Черновик памяти

Сенку впервые увидел его случайно. Он шёл через площадь, уворачиваясь от прохожих, погружённый в расчёты. Его дар работал в фоновом режиме, как всегда: мужчина с портфелем лгал себе, что счастлив в браке, — грязно-жёлтое облако вокруг его расплывчатого силуэта. Женщина убеждала подругу с коляской, что «он одумается», «всё наладится», — серое, вялое пятно. Подростки на перекрёстке хвастались друг перед другом — ажурная россыпь бледно-зелёных искр. Сенку перестал замечать это около трёх лет назад. Цветовой спектр лжи стал для него чем-то вроде шума — неизбежного, утомительного, но привычного. У входа в подземный переход, окружённый небольшой толпой, стоял уличный артист. В руках у него мелькали карты, исчезали и появлялись монеты, платок превращался в цветок. Толпа ахала, смеялась, хлопала. Артист улыбался — широко, обаятельно. Очевидно фальшиво. Сенку машинально скользнул по нему взглядом, ожидая увидеть привычное марево. И замер. Вокруг артиста не было ничего. Ни жёлтого, ни серого, ни зелёного. Вообще никакого цвета. Словно кто-то вырезал его фигуру из реальности и вставил обратно, забыв обновить фон. Это было невозможно. Так не бывает. Даже самые честные люди (а Сенку таких почти не встречал) давали хотя бы лёгкую дымку, когда умалчивали о чём-то или приукрашивали. А этот человек был прозрачен. Для фокусника это было невозможно вдвойне. Сенку остановился. Сердце пропустило удар — глупо. Он вгляделся, пытаясь найти хоть какой-то оттенок, хоть намёк. Ничего. Артист в этот момент подбросил карты веером, поймал их одной рукой и поклонился под бурные овации публики. Его взгляд на секунду скользнул по толпе, зацепился за Сенку — высокого, с неестественно прямой спиной и застывшим лицом. Фокусник улыбнулся чуть иначе — уже не на публику, а словно для себя, — и отвернулся к следующему трюку. Сенку развернулся и ушёл. Он сказал себе, что это усталость. Что дар даёт сбои, когда он переутомлён. Что не стоит придавать значения случайной аномалии. Следующие несколько дней он ловил себя на том, что идёт не по своему обычному маршруту. Что его ноги сами сворачивают к той площади. Что он сканирует толпу в поисках человека без цвета. И всякий раз не находил, не забывая злобно напоминать себе, что в этом нет необходимости. А потом наступил тот самый день. Всё пошло не так с самого утра. Сенку провёл шесть часов на допросе. Подозреваемый — мужчина лет сорока, обвиняемый в ограблении банка, — лгал виртуозно. Его ложь была не примитивной жёлтой мазнёй, а сложной, многослойной палитрой: оранжевые всполохи, когда он притворялся возмущённым, сизые потёки, когда изображал уязвимость, грязно-фиолетовые клубы, когда путал детали и пытался выкрутиться. Сенку сидел напротив, задавал вопросы, смотрел на этот ядовитый фейерверк и чувствовал, как внутри что-то медленно перегорает. К концу допроса его тошнило. В буквальном смысле — от запахов, от цветов, от необходимости постоянно фильтровать этот поток. Он вышел в коридор, прижался лбом к холодной стене и стоял так, пока не отпустило. Кто-то внезапно хлопнул его по спине. — Ты как, Ишигами? Выглядишь дерьмово. — Нормально, — отрезал Сенку, сбрасывая руку. — Отвали. Коллега хмыкнул и ушёл, не обидевшись, — привык. Сенку остался один в коридоре, глядя в стену, и впервые за долгое время почувствовал то, от чего всегда бежал, — пустоту. Не ту, что остаётся после решения сложной задачи. А ту, что тянет изнутри, когда все расчёты заканчиваются и ты остаёшься наедине с собой. Он открыл приложение на телефоне. Программа, которую он написал для себя, анализировала городские данные: плотность людей, время суток, отзывы, даже косвенные маркеры социального напряжения — и вычисляла места с минимальным «цветовым шумом». Точки тишины, где его дар мог отдохнуть. Сенку редко пользовался ими — ему претила