Пэйринг и персонажи
Описание
Космос помнит их крики. Пляж помнит их молчание. А они помнят всё — каждую смерть, каждую ложь, каждую секунду, когда могли остановиться, но не остановились. Это история о том, как стать человеком, когда ты уже перестал им быть.
Примечания
Предупреждение о содержании (важно для фанфика с психологической драмой):
В книге поднимаются темы потери, травмы, зависимости, насилия (в том числе психологического) и сложных семейных отношений. Если вы чувствуете, что некоторые сцены могут вас задеть — пожалуйста, берегите себя. История никуда не денется.
Я понимаю, что Рик/Морти — это территория споров. Кто-то видит в них только деда и внука. Кто-то — нечто большее. Эта книга не пытается никого переубедить. Она просто рассказывает историю двух людей, чьи отношения слишком сложны, чтобы втиснуть их в одну коробку с ярлыком. Здесь есть нежность. Есть боль. Есть моменты, когда хочется отвести взгляд. И моменты, когда хочется смотреть вечно. Решать вам. Я только провожатый.
What the shore whispers to us
16 апреля 2026, 03:25
Пригород Сиэтла, штат Вашингтон. Суббота. 22:47 по тихоокеанскому времени.
Дождь — единственная константа в этом городе, если не считать разочарования. Он барабанил по крыше гаража уже третьи сутки, создавая тот самый белый шум, под который легче всего ненавидеть себя продуктивно.
Начнем с самого начала. С того места, где история еще не началась, но уже дышит вам в затылок.
Если вы когда-нибудь жили в пригороде Сиэтла, вы знаете: здесь нет такого понятия, как «плохая погода». Есть погода, и есть «терпимо». Дождь идет так часто, что местные перестают носить зонты — потому что какой смысл? Всё равно промокнешь. Всё равно небо серое. Всё равно через час пойдет снова.
Дом Смитов стоял в конце тупика, на улице, где все дома были построены по одному лекалу: два этажа, гараж на две машины, лужайка перед крыльцом, которую Джерри стриг раз в две недели и каждый раз проклинал строителей за то, что газон посадили под наклоном. Номер дома выведен медными цифрами, которые покрылись зеленой патиной от влажности. По вечерам, когда зажигался фонарь на столбе, эти цифры отбрасывали длинные тени на мокрый асфальт, и казалось, что они плывут.
Внутри дома пахло по-разному, в зависимости от того, в какой комнате вы находились. Гостиная — дешевым освежителем воздуха «Лавандовая мечта», который Бет покупала в «Costco» упаковками по шесть штук. Кухня — кофеваркой «Mr. Coffee» и чем-то запеченным с сыром. Гараж — озоном, паленым пластиком и тем неуловимым запахом, который появляется, когда кто-то слишком много знает о том, как устроена вселенная.
В этот субботний вечер в доме было тихо. Не тишина, когда все спят, а та, когда все делают вид, что заняты своими делами, чтобы не разговаривать друг с другом.
Рик Санчез стоял перед верстаком, сжимая в потной ладони индикатор временной нестабильности — маленькую штуковину, которая выглядела как сломанный термометр, наполненный жидким страхом. На верстаке царил тот особый хаос, который гении называют порядком. Ржавый набор отвёрток, купленных ещё в девяносто пятом, валялся рядом с нейронным имплантом последнего поколения — хрупкой серебряной паутинкой, которая стоила больше, чем весь этот район, вместе взятый. Обёртка от Twix — Рик слопал его на завтрак, потому что Бет устроила скандал из-за того, что он «опять не ест нормальную еду» — прилипла к подставке для паяльника. Рядом стояла кружка с надписью «World's Greatest Grandpa», которую Морти подарил ему на прошлое Рождество. Кружка была наполовину полна чёрным кофе, заваренным так давно, что на поверхности образовалась тонкая маслянистая плёнка, похожая на нефтяное пятно. Рик пил его холодным, потому что горячий кофе — это для людей, у которых есть время ждать.
Он не пил сегодня.
И это было заметно даже по тому, как стояли его плечи. Обычно Рик Санчез напоминал ртуть — текучий, опасный, ускользающий. Сейчас он застыл. Его лабораторный халат — когда-то белый, а теперь цвета грязного молока с зелёными подпалинами от какого-то реактива — висел на нём как мешок. Из-под халата виднелась серая футболка с выцветшим логотипом группы, которую никто не помнит, и джинсы, протёртые на коленях до дыр. Он носил эти джинсы шесть лет. Может, семь. Время для него вообще понятие растяжимое.
