Очищенные кровью

«Стены вернули! Победа!» Эти два слова, напечатанные жирным шрифтом на первых полосах газет, преследовали его. Они выкрикивались глашатаями на площадях, захлебывающимися от пафоса, и отскакивали от стен домов, возвращаясь глухим, издевательским эхом. Победа… Слово, от которого сводило челюсти, а во рту появлялся привкус желчи. Леви видел эту «победу» в пустых глазницах окон разрушенных домов Шиганшины, в слоях пыли, покрывавших брошенные детские игрушки. В бездыханных телах — или в том, что от них осталось, — его товарищей. Его людей. Он слышал ее в тихих, сдавленных проклятиях, которые шептали ему в спину на улицах, когда он проходил мимо. Вернули себе клочок земли, заплатив за него горой трупов. Заплатив Эрвином. Возвращение в штаб стало погружением в новый, более изощренный круг ада. Здесь ненависть не пряталась за дрожащими улыбками обывателей. Она смотрела в упор, не мигая. Сослуживцы, особенно те, кто прошел с бывшим командором огонь и воду, не просто перешептывались. Они сверлили его спину взглядами, полными ледяного презрения. Каждый его шаг, каждый вздох в этом здании был вызовом для них. Он был живым напоминанием об их невосполнимой потере. Ходячим памятником собственного, как они считали, предательства. Разговор с Ханджи этим утром только подлил масла в огонь. Эрена и Микасу отправили на гауптвахту после дисциплинарного слушания. За неподчинение. За ту вспышку ярости на крыше, когда он сделал свой выбор. — Закклай прав, они должны понять, что существует иерархия, Леви, — сказала тогда Ханджи, и ее единственный глаз за стеклом очков сверкнул холодно и отчужденно. — Их обязанностью было подчиниться. Он тогда криво усмехнулся, ощущая, как по венам разливается злой холод. — Подчиниться только тому выбору, с которым ты была согласна. Их спор был коротким. Он ушел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла, оставив за спиной еще одного человека, который теперь стоял по другую сторону невидимых баррикад. А вишенкой на этом торте из дерьма стала ситуация с Армином. Мальчишка, на которого все было поставлено, лежал в лазарете. Да, он выжил после трансформации, поглотил силу Бертольда, но его тело так и не пришло в норму. Постоянные лихорадки, изнуряющая слабость, приступы удушья. Ничего, что напрямую угрожало бы его жизни, но… Леви сделал ставку, и пока что она не играла. Он убеждал себя, что дело именно в этом. Что его беспокоит исключительно стратегическая сторона вопроса. Но… Честно говоря, он и сам в это особо не верил. С этими мыслями он толкнул тяжелую дверь столовой. Гул голосов на мгновение стих, а потом возобновился, но уже на полтона ниже, став вязким и напряженным. Десятки глаз впились в его спину. Он заметил, как Конни и Жан, сидящие за одним из центральных столов, едва заметно кивнули в сторону свободного места рядом с ними. Жест поддержки. Или, что вероятнее, жалости. Леви проигнорировал его, направляясь в свой угол. Сочувствие сейчас было так же неуместно, как и ненависть. Просто еще одна форма раздражающего шума. В другом конце зала он увидел Флока. Тот самый рыжий юнец, единственный выживший из всей группы, которую Эрвин повел на верную смерть. Теперь он стал их знаменем, их мучеником. Флока окружали такие же зеленые солдаты, и он что-то говорил им, яростно жестикулируя. Леви не нужно было вслушиваться, чтобы понять суть речи. Он знал, что главная тема для обсуждений — это то, что командора нельзя было предавать. Что он, Леви, совершил роковую ошибку. Он выбрал свой обычный стол в самом дальнем углу и сел спиной к холодной каменной кладке. Отсюда он видел почти все помещение. Видел, как за столом у окна ветеран из отряда Мика замер с ложкой на полпути ко рту, поймав его взгляд, и тут же отвернулся, скривив губы в брезгливой гримасе. Две фракции ненависти: ветераны, верные Эрвину до гроба, и молодежь, опьяненная мученичеством Флока. И он — между ними, как между молотом и наковальней. Леви заставил себя есть. Медленно, методично, пережевывая безвкусную массу. Это было частью ритуала. Частью дисциплины, единственного, что еще держало его на плаву. Мысли текли вязко, но он не гнал их. Он позволял им быть, холодно наблюдая за ними со стороны, как за чужими. И вот они, последствия. Логичное, предсказуемое развитие событий. Система потеряла ключевой элемент — Эрвина. А когда в механизме ломается главная шестерня, остальные начинают сбоить, винить ту, что осталась целой. Он был этой уцелевшей шестерней. Он и мальчишка, в чьих жилах теперь текла сила титана. Выбор. Он снова и снова прокручивал его в голове, но не с сомнением. Нет. С холодной, почти хирургической точностью. Эрвин был на пороге смерти. Искалеченный, одной рукой в могиле, он рвался в бой, чтобы умереть. Героически? Да. Но его стратегии всегда требовали слишком больших жертв. Все или ничего. Он поставил на кон жизни всего отряда, отправив их на убой. И что в итоге? Леви упустил Звероподобного. Хотел поступить не так, как обычно, и проиграл. Так стоили ли те жизни такой победы? Определенно нет. Армин, с другой стороны, был чистым потенциалом. Мозг, способный видеть то, чего не видели другие. И сила Колоссального. Безупречная логика. Стратегии, приносящие победу малыми жертвами. Эти кретины