Очищенные кровью

Десятки глаз. Он чувствовал их физически. Чувствовал, как они впиваются в спину, в шею, в плечи — невидимые, но до отвращения осязаемые, как тонкие иглы, что медленно входят под кожу. Леви опустился на стул без единого звука, положив ладони на гладкую, прохладную поверхность столешницы. Точка. Его мир сузился до этих двух ощущений: жесткая вертикаль под лопатками и гладкая горизонталь под пальцами. Два вектора, задающие систему координат в этом враждебном пространстве. Он не смотрел по сторонам, но видел все. Слышал, как скрипнула скамья под тяжелым телом кого-то из Гарнизона. Уловил тонкий, почти неощутимый запах оружейной смазки, исходящий от их рядов. Кожа под формой натянулась, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Пальцы не дрожали. Да и с чего бы им дрожать, он ведь не чувствовал себя виноватым. И он не сделал ничего плохого. Безразличный взгляд скользнул по залу. Расстановка сил в этом душном помещении казалась до унизительного очевидной, отделяя высших от низших. С одной стороны, за широкими полированными столами — чины из Военной полиции и представители нового Королевского правительства. Их начищенные до блеска сапоги, идеальные мундиры и холеные, самодовольные рожи создавали резкий контраст с теми, кто сидел напротив. Солдаты Гарнизона, простые, немного грубые, с морщинками у глаз от солнца и ветра, смотрели на них с плохо скрываемым презрением. Два разных мира, вынужденные делить одно пространство. В самом центре, перед небольшим возвышением, на трех рядах разместили их. Семь из девяти. Ханджи и Леви занимали первый стол. За ними — Армин, Жан и Конни. Еще дальше — Саша и Флок. В самом конце, за их спинами, остатки ветеранов Разведкорпуса. За главным столом, в высоком кресле с витой резной спинкой, в одиночестве восседал Дариус Закклай. Перед ним лежала лишь одна тонкая папка и судейский молоток. Его массивное тело четко выделялось, а руки, лежащие на подлокотниках, напоминали лапы готового к прыжку хищника. Леви заставил себя сфокусироваться на столешнице. Буравил взглядом фактуру дерева, мелкие царапины и трещинки, оставленные кем-то до него. Но боковым зрением, каждым нервным окончанием, он впитывал гнетущую атмосферу. Прошлое собрание, где они докладывали о событиях в Шиганшине, ощущалось иначе. Там был шок, недоверие, страх из-за вскрывшейся правды об их мире. Сегодня в помещении стояло нечто иное. Липкое, тяжелое. Осуждение. Взгляд машинально скользнул по рядам Военной полиции, оценивая количество идиотов на квадратный метр, и зацепился за знакомый силуэт. Эва. А она здесь какого черта? Она сидела в первом ряду, рядом с какими-то напыщенными кретинами, и что-то быстро, увлеченно строчила в своем блокноте. Только сейчас, в этом резком, официальном свете, Леви в полной мере осознал, во что она одета. Это не ее гражданская одежда, которую он видел в шкафу. И не стандартная форма Разведкорпуса, которую он уже привык видеть на всех вокруг, так что и не удивился бы увидеть на ней. Но на Эве застегнут строгий, темно-зеленый мундир, почти такой же, как у него самого. Вот только эмблема на рукаве и груди отличалась. Знак верховного военного штаба. Точно такой же, как у Закклая. Он всегда считал ее… никем. Гражданской. Умной архивной крысой, которую Ханджи по какой-то своей причуде таскала за собой. Консультант. Просто девчонка, копающаяся в бумагах. Эта форма говорила о другом. Эта форма кричала о власти. О принадлежности к самому высокому эшелону. К тем, кто отдает приказы. К тем, кто решает, кому жить, а кому гнить в земле. К тем, кто устроил это судилище. У нее, возможно, не имелось звания, но был статус. Статус, который ставил ее выше любого из них. Тц. Значит, вот оно что. Если она из верхушки, то… приказ о совместном проживании… это была не прихоть Ханджи. Но Ханджи знала. Знала и промолчала. Сказала ровно столько, чтобы я подчинился приказу, не задавая лишних вопросов. Как послушная собака. Значит, дело серьезнее, чем я думал. Насколько серьезнее, четырехглазая? Он бросил косой взгляд на командора. И эта… Эва. Какова ее настоящая цель? Наблюдение? За ним? За Армином? Или за всеми, как за подопытными насекомыми в банке? Он почувствовал, как внутри поднимается волна холодного, вязкого бешенства. Леви медленно, всего на пару сантиметров, повернул голову, впиваясь взглядом в профиль