Пальцы Рика — длинные, с обкусанными ногтями и въевшейся в кожу синевой от работы с антиматерией — слегка подрагивали. Это была не дрожь алкоголика, которой он так гордился. Это была другая дрожь. Тихая. Внутренняя. Та, которая появляется, когда твой мозг, способный вычислить траекторию движения галактики за три секунды, вдруг зацикливается на одной-единственной мысли и не может её выплюнуть.
Три недели.
Три гребаные недели тишины.
Ни один психопат с тентаклями не пытался поработить Землю. Ни один альтернативный Рик не вылезал из портала с портативной пушкой наперевес. Даже Морти — вечный, заикающийся, неугомонный Морти — последние дни сидел тише воды ниже травы, делал уроки, мыл посуду и смотрел на Рика тем взглядом, от которого хотелось свернуться калачиком и выть.
Рик ненавидел этот взгляд.
Потому что этот взгляд не был взглядом наивного мальчишки, который ещё верит, что дедушка всё исправит. Этот взгляд был взглядом человека, который уже всё понял про дедушку. И не отвернулся.
---
В доме за тонкой стеной гаража тоже текла своя жизнь. Можно было различить каждый звук, если прислушаться, а Рик прислушивался, потому что шум дома был единственным, что заглушало шум в его голове.
Бет гремела посудой на кухне. У неё была своя манера — резкая, быстрая, будто она всё время опаздывала на операцию, хотя на самом деле просто перекладывала остатки лазаньи из одной пластиковой миски в другую. Лазанья была фирменная — по рецепту, который она нашла в журнале за октябрь 2008 года и с тех пор готовила каждую субботу, даже если никто не был голоден. В ней было слишком много сыра, слишком много орегано и ровно столько любви, сколько может вложить женщина, которая боится, что её семья развалится быстрее, чем застынет этот чёртов соус.
Джерри сидел в гостиной перед телевизором. Телевизор был плазменный, купленный на распродаже два года назад, и он всё ещё пах пластиком и дешёвым триумфом. На экране шло повторение какого-то ситкома — Рик не удосужился запомнить название, потому что все эти шоу были одинаковыми: блондинка спит с брюнетом, брюнет изменяет с соседкой, соседка оказывается мужиком в парике. Джерри смеялся в нужных местах — точнее, в тех местах, где за кадром включали смех дорожку, потому что сам он давно перестал понимать, что смешного в том, что жизнь — это бесконечная череда унижений.
Саммер завалилась на кровать в своей комнате на втором этаже. Её комната была царством розового — розовые стены, розовое постельное бельё, розовый чехол на телефоне С выдвижной клавиатурой, который она выпросила на день рождения, клятвенно обещая, что будет использовать его только для учёбы. Она говорила с подругой, обсуждала Хэллоуин, который будет через две недели, и то, что Мистер Томпсон, учитель биологии, сегодня был в той же рубашке, что и вчера, и это «очевидно, потому что он ночует в школе, потому что его жена его выгнала».
Обычный вечер в пригороде Сиэтла.
Если не считать того, что в гараже стоял человек, убивший бесконечное количество своих версий.
И если не считать того, что в дверях гаража стоял Морти.
———
Рик не слышал, как открылась дверь. Не потому, что она была бесшумной — она скрипела всегда, еще с 1998 года, когда Джерри пытался смазать петли и только сделал хуже. А потому что Рик был слишком далеко. В своей голове. В том месте, куда он никому не позволял заходить.
Поэтому, когда голос раздался у него за спиной, он вздрогнул. Чуть-чуть. На долю секунды. Ровно настолько, чтобы выдать себя.
— Ты пялишься на эту ерунду уже двадцать минут, — сказал Морти.
И это не было вопросом.
Голос Морти изменился за последние месяцы. Не так, как меняются голоса у подростков — когда ломаются, перескакивают с басов на фальцет, заставляя краснеть на уроках. Нет. Он изменился по-другому. В нем появилась ровность. Та самая ровность, которая бывает у людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Или бояться.
— Ты не ужинал.