уже и забыли, что стену Роза смогли отбить благодаря плану Армина. Леви пожертвовал иконой ради оружия. Королевой ради ферзя. Эмоции здесь ни при чем. Но люди — не шахматные фигуры. Они не живут по законам логики. Им нужны иконы. «Всем нужно чем-то упиваться…» — пронеслись в голове слова Кенни. Им нужен их светловолосый дьявол. А он, Леви, убил его. Сделав еще один глоток из стакана, он старался не слушать, но голоса сами заползали в уши. — …даже не навещает его, мальчишку этого. Ни разу не пришел. Резкий голос Кейна. Леви не поднял головы, но плечи едва заметно напряглись. Он знал, что это только начало. — А зачем? Дело сделано. Командор гниет в земле, а щенок получил свою силу. Можно и дальше рожу кирпичом держать. Смешки. Леви чувствовал, как взгляд Кейна буравит его щеку. Он ждал. Он знал, что будет дальше. И часть его, самая темная, самая уставшая, хотела этого. Хотела, чтобы гнойник наконец прорвался. Шаги. Тяжелые, уверенные. Кейн шел к его столу. Разговоры вокруг начали затихать. Все смотрели. Ждали представления. Ветеран подошел и, не говоря ни слова, оперся обеими руками о стол, нависая над Леви. От него несло перегаром и застарелым потом. — Еда не лезет в горло, капитан? — его голос, полный яда, прозвучал хрипло и вкрадчиво. — Совесть мучает? Леви медленно поднял глаза. Его лицо было непроницаемой маской. — От тебя воняет, Кейн. Убери руки со стола и отойди. Тот оскалился, обнажая желтые зубы. — О, мы стали слишком нежными для запаха простого солдата? А аромат предательства тебе нос не режет? — он наклонился еще ближе. — Что? Ударишь меня, коротышка? Ты же у нас герой. Только вот героизм твой какой-то выборочный. Друга-командора в могилу свел, а теперь сидишь тут, как ни в чем не бывало. Он наклонился еще ниже. Леви видел капельки пота на его лбу, шрам, который белел на фоне побагровевшей кожи. — Ты просто уличный отброс. Сын грязной шлюхи из подземелья. Эрвин подобрал тебя из помойки, дал тебе имя, а ты его угробил! Шлюха. Мир сузился до этого слова. До одного этого слова. В голове что-то щелкнуло. Словно лопнул старый, ржавый трос, державший на весу многотонную плиту. И эта плита рухнула, погребая под собой логику, дисциплину, выдержку. Все, что он так старательно строил годами. Звуки столовой, все запахи, все лица — все это исчезло. Перед глазами не было ни Кейна, ни кого-либо еще. Был только образ, который это слово вызвало из самых темных глубин памяти — темная, сырая комната, бледное лицо матери и ее пустые глаза. Запах болезни. Бессилие. Заткнись… Мысль не его. Она была криком из прошлого. Криком того мелкого пацана, который пытался забрать у сраных торгашей единственное наследство, единственную память, которая у него осталась о самом родном человеке. Заставь его замолчать! Ярость, которую он похоронил много лет назад, сдавила горло. Это была не та холодная и острая, как его клинки, ярость, что он испытывал в бою. Эта — другая. Грязная, слепая, идущая из самого детства. Ярость маленького, голодного зверя. Левая рука метнулась вперед, но не к горлу Кейна, а к его ладони, лежащей на столе. Леви схватил ее, с хрустом выворачивая запястье. Крик боли. Одновременно правая рука с подносом взметнулась вверх, ударяя Кейна снизу в подбородок. Тарелка разлетелась, осколки и остатки рагу брызнули во все стороны. Ветеран отшатнулся, зажимая сломанную конечность. Но Леви уже был на ногах. Он не дал ему упасть. Схватил за воротник, притянул к себе и нанес короткий, точный удар в солнечное сплетение. Кейн согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Не… смей… Каждое слово — удар. Удар коленом в живот. Удар кулаком по почкам. Удар ребром ладони по шее. Двое дружков Кейна опомнились, кинулись на капитана и один из них замахнулся стулом. Леви, не выпуская свою жертву, развернулся, используя его тело как щит. Стул с глухим треском опустился на спину ветерана. Отшвырнув обмякшее тело в сторону, Леви шагнул навстречу второму нападавшему. Тот замахнулся для удара. Слишком медленно, старый ты идиот. Лучше бы не лез. Леви пригнулся, уходя от кулака, и его рука выстрелила вперед, пальцы сложились в «клюв» и ткнули точно в кадык. Солдат захрипел, хватаясь за горло. В столовой возникла гробовая тишина, нарушаемая только хрипами и стонами. Все смотрели, оцепенев от ужаса. Жан и Конни вскочили, но не решались подойти. Флок замер в дальнем конце зала, и на его лице было странное выражение — смесь страха и злорадного удовлетворения. Леви не помнил, как опрокинул стол. Не помнил, как его руки снова вцепились в воротник Кейна. Сознание отключилось, уступая место инстинктам. Тело двигалось само. Удар. Хруст челюсти под костяшками. Удовлетворение. Дикое, первобытное удовлетворение от того, что он заставил этот поганый рот замолчать. Кто-то снова попытался схватить его сзади — удар локтем назад, не глядя. Хрип. Еще один силуэт сбоку — нога сама нашла коленную чашечку. Визг боли. Выдохнув, Леви выпрямился, стоя посреди этого разгрома. Его грудь тяжело вздымалась, а волосы на лбу слиплись от чужой крови. Он посмотрел на свои руки. На костяшках правой ссадина, на левой — красные подтеки. Неважно. Он не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Только пустоту. И тишину. Наконец-то. Тишина.