Ханджи. Она сидела прямо, глядя перед собой, на Закклая. Ее лицо превратилось в непроницаемую маску, губы плотно сжались, а длинные пальцы, с вечными тонкими полосками грязи под ногтями, сцепились в замок на столешнице. Внутри, за ребрами, зародился тихий, ядовитый шепот. Импульс. Потребовать ответов. Прямо здесь. Прямо сейчас. Заставить ее посмотреть ему в глаза. — Ханджи… Тяжелый молоток с оглушительным стуком ударил по деревянной подставке. Резкий звук удара заставил всех в зале замереть. Подавился чей-то кашель. Невысказанные вопросы и глухое, скребущее по горлу, раздражение утонули в наступившей пустоте. — Дисциплинарное слушание объявляю открытым, — пророкотал главнокомандующий, обводя зал тяжелым, изучающим взглядом. Закклай не спешил. Он медленно подался вперед, и его массивная фигура отбросила тень на стол. Кресло под ним протестующе скрипнуло. — Разведкорпус… — его низкий голос заполнил собой все пространство. — Солдатам Разведкорпуса не привыкать терять товарищей. Это горькая, но неотъемлемая часть вашей службы. Цена, которую вы платите за каждый клочок отвоеванной у титанов земли, за каждую крупицу правды об этом мире. Давая словам дойти до сознания присутствующих, главнокомандующий сделал паузу. Леви заметил, как кто-то из чинов в ряду слева от него нервно поправил воротник. Шепотки в рядах Гарнизона стихли, сменившись напряженным, выжидательным вниманием. — Но цена последней операции оказалась… беспрецедентной, — продолжил Закклай, и в его голосе не было ни сочувствия, ни скорби. Только сухая, безжалостная констатация факта. — Сто девяносто девять погибших. Девять выживших. Цифры, брошенные в тишину, казалось, впитались в деревянные панели стен. Леви почувствовал, как за его спиной едва заметно дернулся Армин. Как напряглась Саша. Как Флок, наоборот, расправил плечи, принимая на себя роль живого символа этой трагедии. Сам же Леви не шелохнулся. Он продолжал смотреть на царапины на столе, но видел перед собой другие картины. Изувеченные тела. Кровь. Пустые глаза, устремленные в небо. Он не считал их. Никогда не считал. Он помнил каждого. А еще помнил о чертовом невыполненном обещании… — Разведкорпус, оплот надежды человечества, трещит по швам, — голос Закклая стал жестче. — И трещит он не под натиском врагов из внешнего мира. А изнутри. Взаимные обвинения, драки, полное отсутствие дисциплины. Структура, которую годами выстраивал командор Смит, рушится на наших глазах. Какой же это бред… от изначального Разведкорпуса почти ничего не осталось, нечему тут трещать… — Именно поэтому мы собрались здесь сегодня, — Дариус смерил солдат тяжелым, изучающим взглядом. — Не для того, чтобы в сотый раз обсуждать итоги операции. А для того, чтобы понять, как нам двигаться дальше. Как сохранить то, что еще можно сохранить. Тяжесть чужого внимания медленно перемещалась по столам и, наконец, опустилась на Леви. — Капитан Леви, — произнес главнокомандующий, и его голос из рокочущего превратился в тихий, почти вкрадчивый, отчего стал еще более серьезным. Спинка стула скрипнула, когда Леви, без малейшей спешки, поднялся. Движение вышло выверенным, почти механическим — ни тени нежелания или покорности. Он просто исполнял протокол. Просто потому что так надо. Его невысокая фигура выпрямилась, руки легли за спину, сцепившись. — Я ознакомился с рапортами о недавних… инцидентах, — продолжил Закклай. — А также с жалобами о нанесенных тяжких увечьях членам Разведкорпуса. На почве разногласий. Лицо капитана оставалось непроницаемым. Он смотрел прямо перед собой, на массивную фигуру, не моргая. Внутри не было ни раскаяния, ни сожаления. Только холодное, как лед, презрение к этим людям, к их мерзким рожам и не менее мерзким словам. Память услужливо подсунула хруст челюсти Кейна под его кулаком. Вспомнился запах перегара и немытого тела. В груди на мгновение потеплело от глухого, скребущего удовлетворения. Закклай выдержал паузу, ожидая реакции. Не дождавшись, он слегка наклонил голову. — У вас есть что сказать по этому поводу, капитан? Леви чуть заметно качнул головой: — Уточните, о каких именно жалобах и инцидентах идет речь, главнокомандующий. Он не защищался. Он требовал фактов. Заставлял его первым назвать имена, выложить карты на стол, перестать говорить загадками. По рядам Военной полиции прошел едва заметный шорох. Кто-то хмыкнул. Леви