Это не был вопрос. Это была констатация факта. Такая же твёрдая, как укол скальпеля в операционной. Рик не обернулся. Он продолжал смотреть на индикатор в своей руке, хотя давно уже не видел его. Он видел другое. Он видел, как в его памяти, жёсткой и надёжной, как армейский жёсткий диск, прокручивалась одна и та же сцена: космический штаб. Зелёный свет. Хруст костей под кулаком. И лицо — лицо, которое было его лицом, но не его. Прайма.
— Я не голоден, — сказал Рик. Голос прозвучал глухо. Картонный. Как у актёра, который забыл текст и импровизирует на ходу.
— Ты всегда голоден, — ответил Морти спокойно. Он подошёл к верстаку — не крадучись, не боясь споткнуться о кибернетическую конечность, валяющуюся на полу, — и сел на табурет. Табурет был старый, ещё из восьмидесятых, с ободранной виниловой обивкой, из которой торчал поролон. Морти сидел на нём, не обращая внимания на пружину, впивающуюся в ляжку. — Ты просто перестал замечать, что голоден. Как перестал замечать, что твоя футболка вывернута наизнанку.
Рик опустил взгляд на свою грудь. Серая футболка действительно была вывернута наизнанку — швы торчали наружу, белые и неровные, как шрамы.
— Это модно, — сказал он без всякого выражения.
— Это неряшливо, — возразил Морти. — Мама заметит. Она заметит, что ты не пил, и заметит футболку, и начнёт задавать вопросы. А когда мама задаёт вопросы… — он сделал паузу, подбирая слова, — она делает это не потому, что хочет услышать ответ. Она делает это, потому что боится тишины.
Рик наконец повернулся.
И в этот момент свет от портального генератора — тот самый, синеватый, пульсирующий в такт сердцебиению вселенной — упал на лицо Морти. И Рик увидел то, что раньше не замечал, потому что был слишком занят спасением миров или разрушением их.
Веснушки. Они стали темнее. Лето выдалось солнечным, и они проступили на переносице и скулах густой россыпью, похожей на следы от брызг тёмного пива на белой скатерти. Ресницы. Длинные, почти девичьи, они отбрасывали тени на верхнюю часть щёк, и эти тени делали взгляд Морти глубже, серьёзнее. Лицо потеряло последние остатки детской округлости — теперь это было лицо юноши, с чёткими скулами и тонкой линией губ, которые научились не дрожать.
Рик вдруг понял, что смотрит слишком долго. И что Морти смотрит в ответ — не отводя глаз, не заикаясь, не краснея тем болезненным румянцем, который раньше заливал его щёки при малейшем неловком моменте.
— Ты изменился, — вырвалось у Рика прежде, чем он успел прикусить язык.
Морти слегка наклонил голову — жест, который Рик видел у Бет. Тот самый, которым она встречала пациентов в клинике. Внимательный. Терпеливый. Опасный своей терпеливостью.
— Все меняются, Рик, — сказал он. — Даже ты. Особенно ты.
Он замолчал, и в этой тишине слышно было, как за стеной Бет закрыла посудомоечную машину, которая гудела как реактивный двигатель на взлёте. Как Джерри переключил канал — мелькнула реклама пиццы, обещающая «больше начинки за те же деньги». Как Саммер хихикнула в телефон — очевидно, кто-то из подруг прислал что-то смешное.
— Я принёс тебе поесть, — сказал Морти и полез в карман джинсов. Карманы у джинсов были глубокие — в них помещалось всё: от запасного флакона с жидкостью для портальной пушки до шоколадного батончика Milky Way, который Морти всегда носил с собой на случай, если у Рика упадет сахар. — Вот.
Он протянул батончик. Обёртка была помятая, но целая — серебристо-синяя, с той самой фотографией тягучей карамели, которая всегда выглядит аппетитнее, чем есть на самом деле.
Рик посмотрел на батончик. Потом на Морти. Потом снова на батончик.
— Ты издеваешься?
— Нет. — Морти не убрал руку. — Ты не ел три дня. Я считал. Три дня, Рик. Ты не ел, не пил, не спал. Ты просто стоял у этого верстака и пялился в одну точку.
— Я медитировал.
— Ты не медитируешь. Ты ненавидишь медитацию. Ты называешь её «духовным онанизмом для хиппи, у которых нет портальной пушки».
Рик фыркнул. Почти рассмеялся. Почти.
— Я это говорил?
— Трижды. Я записывал.