мысль, что он зависит от собственного творения, как от костыля. Но сегодня ему было плевать. Он запустил поиск. Программа думала дольше обычного. Сенку уже хотел выключить её, когда на экране появился адрес. Бар на углу 9-й и Центральной. Вероятность лжи: менее 0,1. Сенку уставился на цифры. Менее 0,1 — это статистическая погрешность. Такого не могло быть ни в одном общественном месте, если только там не сидел один-единственный святой в полной тишине. Но бар? В пятницу вечером? Он перезапустил поиск. Результат изменился, показав ещё пару мест с вероятностью 0,8, 0,9 и 1. Сенку тяжело вздохнул, сунул телефон в карман и пошёл к выходу. Не потому, что поверил программе. А потому, что ему вдруг стало интересно, какая аномалия заставила алгоритм выдать такой результат. И ещё — потому что адрес был в двух кварталах от той площади, где он неделю назад видел человека без цвета. Совпадение? Разумеется, совпадение. Бар встретил его шумом, дымом и цветами. Сенку замер на пороге, сканируя помещение. Жёлтое, серое, бледно-зелёное — обычный коктейль из человеческой фальши. Никаких 0,1. Программа ошиблась. В криках и стонах, что издавались людьми разной степени паршивости, в момент, когда Сенку уже собирался уйти, он заметил его. У стойки, чуть сгорбившись, сидел человек. Он лениво помешивал напиток и смотрел куда-то в бесконечно-вечное. Вокруг него — Сенку моргнул, проверяя на всякий случай, — не было ничего. Снова слепое пятно. Снова прозрачность. Сенку почувствовал, как внутри что-то сжалось — не страх, не надежда, а холодное, почти детское любопытство. Он направился к стойке, сел через один стул от этого человека, тяжело вздохнул, расправил плечи и заказал воду. — Ваша вода, Ишигами-сан, — бармен поставил перед ним запотевший стакан. Человек покосился на его заказ и усмехнулся. — Самый грустный заказ в истории баров, — протянул он. Голос был ленивым, с лёгкой хрипотцой. — Вы уверены, что не хотите чего-нибудь повеселее? Сенку ничего не ответил. Он смотрел на этого человека и пытался понять, почему его дар молчит. Человек, не дождавшись реакции, пожал плечами и снова уткнулся в свой бокал. — Май Тай, — лениво прокомментировал он, перехватив взгляд Сенку. — Ром, ликёр, сок лайма и щепотка обмана. Самое то для вечера, когда не хочешь быть честным даже с собой. Незнакомец перемешивал напиток медленно, почти ритуально, хотя пальцы уже заметно заплетались. Лёд звякнул о стекло с жалобным звоном, утонув в золотистой гуще. Запахло цитрусом, карамелью и чем-то пряным, почти дурманящим. Сенку наблюдал за этим с холодным любопытством натуралиста, изучающего редкий вид — опьяневшего фокусника-менталиста в естественной среде обитания. Его собственный стакан с водой стоял нетронутым, собирая капли на запотевшем стекле и усталый взгляд соседа по стойке. Сенку был трезв, как это стёклышко, и так же прозрачен в своих намерениях — по крайней мере, ему так казалось. — Ген, — вдруг произнёс незнакомец, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Асагири Ген. Очень приятно. Парень помедлил секунду, прежде чем ответить: — Ишигами Сенку. Ген улыбнулся — на этот раз без фальши, просто уголками губ, — и снова приложился к бокалу, что-то сказав перед этим. Шум музыки съел окончание фразы, но Сенку прочитал по губам. — Пятнадцать минут? — неуверенно переспросил Сенку, когда пауза затянулась. Голос звучал ровно, почти лениво. — Да, — азартная искра проскочила в чуть хмельных глазах Гена. Он подался вперёд, едва не опрокинув бокал на стойку. — Что ты сможешь за пятнадцать минут? — Почти всё. Смотря насколько сильно ты отчаялся. — У тебя есть пятнадцать минут, чтобы влюбиться в меня. Сенку приподнял бровь. — А после? — Узнается, — бокал снова наполнился льдом, магией и цветными слоями. Ген говорил с той особенной пьяной убеждённостью, когда человек верит в каждое своё