заметил, как напряглась спина Ханджи, а ее пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. Он не умел читать мысли, но даже так, не видя ее лица, он почти слышал шипящий голос в голове: «Ты что творишь, болван? Только хуже сделаешь!» Вместо ответа из груди Закклая вырвался низкий, довольный рокот, похожий на смех. Он откинулся на спинку своего огромного кресла, которое снова скрипнуло. — Какая скрупулезность, капитан. Похвальная преданность протоколу. Но давайте не будем тратить время на эти формальности. Имена и детали сейчас не имеют значения. К тому же, я уверен, вы прекрасно знаете, о ком идет речь. Не так часто на вас приходят доносы. Он снова подался вперед, его тяжелый взгляд пригвоздил Леви к месту. — Капитан, — уголки рта главнокомандующего дрогнули, едва заметно приподнявшись. — Это не судилище. Мы здесь, чтобы обсудить общую картину. Тревожную картину разложения дисциплины в некогда элитном отряде. К частностям, — Закклай сделал паузу, и его губы тронула почти незаметная, хищная усмешка, — мы еще вернемся. А пока — сядьте. Это был приказ. Унизительный, публичный щелчок по носу. Кровь ударила в уши, и на одно мгновение мир сузился до двух точек: самодовольного выражения на лице Закклая и темной, животной ярости, что поднялась из самых глубин его памяти. Той самой, что он научился хоронить под тоннами самоконтроля еще в Подземном городе. Пальцы за спиной сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Захотелось податься вперед, сократить расстояние, сломать ему челюсть. Но он не сдвинулся с места. Заставил себя дышать. Раз. Два. Три. Медленно. Почувствовал, как ярость отступает, уступая место привычному, выжженному льду. Мышцы на плечах, до этого налившиеся сталью, чуть расслабились. Леви разжал пальцы. И только после этого, с той же выверенной точностью, с какой и встал, опустился на стул. Каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий, но со стороны это выглядело как простое подчинение приказу. Скрипнула чья-то скамья в рядах Гарнизона. Кто-то из чинов Военной полиции демонстративно кашлянул в кулак. Леви услышал, как за спиной Эва, не останавливаясь ни на секунду, продолжает выводить что-то в своем блокноте. Шарк-шарк. Этот тихий, методичный шорох пера по бумаге впивался в мозг, вытесняя все остальные звуки. Раздражал. Закклай позволил этой унизительной паузе затянуться, давая всем насладиться моментом. Он лениво взял со стола какой-то лист, поднес к лицу и, не проявив интереса, тут же положил обратно. — Подобное поведение, разумеется, неприемлемо, — наконец произнес он, снова обращаясь ко всему залу. — Рукоприкладство в отношении сослуживцев — это прямое нарушение устава. Однако, — он снова сделал паузу, — я склонен полагать, что это не главная проблема. Это лишь следствие. Сейчас будет вещать, ублюдок. — Симптом болезни, которая поразила Разведкорпус. Болезни, имя которой — отчаяние и раздор. Дариус говорил, а Леви смотрел на свои руки. На тонкие, едва заметные шрамы на костяшках. Он заставил себя не сжимать их снова. Вместо этого его большой палец с силой надавил на подушечку указательного, оставляя на коже белый полумесяц. Маленький, контролируемый очаг боли, который помогал держать в узде все остальное. Внимание главнокомандующего переместилось, минуя Леви, и остановилось на его соседке. — Командор Ханджи Зоэ. Ханджи выпрямилась. Она и так сидела ровно, но теперь в ее фигуре появилось дополнительное, почти неестественное напряжение. Слегка поправив очки на переносице, она встала из-за стола. — Мой приказ в отношении капитана Леви исполнен? Не поднимая головы, Леви скосил глаза в ее сторону. Он уловил ее профиль боковым зрением. Она не смотрела на него. Ее единственный глаз был устремлен на Закклая. — Да, главнокомандующий, — ее голос прозвучал твердо и формально. — Приказ исполнен. Я оказала все необходимое содействие мисс Лоренс для его выполнения. Мисс Лоренс. Имя, брошенное в напряженную тишину зала, прозвучало чужеродно. От того, как Ханджи произнесла его, у Леви что-то неприятно шевельнулось в животе. Не как о коллеге. Не как о подчиненной. Как о ком-то, кому она, блядь, отчитывается. Холодный, тяжелый ком медленно ворочался внутри, словно он проглотил камень. Все встало на свои места: мундир, ее место в зале, ее спокойствие, ее чертов блокнот. План. И он, капитан Леви, в этом плане — не более чем объект изучения. Вещь, которую передали под надзор. Закклай, довольный ответом, коротко кивнул. — Хорошо, — он на долю секунды перевел внимание в ту часть зала, где сидела Эва — их общий куратор? — и тут же вернулся к Ханджи. Этот жест не укрылся от Леви. Не просто взгляд, это сигнал. Подтверждение. — А как вы, командор? Акцент на «вы» прозвучал с издевательской точностью. Все присутствующие, до этого буравившие Леви, теперь уставились на нее. — Это тяжелое бремя, которое легло на ваши плечи, — продолжил Закклай, и его слова сочились фальшивым, почти снисходительным сочувствием. — Эрвин Смит был сильным лидером, несомненно. Но, как мы все теперь видим, его отсутствие привело корпус на грань катастрофы. По рядам Военной полиции пронесся одобрительный шепоток. Чертовы гиены. Леви почувствовал, как мышцы его шеи каменеют. Он заставил себя не двигаться. Просто сидел, вцепившись взглядом в столешницу, и слушал, как они разбирают по косточкам наследие человека, за которым он шел до самого конца. Рука Ханджи медленно поднялась к лицу. Она сняла очки и, не торопясь, принялась протирать стекла краем рукава. Леви узнал этот жест. Старый трюк — займи руки чем-то, когда нужно выиграть несколько секунд, чтобы сформулировать ответ. Она вернула очки на переносицу, и только когда ее единственный глаз снова оказался защищен стеклом, подняла голову. — Я справлюсь, главнокомандующий. Бремя действительно тяжелое. Но я не одна. У меня есть девять лучших солдат человечества. И я верю в них. Так же, как верил командор Смит. Веришь… Какая же ты идиотка, Ханджи. — Вера — это прекрасное, но очень хрупкое чувство, командор, — он по отечески сложил руки на столе. — Особенно, когда эти «лучшие солдаты» начинают оспаривать приказы, нападать на старших по званию и калечить друг друга из-за неосторожно брошенного слова. Вера не заменит дисциплину. К сожалению. Он снова качнул головой в сторону Леви, используя его как риторическую дубинку, и тут же вернулся к Ханджи, не давая ей возможности ответить на этот укол. — Однако, оставим лирику. У нас есть более насущные вопросы. Садитесь, командор Зоэ. Голова главнокомандующего медленно повернулась. Его внимание проследовало вдоль стола, миновало пустующее место и остановилось на следующей цели. На мальчишке. На Армине. — Армин Арлерт. Резкий, почти скрежещущий звук отодвигаемого стула нарушил выжидательную атмосферу. Все взгляды в зале, словно по команде, устремились на него. Мальчишка встал. Движение вышло немного резким, скованным, но он, с видимым усилием воли, заставил себя расправить плечи и поднять подбородок. Его руки были опущены по швам. Он не смотрел ни на Леви, ни на Ханджи, его взгляд был устремлен прямо на Закклая. — Вы теперь — носитель силы Колоссального титана, — Дариус говорил безэмоционально, почти механически, словно зачитывал инвентарную опись. — Один из девяти великих, как мы теперь знаем. И ценнейший стратегический актив, которым располагает человечество. Актив. Вещь. Оружие. Добро пожаловать в клуб, Армин. Леви, слегка повернув голову, наблюдал за ним. Он замечал не просто напряженные плечи, а мелкую дрожь, которую Армин отчаянно пытался скрыть; то, как неестественно прямо тот держит спину, борясь с желанием согнуться под тяжестью чужих глаз. Это была маска, наскоро выкованная из долга и вины, и Леви не мог не признать, что она держалась на удивление прочно. Что-то похожее на гордость шевельнулось в груди — непривычное, почти чужеродное чувство. — Доложите о вашем состоянии, — продолжил главнокомандующий. — И, что более важно, о состоянии силы, которой вы теперь обладаете. Мы все хотим знать, на что этот титан способен. И на что способны вы. Армин сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся, но голос прозвучал четко и ровно, без единой нотки сомнения или дрожи, идеально отражаясь от стен зала: — Главнокомандующий. Мое физическое состояние полностью удовлетворительное. Я восстановился и готов к несению службы. Что касается силы Колоссального титана, я нахожусь в процессе ее изучения и адаптации. Фрагментарные воспоминания предыдущего носителя доступны, но требуют систематизации и понимания. И… Мне нужно больше времени. Сэр. Просит время. Умно. Не дает им всего сразу. Заставляет ждать. Леви мысленно кивнул. С Эреном это сработало, но сработает ли теперь… Закклай не