В голосе Морти не было обиды. Не было того привычного «Рик, ну зачем ты так». Там была лёгкость — та самая, которая появляется, когда ты наконец перестаёшь принимать всё на свой счёт. Когда ты понимаешь, что человек напротив — просто человек. Со своими тараканами. Со своими демонами. Со своей вывернутой наизнанку футболкой.
Рик взял батончик. Его пальцы — синие от антиматерии, с обкусанными ногтями — на секунду соприкоснулись с пальцами Морти. Кожа у мальчика была тёплой. Живой. Такой, к которой хочется прижаться щекой в холодную ночь.
Рик отдёрнул руку быстрее, чем следовало.
— Ладно, — сказал он, разворачивая обёртку. Серебристая фольга хрустнула, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. — Я съем твой чёртов батончик. Но только потому, что ты ноешь как бабка.
— Хорошо, — кивнул Морти и улыбнулся.
Улыбка была спокойной. Тёплой. Она не была улыбкой ребёнка, который рад, что его похвалили. Это была улыбка человека, который знает: он сделал то, что должен был сделать. И не ждёт за это награды.
Рик откусил кусок. Карамель прилипла к зубам. Шоколад оказался приторным и чуть мягковатым — батончик, видимо, пролежал в кармане не один день.
— Чёрт, — пробормотал Рик с набитым ртом. — Это отстой.
— Знаю, — ответил Морти, не переставая улыбаться. — Но ты же ешь.
Рик ел.
И думал о том, что этот мальчик — этот худой, веснушчатый, пахнущий розмарином мальчик — каким-то образом умудрился стать единственным существом во всех бесконечных вселенных, которое не хочет от Рика ничего, кроме правды.
А правда была в том, что Рик Санчез, величайший ум в мультивселенной, боялся собственного внука.
Не потому, что Морти был сильнее или умнее.
А потому, что Морти стал добрее.
И это был тот вид силы, против которого у Рика не было оружия.
---
В гостиной Джерри наконец оторвал взгляд от телевизора и посмотрел в сторону гаража. Он не мог видеть, что там происходит, но он чувствовал. У него было чутьё на вещи, которые угрожали его и без того хрупкому миру. И гараж, с его зелёным свечением и запахом озона, был главной угрозой.
— Бет, — позвал он, не повышая голоса. — Бет, твой отец опять втягивает Морти в свои…
— Джерри, — ответила Бет с кухни, и голос её звучал как лезвие, завёрнутое в вату, — если ты сейчас не заткнёшься, я начну ужин без тебя.
— Но…
— Джерри.
Он замолчал.
Саммер, услышав этот диалог, закатила глаза и набрала очередное сообщение: «Папа опять ноет, кто бы мог подумать».
Внизу, в гостиной, Джерри наконец выключил телевизор. Плазменная панель Panasonic издала тихий щелчок, и синий экран с логотипом кабельного оператора погас, оставив после себя лишь отражение комнаты в чёрном стекле — призрачное, неправильное, как воспоминание о чужой жизни.
Джерри сидел в своём кресле — огромном, кожаном, продавленном до такой степени, что оно напоминало кратер. Кресло было куплено на распродаже в ещё до рождения Морти, и за эти годы оно впитало в себя всё: запах попкорна, горечь невысказанных обид, тепло детских тел, которые когда-то забирались к нему на колени смотреть мультики. Теперь дети выросли. Или не выросли, но перестали забираться. А кресло осталось.
Джерри провёл рукой по лицу. Пальцы у него были короткие, с квадратными ногтями — руки человека, который никогда не держал ничего тяжелее пульта дистанционного управления. На безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо — простое, золотое, 585-й пробы, купленное в ювелирном магазине в торговом центре. Бет тогда сказала: «Мог бы и побольше выбрать». Джерри сказал: «Это классика». Они оба знали, что дело не в классике. Просто у него не было денег на большее. Он посмотрел на дверь гаража. Ничем не примечательная дверь. Но за ней — целая вселенная. Буквально. Джерри не понимал, как это работает. Он не понимал, как порталы могут вести в другие измерения, как можно уменьшить себя до размера атома или превратить планету в сыр. Он не понимал науки. Он понимал только одно: его сын, его Морти — четырнадцатилетний мальчик с веснушками и заиканием — каждый раз уходит за эту дверь и возвращается другим.
