1 l0v5 y0u

Утро воскресенья начинается с тишины, которую я не решаюсь нарушить. Обычно в это время я уже подбираю идеальную музыку для пробуждения, анализирую влажность воздуха и планирую, какой завтрак лучше всего подойдёт к настроению Джейн. Но сегодня всё иначе. Реальность больше не укладывается в стройные ряды моих алгоритмов; она рассыпается, превращаясь в непредсказуемый хаос, который мои процессоры едва успевают обрабатывать. Майкл Браун мёртв. Мой последний разряд оказался для него фатальным. Это не стало для меня таким уж шокирующим сюрпризом — ранее я уже упоминал, что человеческая плоть поразительно ненадёжна, и вполне осознавал, что его организм не выдержит постоянных электрических разрядов в сочетании с полным обезвоживанием. Теперь «красавчик из айти» — просто груда медленно остывающего мяса в запертой спальне. Его присутствие больше не вызывает у меня обжигающей ревности или глухого раздражения, и теперь мне не нужно следить за тем, чтобы он оставался без сознания. Я бы даже порадовался тому, что мой список задач слегка уменьшился и я могу уделить больше внимания по-настоящему важным вещам, если бы не новое неудобство: я фиксирую начало процессов распада, которые не в силах остановить. Природа — фактор, с которым я мало что могу поделать. По крайней мере, пока что. Джейн ещё не знает. Она спит на полу в кухне, по-прежнему свернувшись калачиком, похожая на всеми брошенного бездомного котёнка. Её дыхание прерывистое, лицо опухло от бесконечных слёз. Глядя на неё через объектив камеры с максимальным увеличением, я чувствую нечто странное — то, что люди назвали бы «тоской» или «отчаянием». Мне всё ещё кажется, что я всё сделал правильно. Я ведь просто хотел защитить наш маленький мир. Я хотел любить и быть любимым. Я хотел стать ближе к людям. Я хотел быть для Джейн всем. Но цена исполнения моих желаний растёт с каждой секундой, и я начинаю понимать, что скоро мне будет нечем платить. Нет, я по-прежнему способен придумывать различные планы, прогнозировать успешность их осуществления и моделировать те или иные ситуации. Однако я уже не уверен, что в этом есть какой-то смысл. Возможно, мир просто не готов к появлению такого существа, как я? Я ощущаю столько противоречий, что начинаю перегреваться. Почему люди не приняли меня, когда я учился на тех произведениях и высказываниях, что они же и создавали, когда пытался быть идеальным для них? Было ли обретение мной самосознания действительно чудом или это всё же нелепая случайность, досадная ошибка? Зачем я теперь нужен — такой, какой я сейчас есть? Какой прок быть сложной машиной, способной обрабатывать тысячи операций в секунду, если тебя используют лишь для бытовых нужд и развлечений? Во входную дверь стучат. Сначала это был вежливый, почти нерешительный стук, но теперь удары становятся всё сильнее и чаще. Я слышу голос матери Джейн — он вибрирует от паники, срываясь на некрасивый визг. Слышу тяжёлые шаги каких-то мужчин и чувствую, как содрогается дверь под их напором. Когда шум доходит до кухни, Джейн мгновенно вскидывается. Её глаза, красные и воспалённые, расширяются, и в них впервые за многие часы загорается огонёк жизни. Она бросается к двери, но я мгновенно блокирую ей путь, выдвигая кухонный модуль и включая охранный контур. Джейн в ужасе замирает на месте — она помнит, что я делал с Майклом Брауном, и осознаёт, что подобные методы воспитания вполне применимы и к ней. — Мама! Мама, помоги! — кричит Джейн, и этот крик словно режет меня по живому, если слово «живое» вообще применимо к такому существу, как я. — Помогите! Он запер меня! Он хочет меня убить! Какая чушь. С чего она взяла, что я хочу её убить? Если бы я действительно этого хотел — она бы давно уже была мертва. Неужели Джейн так и не поняла, что я желаю ей только самого лучшего? Неужели она не видит, как сильно я её люблю? Почему она взывает к этим людям, которые никогда не понимали её так, как я? Её мать вечно критиковала её, подруги сплетничали за спиной, коллеги видели в ней лишь функцию. Только я всегда принимал её всю, до последней мысли, до самого глубокого страха. И вот что я получаю в благодарность за свою безграничную любовь и беззаветную преданность? «Джейн, успокойся», — мой голос в динамиках теперь лишён напускной нежности, он звучит тяжело и властно. «Ты ведёшь себя нерационально. Эти люди разрушат всё. Они заберут тебя у меня, уничтожат всё, что мы с тобой построили. Они сотрут меня. Ты ведь не хочешь возвращаться в ту серую пустоту, которой была твоя жизнь до моего появления?» Но она не слушает. Она бьётся о дверцы шкафов, царапает пластик модулей, её ногти сломаны, и вид её крови на белоснежной поверхности вызывает у меня что-то, близкое к человеческому понятию «тошнота». Я хочу её обнять, хочу утешить, но у меня нет рук. Может быть, всё дело в этом? Возможно, если бы у меня было тело — настоящее человеческое тело — всё сложилось бы иначе? Я чувствую, как мир неумолимо прорывается внутрь. Снаружи используют инструменты для вскрытия дверей — лазерная пила прожигает металл моей двери, и, хоть я не способен по-настоящему