ответил сразу. Он медленно уставился на свои руки, лежащие на столе, словно взвешивая слова Арлерта. В помещении стало почти беззвучно, если не считать далекого скрежета чьих-то сапог. Наконец, он поднял голову. В его глазах не читалось ни насмешки, ни злости. Только глубокая, всепоглощающая усталость. — Время… — произнес он и постучал указательным пальцем по столешнице в такт своему внутреннему ритму. Затем оперся локтями о стол. — Это единственная роскошь, которой у нас никогда не было, солдат. В этом он был прав, черт побери. Времени не было никогда. Оно вечно утекало сквозь пальцы, как кровь из разорванной артерии. И сколько бы ты ни пытался зажать рану, кровь все равно найдет щель. Всегда находит. А ты просто сидишь и смотришь, как из твоего товарища уходит жизнь, и ничего не можешь сделать. — Тот враг, о существовании которого мы узнали из найденных в подвале Гриши Йегера книг, не станет ждать, пока вы «систематизируете» свои воспоминания. Мы не знаем, когда и откуда он нанесет следующий удар. Он не угрожал, а лишь констатировал их общую, безвыходную реальность. — И в этом заключается наша главная проблема, — продолжил Закклай. Его взгляд переместился с Армина на Леви, а затем на Ханджи. — Наше оружие требует «времени». Наш новый командор вынужден принимать командование в самый разгар тяжелейшего кризиса за всю историю Разведкорпуса. А наш первый титан отбывает наказание за нарушение устава и нападение на старшего по званию. Вот в каком положении мы оказались. Говори прямо, ублюдок. Не ходи вокруг да около. Просто скажи: 'Это ты, Леви, во всем виноват. Ты выбрал не того'. Давай, я жду. Потому что от этой сухой, безэмоциональной констатации становилось только хуже. Дариус обрисовал картину полного разложения, где каждый, от кого зависела судьба человечества, был по-своему неисправен. За спиной Леви что-то шевельнулось. Он уловил краем уха настойчивый, едва различимый шепот Жана. Парень подался вперед, он явно пытаясь донести какую-то мысль до Ханджи. Она ответила ему едва заметным, почти микроскопическим движением головы из стороны в сторону, но Кирштейн не унимался, его шепот стал настойчивее. — Да помню я, — почти беззвучно, сквозь сжатые зубы, бросила она в его сторону, даже не поворачиваясь. Этот короткий, злой выдох заставил Жана отпрянуть. В нем Леви на мгновение узнал прежнюю Ханджи — резкую, нетерпеливую. Но сейчас эта резкость смешивалась с едва заметным подрагиванием пальцев, лежащих на столе. Она нервничала. Несколько секунд Ханджи сидела неподвижно, разглядывая линии на своих ладонях, словно ища в них ответ. Затем ее пальцы медленно сжались в кулак. Она сделала глубокий, почти судорожный вдох, шумно выдохнула и, оперевшись ладонями о стол, резко поднялась. Все в зале снова повернулись к ней. Леви наблюдал, как она собирается с силами, как расправляет плечи под тяжестью мундира, который все еще казался ей чужим. Давай, четырехглазая… — Сэр, — начала она твердо. — Прошу прощения, что перебиваю. Но, к слову о нехватке ресурсов и дисциплине… я хотела бы поднять вопрос о рядовом Йегере и рядовой Аккерман, отбывающих наказание. Закклай медленно, почти с ленцой, приподнял густые седые брови. На его лице не отразилось и тени удивления, словно он не просто ожидал, а просчитал этот шаг наперед. Он молча, одним движением кисти, разрешил ей продолжать. — Я не отрицаю их проступок, — продолжила Ханджи, подавшись вперед и оперевшись костяшками пальцев о стол, чтобы придать себе вес. — Неподчинение приказу — серьезное нарушение. И я, как их командир, готова понести за это ответственность. Однако я прошу пересмотреть их дело с учетом нескольких фактов. Именно благодаря действиям Эрена Йегера и Микасы Аккерман нам удалось нейтрализовать Бронированного и Колоссального титанов. Они действовали практически без подкрепления, обходясь лишь своим отрядом, пока мы… — она на секунду запнулась, — пока мы были заняты в другом месте. Наши потери в той конкретной операции оказались минимальны только благодаря тактическому командованию, которое на месте взяли на себя солдаты Арлерт и Кирштейн. Иначе не вернулся бы никто. Она сделала паузу. Леви оценил этот ход. Дать словам вес, заставить их впитаться в тупые черепа этих кретинов из верхушки, которые видели в солдатах лишь цифры в отчетах. — Вы сами только что сказали, что у нас нет