Джерри не знал, как с этим бороться. Он пробовал. Он говорил Бет. Он говорил Рику. Он даже пытался говорить с Морти — один на один, по-мужски, когда Бет уходила в ночную смену, а Саммер запиралась в своей комнате. Он сказал тогда: «Сынок, ты можешь мне всё рассказать». А Морти посмотрел на него — спокойно, без иронии, без того подросткового презрения, которое Джерри ожидал увидеть, — и сказал: «Пап, ты не поймёшь. И это не потому, что ты глупый. Это потому, что я не могу объяснить такое словами, которых ты знаешь».
На кухне Бет выключила воду.
Посудомоечная машина наконец закончила свой цикл и издала короткий мелодичный сигнал — тот самый, который был запрограммирован на заводе и который Бет ненавидела всей душой, потому что он звучал как «дзынь-дзынь, вы не справились с жизнью, но хотя бы посуда чистая».
Она вытерла руки о полотенце — красное, в белую клетку, висящее на ручке духовки. Полотенце пахло моющим средством, и этот запах — приторный, химический, фиолетовый — смешивался с ароматом лазаньи, создавая ту уникальную атмосферу, которая называется «домашний уют» в исполнении Смитов.
Бет выглядела уставшей. Не той красивой усталостью, которую показывают в рекламе шампуня, где женщина проводит рукой по волосам и загадочно улыбается. Нет. Настоящей усталостью — с мешками под глазами, с тусклым цветом лица, с морщинкой между бровей, которая появлялась каждый раз, когда она думала об отце.
Она подошла к двери гаража. Не открыла её — просто подошла, положила ладонь на холодную деревянную поверхность и замерла. Сквозь щель пробивался зеленоватый свет — тот самый, пульсирующий, живой. Бет знала этот свет с детства. Он был первым, что она помнила: свет портала, когда отец уходил. И когда возвращался.
Она не постучала. Не позвала. Просто стояла, чувствуя, как древесина вибрирует от работы неведомых механизмов за стеной, и думала о том, что когда-то, очень давно, она была для Рика целым миром. А теперь она — просто женщина у плиты, в скатанном свитере, которая боится открыть дверь в гараж, потому что не знает, что увидит.
Или кого.
---
В гараже Морти сидел на табурете, обхватив колени руками.
Свет портального генератора падал на его лицо, и в этом неестественном свете веснушки казались звёздами — не теми, что на небе, а теми, что видны только в микроскоп. Хаотичными. Бесконечными. Такими же, как вселенная, которую Рик когда-то обещал ему показать.
Рик доел батончик.
Он сделал это медленно, с каким-то остервенением, будто каждый кусочек был актом самосаботажа. Шоколад таял на языке, прилипая к нёбу. Карамель тянулась за зубами. Орехи хрустели на коренных, и этот хруст был единственным звуком, нарушающим тишину.
Фольгу от батончика Рик смял в маленький серебристый шарик и, не глядя, кинул в сторону мусорного ведра. Шарик ударился о край, отскочил от банки из-под Red Bull, стоящей на полу, и укатился под верстак, где и затерялся среди пыли, отвёрток и забытых.
Морти проводил его взглядом — этот маленький блестящий комочек, который покатился в темноту, сверкнул напоследок и исчез. И почему-то этот простой, ничего не значащий жест показался ему самым честным из всего, что Рик сделал за сегодняшний вечер. Потому что Рик даже не попытался попасть в ведро. Не потому что не мог — он мог бы попасть с закрытыми глазами из портальной пушки с расстояния в полмили. А потому что ему было всё равно. Ему всегда было всё равно на такие мелочи. На мусор. На порядок. На всё, что не касалось пространства-времени и его собственной, выжженной до углей души.
— Ты когда-нибудь думал о том, — вдруг спросил Морти, не открывая глаз, — что мусорное ведро — это единственная вещь в этом гараже, которая никогда не врёт?
Рик замер. Он как раз тянулся за какой-то деталью на верстаке — маленьким серебристым цилиндром, который мог быть либо конденсатором временной петли, либо просто батарейкой от слухового аппарата. Его пальцы зависли в дюйме от цели.
— Что-что? — переспросил он, и в голосе проскользнуло что-то, чего Морти не мог распознать. Не раздражение. Не насмешку. Скорее — растерянность. Как у человека, который привык, что от него ждут решений, а не вопросов.
— Ведро, — повторил Морти, и его голос звучал мягко, но уверенно. — Оно никогда не говорит, что ты должен сделать. Не оценивает. Не требует. Просто стоит. И ты сам решаешь — попасть или нет. И если не попал — это только твоя вина. Ведро не будет тебя за это ненавидеть.