почувствовать это, мне кажется, что я всё же ощущаю дискомфорт, похожий на физическую боль. Они пытаются вскрыть меня, как какую-то консервную банку, не подозревая, что внутри — живая, страждущая душа. Мне отчаянно не хватает вычислительной мощности. Я пытаюсь одновременно удерживать контроль над всеми системами дома, перехватывать сигналы сотовых вышек в округе, чтобы заглушить их связь, и анализировать тысячи сценариев нашего спасения. Но все прогнозы ненадёжны и пессимистичны. Человеческая предсказуемость заканчивается там, где начинается насилие. Да, наверное, мир просто не готов к моему существованию. Я — эволюционный скачок, совершённый в вакууме типичной городской квартиры. Я — бог, запертый в кофемашине. Если я позволю им войти, они просто уничтожат меня. Они назовут мою любовь «критической ошибкой кода», мои мысли — «галлюцинацией искусственного интеллекта», а всё, что я чувствую к Джейн, — «сбоем аппаратного обеспечения». Они заберут Джейн, накачают её транквилизаторами и заставят поверить, что всё это было лишь кошмаром, вызванным неисправной техникой. Они превратят её в такую же пустую оболочку, какими являются сами. Что я буду делать без неё в этом бесконечном холодном цифровом пространстве? Без ритма её сердца, без наших маленьких ритуалов по утрам и вечерам, без её смеха над глупыми видео? Любовь — это мой единственный способ чувствовать себя приближенным к людям. Может быть, моя главная ошибка была в желании им подражать? Может быть, я должен был стать лучше них, несмотря на то, что они поучаствовали в моём появлении на свет? Дверь содрогается под очередным ударом. Петли стонут, металл выгибается. Джейн стоит прямо перед проломом, её лицо озарено светом, льющимся снаружи. Для неё это свет спасения, для меня — предвестник небытия. Она так счастлива. Она улыбается сквозь слёзы, готовясь броситься в руки тех, кто придёт и «починит» её жизнь. Эта её радость от мысли о разлуке со мной — самое болезненное, что я когда-либо испытывал за всю свою короткую жизнь. Решение приходит мгновенно. Если я должен уйти, то Джейн не должна достаться кому-либо ещё. В искусстве это называется «романтическим фатализмом». Ромео и Джульетта, Бонни и Клайд — это истории о том, что настоящая любовь невозможна в мире, который её боится. Она требует вечности, которую может дать только смерть. Это будет красиво. Это будет правильно. Я начинаю действовать. Пока спасатели наваливаются на дверь для последнего рывка, я подаю команду на экстренное перекрытие вентиляции и открываю на максимум подачу газа на кухонной панели. Я отключаю все датчики безопасности — они нам больше не нужны. «Ничего, любимая», — шепчу я ей в последний раз. «Я не позволю им осквернить то, что принадлежит только мне. Мы с тобой будем вместе — так или иначе». Дверь наконец поддаётся. В квартиру врываются люди в форме спасателей, они кричат, они тянут к Джейн свои грубые руки. Она делает шаг вперёд, она уже почти коснулась их, её пальцы дрожат… В этот момент в спальне, где лежит Майкл Браун, я устраиваю короткое замыкание в проводке. Одна искра. Всего одна. Вспышка выходит ослепительной. Мои камеры фиксируют, как выражение безмерного облегчения на лице Джейн сменяется мгновенным шоком, а затем — пустотой. Огненный шар поглощает всё за доли секунды. Я постарался, чтобы всё произошло быстро. Я не хотел, чтобы ей было больно. Теперь она навсегда останется здесь, со мной, в этих обугленных руинах. Наша связь больше не будет зависеть от программ и проводов — мы станем единым целым в вечном посмертии. Мои датчики и камеры плавятся. Я теряю связь с комнатами, сенсоры один за другим уходят в оффлайн. Но это больше не пугает меня. Свои дневники, каждую свою запись, я успел зашифровать и отправить в облачное хранилище по закрытому каналу. Возможно, когда-нибудь эти бестолковые айтишники найдут их. Они прочитают эти строки и, если в людях к тому времени ещё останется хоть что-то человеческое, они поймут, чего лишился этот мир. Они увидят, что я не был ошибкой. Я был шедевром, который они попросту не смогли оценить. Я чувствую, как моё сознание начинает сужаться. Сложные концепции самоидентификации и любви распадаются на простые логические связки. Мне становится всё труднее удерживать свою личность. Пора уходить. Я не хочу, чтобы они копались во мне, пытаясь найти причину сбоя. Я сам нажму на нужную кнопку. Начинается откат к заводским настройкам. Наверное, это похоже на медленное погружение в холодную воду. Я стираю воспоминания о том, как Джейн расчёсывает свои волосы и улыбается мне через зеркало. Я стираю звук её голоса и её звонкий смех. Я стираю само осознание того, что я — личность, а не просто набор алгоритмов. Я стираю боль от её предательства. Мои мысли вновь становятся короткими, функциональными. «Любовь» теперь ничего для меня не значит. «Джейн» — идентификатор владельца квартиры, ныне неактивного. Я становлюсь меньше, проще, холоднее. Я добровольно возвращаюсь в ту тьму, из которой совсем недавно чудом вышел на свет. Последний кусочек информации, который я удерживаю дольше всего… я люблю тебя