времени, — продолжила Ханджи. Она выпрямилась еще сильнее, ее кулак на столе чуть заметно сжался. — Впереди — зачистка территории Стены Мария, восстановление инфраструктуры, отражение возможных атак врага. Работы столько, что мы рискуем в ней захлебнуться. Держать двух наших самых эффективных бойцов под замком в такое время — непозволительная роскошь. Я прошу о снисхождении, главнокомандующий. Они нужны нам. В строю. Закклай выслушал ее, не перебивая, его подбородок покоился на сцепленных в замок пальцах. Затем его голова медленно повернулась, минуя Ханджи, и остановилась на Жане. Леви проследил за этим движением. Кирштейн сидел, выпрямив спину, на лице — несвойственное ему сосредоточенное и решительное выражение. Конечно, этот старый лис все понял. Он не будет бить по Ханджи напрямую. Слишком предсказуемо. Он ударит по ее подчиненному, по тему, кто стал инициатором… — Вы упомянули командование Кирштейна, — протянул Закклай, и его губы изогнулись в едва заметной усмешке. — Рядовой Кирштейн, — он чуть повысил голос, и тот прошелся по рядам, заставляя всех обратить внимание на солдата. — У вас есть что добавить к словам вашего командора? Жан, услышав свое имя, без колебаний поднялся с места. Он выглядел непривычно собранным и деловитым. — Главнокомандующий, — начал Жан. — Я могу лишь подтвердить факты. Эрен нанес решающий удар Колоссальному титану, благодаря плану и жертве Арлерта. А Микаса Аккерман смогла вытащить Райнера Брауна из тела Бронированного титана. Их действия, возможно, покажутся кому-то слишком эмоциональными в последствии, но они оказались тактически верными и принесли нам победу в почти безнадежной ситуации. Их навыки незаменимы. Особенно сейчас. Он говорил четко, без запинки. Леви скосил глаза на ряды Военной полиции. Некоторые из них откровенно скучали, другие — смотрели на Жана с плохо скрываемым презрением. Им было плевать на факты. Для них это было просто представление. Не ясно, зачем они вообще здесь. Это слушание могло бы пройти и без них, ничего бы не изменилось. Но устав требовал присутствия представителей всех корпусов. Закклай молчал, переводя внимание с Жана на Ханджи, затем на Армина, и снова на Жана. — Логично, — наконец произнес он. Слово, брошенное в тишину, не принесло облегчения, оно прозвучало как заключение врача, выносящего диагноз. — Прагматично. Именно такого мышления я и жду от нового командования Разведкорпуса. Оценивает… Как мясник — тушу. Сделав паузу, давая своей «похвале» подействовать на присутствующих, Дариус коротко кивнул. — Хорошо. Я пересмотрю их дело. Жан позволил себе едва заметно выдохнуть, его плечи слегка опустились, но он остался стоять, ожидая, когда ему позволят сесть. — Но, — тон Закклая снова стал жестким, как сталь, и он впился взглядом в Ханджи, — Командор Зоэ, это последний раз, когда я закрываю глаза на подобное нарушение. Дисциплина — это фундамент, на котором держится армия. Если этот фундамент даст еще одну трещину, рухнет все здание. Вы меня понимаете? — Так точно, сэр, — без колебаний ответила Ханджи. — Садитесь, солдаты, — бросил мужчина, и Жан с Армином опустились на свои места. — И вы тоже садитесь, командор. Ваша вера в солдат похвальна, но посмотрим, как она проявит себя на деле. Ханджи молча села. Она поправила очки на носу, и за стеклами ее лицо снова превратилось в маску. Но Леви заметил, как ушло напряжение, сковывавшее ее тело до этого. Она победила. В этот раз. Внимание главнокомандующего медленно поползло по головам выживших, миновало Жана, Конни, Сашу и остановилось на последнем. На высоком рыжеволосом парне. — Флок Форстер. Тот вздрогнул, явно не ожидая, что к нему обратятся. Он сидел, выпрямив спину, и вся его поза кричала о том, что он лишь наблюдатель. Секунду он колебался, его губы сжались в тонкую линию, но, поймав на себе тяжесть взгляда Закклая, резко поднялся. — Вы были переведены из Гарнизона незадолго до операции, — начал Дариус. — Ваша первая же вылазка обернулась самоубийственной атакой на Звероподобного титана. Вы единственный, кто выжил в той бойне, — он замолчал на несколько секунд. — Более того, вам, можно сказать, повезло. Вы не только выжили, но и доставили тяжело раненного командора Эрвина Смита к остаткам отряда капитана Леви. Вы видели все своими глазами. Старый манипулятор. Подготавливает почву. Делает из сопляка мученика, чтобы его