слово просто потому, что трезвый скептик внутри уже уснул. Бармен скользнул мимо, подливая кому-то виски, и в свете софитов коктейль Гена вспыхнул жидким золотом. — Звучит бредово. — Все мои идеи звучат бредово. — Вот это, — Сенку очертил силуэт своего собеседника и махнул куда-то в сторону, жестом намекая, что собеседнику уже хватит, — бьёт все рекорды. — Так ты согласен? — покачивая содержимое бокала, Ген снова потерялся в ярких красках софитов, громкой музыке и неестественно красивых глазах своего собеседника, что умудрялись переливаться красным в полумраке бара. — Или боишься, что пьяный фокусник окажется умнее трезвого гения? Сенку хмыкнул. Это было дешёвой провокацией, но именно поэтому она сработала. Он перевёл взгляд на своё левое запястье — простые наручные часы с белым циферблатом и тонкими стрелками. Минутная стрелка замерла ровно на двенадцати, секундная деловито бежала по кругу. Сенку зафиксировал положение. — Пятнадцать минут. Время пошло. Ген не стал тянуться к картам или показывать фокусы. Он просто опёрся подбородком на ладонь и принялся разглядывать Сенку с пьяной, слегка расфокусированной улыбкой. Вокруг гремела музыка, кто-то засмеялся особенно визгливо, где-то уронили стакан — звон стекла потонул в общем шуме. — Ты сейчас думаешь: «Он слишком пьян, чтобы сделать что-то умное. Он будет либо нести чушь, либо попытается меня коснуться, и тогда я выиграю по очкам». Так? Сенку промолчал, но желваки на скулах едва заметно дрогнули. Попадание. — Проблема в том, — продолжал Ген, чуть заплетаясь языком, но сохраняя пугающую ясность мысли, — что ты сам загнал себя в ловушку. Ты ждёшь от меня либо глупости, либо пошлости. А я не дам тебе ни того, ни другого. Я дам тебе... вопрос. — Вопрос? — Один вопрос. Любой. Задай его мне, и я отвечу честно. — Ген сделал глоток, золотистая жидкость исчезла, оставив на губах влажный след. — Но предупреждаю: то, что ты спросишь, покажет мне, о чём ты думаешь на самом деле. А я пьян и ничего не забуду. Сенку замер. В его голове пронеслись десятки вариантов. Спросить технику какого-нибудь фокуса? Слишком просто, да и неинтересно. Спросить, когда Ген успел удариться головой? Слишком лично — признает интерес. Спросить что-то нейтральное? Нейтральных вопросов не существует, когда тебя разглядывает пьяный менталист с улыбкой Чеширского кота. В баре на мгновение стихла музыка — диджей переключал трек. В этой внезапной тишине Сенку услышал, как гулко стучит его собственное сердце. Он разозлился на себя за это. Взгляд непроизвольно скользнул на часы: прошло всего четыре минуты. Стрелки ползли издевательски медленно. — Ты завис, — констатировал Ген, отставляя бокал; лёд жалобно звякнул. — Это уже победа. Твой мозг — самый быстрый процессор в этом городе — не может выбрать вопрос. А знаешь почему? Сенку молчал, но его молчание стало ответом. — Потому что любой вопрос будет признанием того, что я тебе интересен. А интерес — это уже что-то, что ты не можешь разложить на простые составляющие и просчитать до конца. — Я просто оцениваю риски, — сухо ответил Сенку, но в его голосе появилась трещинка. Пьяный Ген был опаснее трезвого — он говорил то, что думал, без фильтров, и это пробивало даже его броню. Сенку чувствовал это кожей, и ему это не нравилось. Совершенно. Ген вдруг стал серьёзным. Насколько вообще может быть серьёзным человек, в котором плещется полбутылки рома и ликёра. Он перестал улыбаться, и в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то, чего Сенку не ожидал увидеть, — усталость. Глубокая и старая, как трещина в камне. — Хорошо. Я задам вопрос за тебя. Он наклонился чуть ближе, и Сенку уловил запах — алкоголь, цитрус, мята и ещё что-то, почти неуловимое, тёплое, несмотря на холодный лёд в бокале. — Ты боишься тишины. Не той, что в баре между треками. А той, что наступает, когда