста. — Я же твой друг, — сказал Федя, будто это самое очевидное, что существовало когда-либо. Макар задумался. Повисла долгая пауза. Он не знал, что ответить, как подвести тему, которую хотел завести очень давно. Федя заметил это задумчивое лицо. Обошёл кровать и сел на противоположную сторону. Окинул кучерявого взглядом — такого желанного, любимого: красные глаза, искусанные губы, растрёпанные светлые кучеряшки, подрагивающие ресницы. Федя бы всё отдал за этот момент. А ещё больше бы отдал за то, чтобы он мог коснуться его как можно ближе, откровеннее, поцеловать — только бы если знал, что после последствий не будет. Не будет вопросов: что это было, зачем это и для чего. — А разве ты мне друг? — вдруг спросил Макар. У Феди перехватило дыхание. Остановилось сердце от страха, перемешанного с обидой. Как это — «разве ты мне друг»? Получается, он даже в друзья ему не годится? Прежние собственные убеждения всплыли. Он вспомнил, как только у него зародилась эта мысль, как её опровергли. А сейчас это оказалось правдой? Нет, Федя не хотел в это верить. Он не может в это поверить. Ответить он не смог. Он лишь повернул голову от окна в тень, чтобы не было видно его слёз, не было видно его падения. Он был готов прямо сейчас упасть на колени перед ним, лишь бы снова почувствовать себя его прежним другом, которым, как оказалось, до этого и не являлся. Кучерявый не понял реакции. Он лишь хотел услышать возражение или шутку. Но в ответ увидел это. Ему стало не по себе. Он приподнялся на локтях, чтобы было легче встать, а после подвинулся ближе к Феде. Тот весь дрожал, не издавая ни звука. Слёзы текли рекой. Он никогда не видел Федю таким. Сердце кровью обливалось. Он хотел ударить себя за то, что довёл его до этого. — Федь, ты чего? — замялся он. — Я же ничего плохого не имел в виду. А ты что подумал? Федя повернулся к нему, и перед ним открылось лицо — мокрое от слёз, с дрожащими глазами и губами. А после Федя наконец-то перестал молчать: — А что ты имеешь в виду? — переводя дыхание, дрожащим голосом. — Ты не знаешь, каково это — жить от твоих вечеринок до вечеринок. Каково сидеть и отсчитывать время, когда идти за тобой. Не знаешь, как это — чувствовать потерю при живом человеке. Ты ничего не знаешь. Слова не задерживались ни на миг. Они лились из самых глубин больной души и влюблённого сердца. Дрожащий голос и подрагивающие губы ничуть не мешали. Кучерявый слушал и не мог ничего ответить. Он лишь сожалел, что не заметил за ним этого переживания. Копил в себе — и будет копить ещё очень долго. — Чего ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? — спросил Макар, пытаясь загладить вину и хоть чуть-чуть успокоить кареглазого. — Чего я хочу? — уточнил Федя. — Да, чего ты хочешь? — махнул кучерявый. — Я виноват… Но продолжить ему уже не дали. Федя сократил оставшееся небольшое расстояние, ложась всем весом на Макара, от чего тот не смог удержаться и лёг на спину. Кареглазый навис над ним, а после, не давая никакого времени на выбор, наклонился ближе. Он провёл языком по искусанным губам, несильно смял, пытаясь не спугнуть его, а после углубил поцелуй. Кучерявый лежал абсолютно неподвижно под кареглазым. Он лишь успел обхватить его за плечи. Федя уже думал, что его сейчас оттолкнут, уже перебрал разные исходы событий, но совсем не ожидал, когда кучерявый уверенно начал отвечать и лишь сильнее сжимать его плечи. — Целовать тебя хочу. Чтобы ты моим был хочу, — отстраняясь из-за нехватки кислорода, сказал Федя в самые губы. Ответа он не дождался. Макар потянул его за плечи вниз, целуя глубже и увереннее. Мыслей не осталось, как и сомнений.