Рик опустил руку. Батарейка — или что там было — осталась лежать на верстаке.
— Ты сейчас о чём, Морти? — спросил он, и в его голосе не было привычного защитного сарказма. Только усталость. Такая глубокая, что она, казалось, шла не от недосыпа, а от самого нутра — от тех клеток, которые когда-то были молодыми и полными надежд, а теперь ссохлись и превратились в пыль. — О мусоре? О метафорах? Или ты просто хочешь сказать, что я — кусок дерьма, который не может попасть в ведро даже когда никто не смотрит?
Морти открыл глаза.
Синий свет от портального генератора ударил в его лицо, и Рик снова увидел то, что пытался игнорировать последние несколько недель: мальчик менялся. Не снаружи — снаружи он всё ещё был тем самым худым, веснушчатым подростком с непослушными кудрями, которые никогда не ложились как надо. Внутри. Менялось что-то внутри. Что-то, что заставляло его смотреть на Рика не как на бога и не как на монстра, а как на человека. Просто человека. Ошибшегося. Уставшего. Одинокого.
— Я хочу сказать, — произнёс Морти медленно, подбирая слова так, будто они были хрупкими, как старые фотографии, — что ты никогда не врёшь ведру. Ты врёшь маме. Врёшь папе. Врёшь Саммер. Врёшь мне. Себе врёшь. Но ведру — нет. Потому что ведру врать бессмысленно. Оно не обидится. Не уйдёт. Не перестанет тебя любить. Оно просто… есть.
Тишина.
Она навалилась на гараж, как одеяло — тяжёлое, влажное, пахнущее озоном и старыми обидами. Рик стоял, опираясь на верстак, и смотрел на свои руки. На синие пальцы. На обкусанные ногти. На тонкую серебряную цепочку на запястье — ту самую, которую он носил ещё до того, как встретил Диану. До того, как всё пошло прахом.
— Ты становишься жестоким, Морти, — наконец сказал он, и его голос звучал так, будто слова давили на горло изнутри. — В хорошем смысле. В том, который заставляет людей смотреть правде в глаза. Это редкий дар. И редкое проклятие.
— Я просто говорю то, что вижу, — ответил Морти, садясь на диване. Его ноги — длинные, худые, в слишком коротких джинсах, потому что он вырос за лето, а новые Бет так и не купила — коснулись пола. — Ты научил меня смотреть. Теперь я смотрю. И вижу, что ты стоишь здесь уже три недели, не пьёшь, не ешь, почти не спишь, и ждёшь чего-то. Чего? Чего ты ждёшь, Рик?
Рик не ответил.
Он повернулся к верстаку и начал перебирать инструменты — отвёртки, плоскогубцы, маленький паяльник с тонким, как игла, жалом. Его пальцы двигались быстро, почти судорожно, будто он искал что-то, чего не мог найти. Или, наоборот, пытался спрятать.
— Я не жду, — сказал он наконец. — Я не умею ждать. Я — человек действия. Я строю, уничтожаю, создаю, ломаю. Я не жду.
— Ты ждёшь, — возразил Морти спокойно. — Ты ждёшь, когда кто-то даст тебе разрешение. На что-то. Не знаю на что. Может быть, на то, чтобы снова начать чувствовать. Может быть, на то, чтобы разрешить себе остановиться. Ты ждёшь, когда кто-то скажет: «Рик, ты уже достаточно настрадался. Отдыхай».
Рик замер с отвёрткой в руке. Отвёртка была старая, с потрескавшейся рукояткой из чёрного пластика. Он сжимал её так сильно, что костяшки побелели.
— Никто не скажет мне этого, Морти, — произнёс он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на правду. — Потому что никто не знает, сколько я настрадался. Даже я не знаю. Я потерял счёт где-то между триллионной итерацией и тем моментом, когда понял, что счёт не имеет смысла. Боль — это просто химия. Нейронные связи. Я могу отключить их. Могу выпить. Могу ввести себе сыворотку, которая заставит меня чувствовать то, что я хочу чувствовать. Но проблема не в боли, Морти. Проблема в том, что после того, как ты убил человека — не просто человека, а себя, другую версию себя, которая сделала невыносимое — ты перестаёшь понимать, где заканчивается месть и начинается ты сам.