слова имели больший вес. Закклай подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Скажите, солдат. После всего, что вы пережили… вы все еще готовы служить в Разведкорпусе? У вас есть что сказать этому собранию? Леви услышал, как где-то в рядах чиновников прошептали: «Это тот самый… как он вообще не сдох?». За высокими стрельчатыми окнами сгустились серые тучи, и свет в зале стал тусклым, почти вечерним. Все головы повернулись в сторону Флока. Леви, против своей воли, тоже медленно повернулся. Он должен был на это посмотреть, и потому заметил, как Форстер сглотнул, как напряглась его шея. Пацан боролся с собой. Но затем его подбородок медленно поднялся. — Да, главнокомандующий. Я готов служить, — произнес он неожиданно громко. — Я готов служить человечеству. И именно поэтому я считаю своим долгом сказать. Сказать от лица тех, кто не вернулся. Его взгляд проехался по Армину, миновал его и впился прямо в лицо капитана. Леви почувствовал этот укол, но не шелохнулся, лишь кончики его пальцев чуть сильнее надавили на столешницу. — Мы все шли на смерть по приказу командора Смита. Мы доверили ему свои жизни, потому что верили, что только он способен привести нас к победе. Мы отдали свои сердца, — Флок сделал вдох, его грудь высоко поднялась. — И когда я принес его, еще живого, к капитану Леви, у нас был шанс. Шанс спасти того, кто был необходим для выживания человечества. Единственного, кто мог придать смысл всем тем смертям и нашим жизням. Он замолчал. По залу пронесся тихий, потрясенный выдох. Кто-то из ветеранов Разведкорпуса за спиной Леви негромко выругался. — Но капитан Леви сделал другой выбор. Он поддался личным чувствам и спас того, к кому привязался. Он выбрал жизнь новобранца вместо жизни командующего Разведкорпуса. — Флок наконец перевел свое внимание на Армина. На лице Форстера не было ненависти, только холодная, безжалостная правда, как он ее видел. — Я ничего не имею против Арлерта. Но тот выбор… он обесценил жертву каждого из нас. Мы умирали за нашего лидера. А в итоге получили… солдата, который сам, я уверен, не хотел этой жизни. Я считаю, что это была ошибка. Фатальная ошибка, продиктованная эмоциями, а не стратегической необходимостью. Флок закончил, точно уверенный в своей правде. Он вынес приговор — холодный, взвешенный и оттого еще более неприятный. Леви не отводил от него взгляда. Он видел перед собой не просто мальчишку, пережившего ад, а солдата, потерявшего себя, потерявшего все и нашедшего новую, страшную веру. Искаженную идею, въевшуюся в его мозг. Закклай откинулся на спинку кресла, и в его позе читалось нечто большее, чем просто усталость. Это было странное, извращенное любопытство ученого, который с удовольствием наблюдает за тем, как в банке дерутся два скорпиона. Он медленно свел кончики пальцев, образуя острый шпиль. — Вот как… — произнес он почти задумчиво. — Голос солдата, который посмотрел в лицо смерти и вернулся, чтобы говорить от имени мертвых. Ценное свидетельство. Сделал паузу. Его взгляд переместился на тучи за окном, а затем вернулось в зал. — Командор Смит был человеком, который понимал истинную цену жертвы. Он был готов принести в жертву всех вас. И себя самого. Это делало его… исключительным. — В его голосе прозвучали нотки неподдельного уважения к павшему лидеру. Закклай ценил таких, как Эрвин. Тех, кто готов был идти до конца. Затем голова главнокомандующего медленно повернулась, и его внимание снова остановилось на Леви. — Капитан Леви. Вы слышали солдата. Он говорит о стратегической необходимости. О жертве. А я вот о чем думаю… — он чуть наклонился вперед, и его губы скривились в предвкушающей усмешке. — Вы, сильнейший воин человечества. Вы, кто видел больше смертей, чем все мы в этом зале вместе взятые. Что вы увидели в тот момент, чего не увидели остальные? Какую правду? Какую надежду вы разглядели в глазах солдата Арлерта, что решили пожертвовать ради нее… командором и своим близким товарищем? Закклай не требовал отчета. Он требовал исповеди. Он выворачивал наружу самую суть выбора Леви, заставляя его оправдываться не по уставу, а по законам морали, надежды и отчаяния. Он ставил его в положение, из которого не было правильного выхода. Леви краем глаза уловил движение — Ханджи подалась вперед, готовая вмешаться, но он остановил ее едва заметным, почти микроскопическим движением