ты остаёшься один и все твои расчёты заканчиваются. Ты постоянно что-то считаешь, анализируешь, держишь мозг занятым, потому что боишься момента, когда счёт остановится. Боишься, что в этой паузе услышишь то, что тебе не понравится. Например, то, как сильно тебе хочется, чтобы кто-то просто сидел рядом и ничего не требовал. Как я сейчас. Сенку открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Слова застряли где-то между горлом и языком, превратившись в сухой, болезненный ком. Потому что пьяный менталист, сам того не зная, задел то, о чём Сенку не говорил никому. О чём, возможно, даже сам себе не признавался. По спине побежали мурашки — отвратительное, иррациональное чувство, которое он ненавидел всей душой. Музыка снова загремела — что-то ритмичное, с тяжёлым басом. Сенку почувствовал, как вибрация проходит через стойку бара, через его локти, через грудную клетку. Или это не музыка. — Твой пульс сейчас около ста, — лениво заметил Ген, откидываясь на спинку стула и едва не теряя равновесие. — Зрачки расширены. Ты смотришь на меня уже тридцать секунд не отрываясь. Это не профессиональный интерес, Сенку. Это интерес ко мне. А интерес к человеку, который тебя бесит, пьян и несёт чушь о твоих страхах, — это уже не укладывается в твои привычные схемы. Ты не можешь это объяснить. И это сводит тебя с ума. Сенку снова глянул на часы. Минутная стрелка почти добралась до трёх. Оставалось меньше минуты. Он мог встать и уйти. Мог сказать, что Ген пьян и нёс бред. Мог выиграть по техническим очкам. Но он не двигался. Потому что пьяный фокусник был прав. Во всём. В баре снова наступила короткая пауза между треками — на этот раз всего на пару секунд, но Сенку услышал в ней то, о чём говорил Ген. Тишину в собственной голове, в которой остался только один звук. Чужое дыхание. Рядом. Минутная стрелка дрогнула и замерла ровно на трёх. Пятнадцать минут истекли. Ген, всё это время балансировавший на грани засыпания, встрепенулся и посмотрел на Сенку мутными, но довольными глазами. — Ну? Я выиграл? Сенку молчал. Где-то за его спиной взорвалась смехом компания, бармен ловко переворачивал шейкер, софиты красили лица в красный и золотой. Он смотрел на Гена и впервые за долгое время не анализировал. Просто смотрел. — Ты пьян, — сказал он наконец. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. — Ты завтра ничего не вспомнишь. — А ты трезв. И запомнишь всё, — Ген расплылся в улыбке, закрывая глаза. — Вот в этом и разница между нами, Сенку-чан. Я рискую забыть. А ты рискуешь помнить. Кто из нас смелее? Он уснул, уронив голову на сложенные на стойке руки. Май Тай так и остался недопитым — золотистая жидкость медленно разбавлялась талой водой, мята потерянно плавала среди льда. Сенку остался сидеть рядом, глядя на переливающийся в софитах бокал, на спутанные волосы Гена, на то, как дёргаются его ресницы во сне. Стрелки на часах продолжали свой бесконечный бег. Четверть часа прошла. Он проиграл. И впервые в жизни ему не хотелось это исправлять. Бар жил своей жизнью — крики, стоны, звон стаканов, чей-то пьяный смех, чужая паршивость всех мастей. Сенку не слышал ничего, кроме тишины в собственной голове. Он не знал, что с этим делать. Но знал, что уже не сможет просто выбросить это из памяти. Где-то на краю сознания мелькнула мысль — та самая, которую он гнал от себя последние десять минут. Нет, не мысль. Ощущение. Тёплое, золотистое, незнакомое. Как цвет того самого коктейля, когда сквозь него проходил свет. Цвет, которого он никогда не видел раньше. Сенку моргнул. Ощущение исчезло, оставив только привкус чужого дыхания, запах мяты и стук собственного сердца. Он подозвал бармена и попросил счёт. За себя. И за спящего идиота с золотистыми каплями на губах. Уходить не хотелось. И это было самым пугающим из всего, что случилось за эти пятнадцать минут.