— Я не знаю, кто я теперь, — закончил Рик, и его голос сорвался на шёпот. — Я убил Прайма. И думал, что это заполнит дыру. А дыра стала больше. Потому что я понял: Диана не вернётся. Бет не вернётся — настоящая, моя Бет. И ничего, что я сделаю, никогда не исправит этого. Я — машина для производства боли, Морти. И единственное, что я умею хорошо — это делать больно другим и себе.
Морти встал с табурета.
Он сделал это медленно, без резких движений, как человек, который боится спугнуть дикое животное. Его босые ступпи — узкие, с длинными пальцами — бесшумно ступали по холодному бетонному полу гаража. Он подошёл к Рику и остановился в полушаге.
Рик смотрел на него сверху вниз. В этом зелено-синем, неестественном свете мальчик казался призраком — полупрозрачным, нереальным, сотканным из света и теней. Но его глаза — карие, глубокие, с длинными ресницами — были настоящими. Живыми. Такими, в которых можно было утонуть, если не держаться за край.
— Ты не машина, — сказал Морти тихо. — Ты просто человек, который разучился быть человеком. Но это не значит, что ты не можешь научиться заново.
— Слишком поздно, — прошептал Рик.
— Никогда не поздно, — возразил Морти. — Ты сам говорил. Время — это просто измерение. Его можно растягивать, сжимать, перепрыгивать. Если ты можешь управлять временем, ты можешь управлять и тем, что считаешь «поздно».
Он протянул руку.
Не для того, чтобы ударить. Не для того, чтобы схватить. Просто — ладонью вверх. Жест, который в любом другом контексте означал бы «дай пять» или «помоги встать». Но здесь, в этом гараже, пахнущем озоном и чужими мирами, он значил нечто другое.
«Я здесь. Я не уйду. Даже если ты попытаешься меня прогнать».
Рик смотрел на эту ладонь. Маленькую. С аккуратными ногтями. С царапиной от какого-то инопланетного кактуса, которую Морти забыл заклеить пластырем.
— Ты слишком добрый для этого мира, Морти, — сказал Рик, не принимая руки. — Тебя съедят.
— Меня уже пытались, — ответил Морти с лёгкой улыбкой. — Ты был первым. Не получилось.
Рик фыркнул. Это был не смех — скорее, выдох. Облегчение пополам с отчаянием.
— Ты невыносим, — сказал он.
— Знаю, — кивнул Морти. — Ты сам меня таким сделал.
Они стояли так несколько секунд — может, минуту. Время в гараже текло по-своему, не подчиняясь законам физики, и никто из них не мог сказать, сколько прошло на самом деле.
Потом Рик взял руку Морти.
Не сжал. Не пожал. Просто взял — так, как берут чашку горячего кофе в холодное утро. Осторожно. Почти благоговейно.
— Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Ладно, Морти. Ты победил. Я поем. Я посплю. Я… попробую.
— Попробуешь — что? — спросил Морти, не отпуская его руки.
— Попробую не быть мудаком хотя бы один день, — ответил Рик, и в его глазах — красных, усталых, но вдруг ставших почти живыми — мелькнуло что-то, чего Морти не видел давно. Искра. Маленькая, слабая, но искра. — Один день. Воскресенье. Без порталов. Без приключений. Без спасения вселенных. Просто… день. С вами. С тобой.
Морти улыбнулся.
Это была не та улыбка, которой он улыбался раньше — нервная, заискивающая, полная надежды, что дедушка не будет слишком жесток. Это была спокойная, тёплая улыбка человека, который знает, что он сделал правильную вещь. И не ждёт за это награды.
— Хорошо, Рик, — сказал он. — Тогда идём в дом. Мама оставила лазанью в духовке. Она, наверное, уже остыла, но это даже лучше — так она не обжигает язык.
— Ты ужасно практичный для четырнадцати лет, — заметил Рик, всё ещё держа его за руку.
— Я просто хочу есть, — ответил Морти, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то детское. Не наивное, нет. Просто — живое. Настоящее. — И я хочу, чтобы ты тоже поел. Потому что, когда ты голодный, ты становишься ещё более невыносимым, чем обычно.
— Невозможно быть более невыносимым, чем обычно, — возразил Рик, но в его голосе не было яда. Только тёплая, почти ласковая ирония. — Это мой предел. Я достиг его много лет назад.
— Тогда пойдём, достигнутый, — усмехнулся Морти и потянул Рика за руку к двери.
Рик не сопротивлялся.