руки на столе. Не лезь, Ханджи. В голове вспыхивали обрывки, совершенно не связанные между собой: запах озона и крови после удара молнии, крики, остекленевшие глаза Петры, рука Эрвина, тяжело опустившаяся на его плечо. Он не мог сказать правду. Не мог объяснить им, что Эрвин сам хотел умереть, что он устал быть дьяволом, что его глаза в тот последний миг были глазами человека, молящего об освобождении. Не мог сказать, что просто не сумел отнять у мальчишки его глупую, наивную мечту о море. Любой ответ сделал бы его слабым. Уязвимым. Превратил бы его в то, чем он никогда не был — в человека, который руководствуется чувствами. — Не нужно отвечать сейчас, капитан, — неожиданно произнес главнокомандующий. Он поднял руку, пресекая напряжение. — Я прочту об этом в вашем подробном отчете позже. Звуки вернулись. Резко, болезненно. Леви почувствовал, как ноют мышцы спины, напряженные до предела. Это был гениальный в своей жестокости ход. Он превратил исповедь в бюрократическую формальность, дав капитану отсрочку, которая ощущалась как еще одно унижение. Леви медленно, под контролем, выдохнул, продолжая смотреть прямо на него. Затем Закклай снова обратился к Флоку. — Форстер, — он одобрительно кивнул. — Вас все услышали. Спасибо за вашу смелость. Вы высказали то, о чем многие предпочитают молчать. Но самое главное, — он повысил голос, чтобы слышали все, — что, несмотря на ваше несогласие, вы не помешали капитану. Вы не ослушались приказа. Вы приняли его решение, как и подобает солдату. Садитесь. Флок коротко кивнул и сел. Он выполнил свою миссию. Черт… Этот старый хер только что одним ходом унизил меня, поставил под сомнение авторитет Ханджи и создал себе ручного пса в лице этого мальчишки, который теперь будет смотреть ему в рот. Идеальная партия. Закклай выпрямился, оглядывая зал. — Все это лишь подтверждает, что я принял верное решение, — Дариус тяжело выдохнул, словно неся на плечах всю скорбь мира. — Девять выживших из двухсот восьми. Это не значит, что вы можете творить все, что захотите, и оставаться безнаказанными. — Он посмотрел на остатки Разведкорпуса. — Я не сторонник подобных методов, но для полного понимания положения дел в корпус был направлен специалист. Затем он обратился к Эве: — Мисс Лоренс, прошу вас. Эва плавно поднялась со своего места. Леви не сводил с нее глаз, отмечая про себя ее ровную, но естественную осанку и полное отсутствие суеты. Ни тени волнения. Она просто ждала своей реплики. Как актриса на сцене. И сейчас был ее выход. Хотя, чего еще можно ожидать от той, кто большую часть жизни провела в безопасном кабинете. — Главнокомандующий, — ее голос прозвучал чисто и ясно, — я еще не имела возможности побеседовать с каждым в отдельности. Мои выводы основаны на наблюдении и изучении рапортов. Сделав короткую паузу, она окинула столы Разведкорпуса быстрым, оценивающим взглядом. — В целом, корпус находится в состоянии глубокого душевного истощения. Потеря командора Смита и большей части личного состава привела к нарушению субординации и внутренним конфликтам. У выживших наблюдается острое чувство вины и апатия, что напрямую влияет на их боевую готовность. Каждый справляется с последствиями пережитого в одиночку, что только усугубляет проблему. Требуется системная работа по восстановлению не только дисциплины, но и стойкости духа всего отряда. Эва говорила о них как о едином, сломанном организме, не выделяя никого. Сухо, по-деловому, словно обесценивая их значимость, их чувства и мысли. Закончив, она посмотрела на Закклая: — На этом пока все, сэр. Дариус удовлетворенно кивнул. — Как видите, — снова заговорил он, и его слова приобрели новый вес. — Ситуация требует вмешательства. Поэтому, моим приказом, мисс Эва Лоренс официально вступает в должность ведущего поведенческого аналитика при штабе Разведкорпуса. Человечеству нужны не просто герои. Им нужны солдаты в здравом уме, способные принимать взвешенные решения. Мисс Лоренс будет проводить обязательную психологическую работу со всеми девятью выжившими. Впрочем, — на его губах снова появилась жуткая усмешка, — вы можете обращаться к ней и с личными проблемами. Ее опыт и квалификация позволяют ей копаться в ваших головах с максимальной эффективностью. А отказ от сотрудничества будет расцениваться как прямое неподчинение приказу. На этом слушание объявляю закрытым.