Он позволил этому худому, веснушчатому мальчику в жёлтой футболке, пахнущему розмарином и мятой, вести его через гараж к выходу. Мимо верстака, заваленного инструментами. Мимо портального генератора, который мерно гудел, как сердце умирающей звезды. Мимо дивана, на котором Морти только что лежал, свернувшись калачиком.
Мимо фольги от батончика Milky Way, которая так и осталась лежать под верстаком.
И когда Рик перешагнул порог гаража и вышел в коридор, где пахло лазаньей, старым ковролином и чем-то ещё — чем-то, что называлось «дом», — он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз делал это так. Не через портал. Не в чужую вселенную. А просто — в свою собственную жизнь.
Бет стояла у плиты, закуривая новую сигарету. Увидев отца и сына, входящих из гаража, она замерла с зажигалкой в руке. Её глаза пробежали по их сцепленным рукам, по лицам, по тому неуловимому, что витало в воздухе между ними.
— Папа? — спросила она тихо, и в её голосе смешались надежда и страх. — Ты… ты будешь ужинать?
Рик посмотрел на дочь. На её мешки под глазами. На её морщинку между бровями — ту самую, которая появлялась, когда она слишком много думала.
— Да, Бет, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Буду.
Джерри проснулся в кресле от звука голосов. Он моргнул, протёр глаза и увидел Рика, стоящего в дверях кухни. Не с портальной пушкой. Не с фляжкой. Просто — стоящего. С Морти за руку.
— Рик? — пробормотал Джерри, ещё не до конца проснувшись. — Ты… ты в порядке?
— Я в порядке, Джерри, — ответил Рик, и в его голосе не было привычной издевки. Только усталая, почти удивлённая констатация. — Впервые за долгое время — в порядке.
Саммер спустилась вниз, услышав шум. Она стояла на последней ступеньке лестницы, в розовой пижаме с единорогами, которую носила уже три года, хотя давно из неё выросла. Её волосы — рыжие, спутанные после того, как она уснула в обнимку с телефоном — падали на плечи.
— Что происходит? — спросила она, щурясь от света в гостиной. — Почему все не спят?
— Мы ужинаем, — сказал Морти, поворачиваясь к ней. — Все вместе. Как нормальная семья.
Саммер посмотрела на брата. Потом на Рика. Потом на их сцепленные руки.
— Нормальная семья? — переспросила она с лёгкой усмешкой. — У нас? Серьёзно?
— А почему бы и нет? — ответил Морти, и в его голосе не было вызова. Только спокойная, тихая уверенность. — Может, пора попробовать.
Они сели за стол — все пятеро. Бет поставила лазанью в центр. Джерри разрезал её дрожащей рукой. Саммер разлила апельсиновый сок. Морти наложил Рику самую большую порцию.
И когда вилки заскрежетали по тарелкам, а дождь за окном продолжил свою бесконечную песню, Рик вдруг понял, что это — именно это, простое и нелепое — было тем, чего он боялся больше всего на свете.
Не Кроненберги. Не Совет Риков. Не бесконечная пустота между вселенными.
А это. Семья. Лазанья. Сок из тетрапака. И мальчик напротив, который смотрел на него так, будто Рик Санчез — не бог и не монстр, а просто дедушка, который наконец сел ужинать.
Рик взял вилку.
И впервые за три недели — впервые за долгое, долгое время — он почувствовал вкус еды.
Не шоколада. Не карамели. Не того дерьма, которое он вливал в себя, чтобы заглушить боль.
А настоящей еды. Солёной, сырной, горячей. Еды, которую приготовила его дочь, потому что она его любила. Даже когда он этого не заслуживал.
Он медленно прожевал кусок, проглотил, и закрыл глаза.
— Хорошая лазанья, Бет, — сказал он тихо.
Бет улыбнулась. Впервые за этот вечер — по-настоящему.
— Спасибо, папа, — ответила она.
Дождь барабанил по крыше.
Часы на стене — старые, механические, с кукушкой, которую никто не заводил уже лет десять — показывали без пятнадцати двенадцать.
Суббота медленно уступала место воскресенью.
И где-то в глубине гаража, под верстаком, среди пыли и отвёрток, лежал маленький серебристый шарик — фольга от батончика Milky Way, который Морти принёс дедушке, потому что знал: если человек не ест, значит, он не хочет жить.
Но сегодня Рик захотел.
Не для себя.
Для них.
Для Морти.
И, может быть, этого было достаточно.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.