Очищенные кровью

— Ты так и не поговорил с ней, да? Вопрос прилетел в спину, как брошенный камень. Не больно, но ощутимо. Леви не замедлился ни на секунду. Плечи остались неподвижными, лишь под кожей на скулах перекатились желваки, выдавая сжатые до скрипа зубы. Он знал, что Ханджи не отстанет. Звуки ее приближения летели впереди нее: сбивчивое дыхание, шелест форменной куртки, быстрые, суетливые шаги, которые гулкое эхо коридора превращало в беспорядочный топот. В этом шуме слышалось все: ее нервозность, вина и та самая липкая, удушающая забота, от которой сводило скулы. — Не твое дело, — бросил он, не поворачивая головы. Тень Ханджи скользнула по стене рядом с ним. Она поравнялась, пытаясь заглянуть ему в лицо, поймать хоть какую-то реакцию, затем открыла рот, собираясь выдать очередную тираду о важности коммуникации, но, наткнувшись на его пустой, остекленевший взгляд, захлопнула его обратно. Втянула носом сырой воздух, пахнущий плесенью и гарью, и промолчала. Умная девочка. Иногда. Со вчерашнего дня, после того балагана, что устроил Закклай, Леви старательно избегал любого контакта с Эвой. Не из страха. Из необходимости. Да, я сам заикнулся, что поговорю с ней. Но я не сказал, когда. Нужно время, чтобы это дерьмо внутри улеглось. Разговоры — это обмен информацией. А у меня сейчас нет информации. Только тупая злость. Не лучший актив для переговоров. Тем более с подручной псиной Закклая… В столовой, за ужином, он видел ее. Мельком. Когда она сидела за одним из дальних столов с Конни и Жаном, склонившись над столешницей. Что-то объясняла, чертила пальцем невидимые схемы на деревянной поверхности. Лицо казалось оживленным, но под этой маской проступала серая, въевшаяся усталость. Тем более не лучшее время. Леви наблюдал. Не смотрел — именно наблюдал, как наблюдают за потенциальной угрозой перед зачисткой. Фиксировал резкий наклон головы, быстрые движения рук. Непослушная прядь волос упала ей на лоб, и она нетерпеливо, почти зло сдунула ее, не прерывая речи. И в какой-то момент, словно почувствовав этот тяжелый, давящий взгляд, Эва подняла голову. Их взгляды встретились через весь зал. В этом взгляде не было ни улыбки, ни приветствия, ни даже той наигранной вежливости, которой она кормила Закклая. Пару секунд она смотрела на него. Холодно. Изучающе. Словно он пятно на скатерти, происхождение которого она пока не смогла определить. А потом просто отвернулась. Спокойно вернулась к разговору, вычеркнув его из своей реальности, как лишнюю, незначительную переменную. И по телу Леви прокатился укол странного, почти болезненного облегчения. Ночь он не смог провести в их общей комнате. Сама мысль о том, чтобы находиться с ней в четырех стенах, слушать ее дыхание, чувствовать ее присутствие, вызывала тошноту. Он нашел убежище в одном из пустующих кабинетов на втором этаже. Провалился в жесткое кожаное кресло у давно остывшего камина и слушал, как за большим окном, которое выходило на внутренний двор, ветер гонял по брусчатке палую листву. Там — вой. А здесь… тишина. Благословенная, желанная тишина. Здесь не пахло травами. Не шуршали страницы книг. Воздух стоял мертвый и стерильный. Именно то, что было нужно. Леви просидел так до рассвета, проваливаясь в короткое, вязкое забытье, из которого выныривал при каждом скрипе половиц в коридоре. А утром пришлось вернуться. Капитан двигался по коридору офицерского крыла, как вор. Бесшумно, перекатываясь с пятки на носок. Медленно нажал на ручку, контролируя механизм замка, чтобы тот не издал ни звука. В комнате пахло ею. Мятой и остатками дыма. На ее кровати — сбитые в ком простыни, словно она всю ночь ворочалась, сражаясь с невидимыми врагами. На спинке стула — рубашка, рукав которой безвольно свисал почти до пола. На столе — бардак. Стопки бумаг, какие-то пучки сухой травы, открытая чернильница. Свинарник. Как можно жить в таком хаосе и при этом лезть в чужие головы с порядком? Он замер у порога, чувствуя себя чужаком. Нарушителем границы. Взгляд скользнул по спящей фигуре, укрытой одеялом с головой. Только растрепанная макушка торчала из-под ткани. Быстро. Стараясь ступать по тем половицам, которые, как он уже запомнил, не скрипели, Леви подошел к шкафу. Взял чистое белье и полотенце, стараясь не смотреть в ее сторону. Не вдыхать этот запах. Выйти. Когда дверь за ним закрылась, Леви прислонился спиной к холодной стене коридора. Камень сквозь тонкую ткань рубашки неприятно холодил кожу. Он с шумом втянул воздух, который, казалось, не решался вдыхать в комнате нормально, и почувствовал, как по позвоночнику ползет липкая испарина. Собственная комната — вражеская территория. Тц. Дожили. Ритуал вернул его в тело. Ледяные струи воды в душе, обжигающие кожу до онемения, смыли остатки прерванного сна. Завтрак в полупустой столовой. Он ел механически, не разбирая вкуса, просто пережевывая и глотая, собирая себя по кускам. Потом он направился к Ханджи. У самой двери ее кабинета, там, где коридор сужался, он наткнулся на Жана. Кирштейн стоял, прислонившись плечом к косяку, и его фигура в этом тусклом свете казалась до смешного жалкой. Рубашка помята, под глазами — следы от недосыпа. Он переминался с ноги на ногу, словно ему некуда было себя деть. Заметив капитана, Жан дернулся, выпрямился, пробормотал что-то невнятное, похожее на приветствие. Леви прошел мимо, не сбавляя шага. Скользнул по нему равнодушным, почти отсутствующим взглядом, как по элементу стены. Не мое дело. Хотя мотивы щенка не нужно было даже анализировать. Они читались в его позе, в том, как он вжал голову в плечи. В его чертовом взгляде. Вчера на слушании расправил плечи, а сегодня снова выглядит как побитая собака. Решил, что после своего «триумфа» может претендовать на место адъютанта командора? Вряд ли. Ханджи сейчас утонет в бумагах, ей не помешает ходячее напоминание о том, что нужно поесть. Но у этого парня амбиций всегда было больше, чем мозгов. Роль мальчика на побегушках ему явно не интересна. Скорее всего, все куда проще и банальнее. Леви уловил этот запах еще на подходе. Запах безответной, больной собачьей преданности. Микаса. Все это — ради нее. Леви уверен, что Жан готов стоять под дверью командора, готов унижаться, лезть в пекло, лишь бы хоть как-то помочь ей. А она? Она даже не смотрит в его сторону. Ее взгляд прикован к Эрену. Всегда. Микаса готова умереть за Йегера, вырвать собственное сердце и положить ему в ладони, если он попросит. А Эрен… Эрен смотрит на горизонт. На свою гребаную свободу, которую придумал сам себе. Идеальный треугольник из идиотов. Цепочка из боли и самопожертвования, где каждый готов сдохнуть ради того, кому на это, по большому счету, плевать. Отвратительно. Эта их одержимость друг другом — тактическая уязвимость размером с пролом в стене. Перед глазами на мгновение вспыхнула картинка из прошлого. Нечеткая, смазанная, как акварель под дождем. Кровь и грязь. Запах мокрой земли и смерти. Он помнил то чувство. Не горе. Нет, горе пришло позже. В тот момент это была слепая, выжигающая нутро ярость. Животное бешенство от того, что у него отняли. Его людей. Его семью. Тогда Леви тоже был слаб. Позволил себе эту роскошь — считать их своими, поверить, что может кого-то удержать, кого-то защитить. И мир тут же ткнул его носом в их кровь, показывая цену этой слабости. Больше он такой ошибки не совершал. По крайней мере, Леви убеждал себя именно в этом. Привязанность — это яд. Медленный, сладкий яд, который делает тебя уязвимым. Превращает воина в сторожевого пса, скулящего под дверью. Как Жан. Как Микаса. — Представляешь, твой протеже вчера отличился, — голос Ханджи ворвался в его мысли, разрывая пелену воспоминаний. Они все еще шли по коридору. Света становилось меньше, воздух — холоднее. — Армин, — пояснила она, заметив, что он не реагирует. Леви едва заметно скосил на нее глаза, машинально поправляя ремень УПМ на плече. — Что на этот раз? — Уговорил охрану, — Ханджи криво усмехнулась, и этот сухой звук эхом отлетел от каменных сводов. — Или просто довел их своими логическими доводами до такого состояния, что они были готовы на все, лишь бы он отстал. Просидел с Эреном и Микасой всю ночь. Прямо там, у решетки. И до сих пор там, по всей видимости. Спит, наверное, на холодном полу. Уголок рта Леви едва заметно дернулся. Не в улыбке — в чем-то, что скорее напоминало оскал. — Их держат там за дисциплинарный проступок, а не за государственную измену, — сухо отчеканил он. — Охране плевать. Им лишь бы смену отстоять и пожрать. — Может, и так, — Ханджи пожала плечами, пряча озябшие руки в карманы брюк. — Но я все равно удивляюсь. Его упрямству. И тому, как эти трое… держатся друг за друга. Словно магниты. Как будто они — части одного целого, и если растащить их в разные стороны, они просто перестанут функционировать. В ее голосе звучало что-то похожее на восхищение. Глупое, наивное восхищение тем, что Леви считал слабостью. Он промолчал. Части одного целого». Красивые слова. Только вот в бою эти «части» становятся обузой. Если отрубить руку, тело выживет. Но если рука будет цепляться за тело, когда нужно бежать… сдохнут оба. Спустившись по лестнице, они свернули в длинный, идеально прямой коридор тюремного блока. Никаких лишних голосов — заключенных было всего два. Почти тихо. Единственным четким звуком был размеренный стук сапог о чисто выметенные каменные плиты. Света хватало — ровно горевшие в настенных держателях факелы отбрасывали резкие тени, выхватывая из полумрака стены и толстые железные решетки камер. В самом конце, у предпоследней камеры, Леви заметил знакомое светлое пятно. Армин. Он стоял, прижавшись плечом к холодным прутьям, и что-то тихо говорил Микасе. Стоило шагам приблизиться, как мальчишка встрепенулся. Резко отлепился от металла и выпрямился; в тусклом свете блеснули его расширенные зрачки. Узнав пришедших, Арлерт шумно выдохнул, и его лицо озарила та самая, раздражающе искренняя улыбка облегчения. — Капитан! Командор! Армин шагнул им навстречу, но Леви, не сбавляя шага, прошел мимо, не удостоив его даже кивком. Его цель находилась дальше. Леви прошел мимо, даже не удостоив его кивком. Его цель была дальше. В соседней камере. Эрен не спал, но и не бодрствовал. Просто прислонился спиной к стене с задумчивым видом. Его мутный и расфокусированный взгляд сверлил каменную кладку напротив, словно пытаясь прожечь в ней дыру. Губы едва заметно шевелились, выплевывая неслышные слова. Рядом с решеткой, с внешней стороны, стоял грубый деревянный стол. На нем — стопка бумаги, чернильница и огарок свечи. — Атакующий титан… — пробормотал Эрен. Голос был сухим, чужим, словно принадлежал старику, а не подростку. Он произнес это так, будто пробовал слова на вкус, и вкус этот был ему слишком знаком. Ханджи, шедшая следом за Леви, замерла. Она подалась вперед, наклонив голову, и в ее единственном глазу вспыхнул тот самый хищный огонек любопытства, который Леви знал слишком хорошо. — О чем речь? — Голос командора, не рассчитанный на акустику тюремного блока, прозвучал оглушительно. Эрен вздрогнул. Резко, всем телом, будто его ударили. Он моргнул, и пелена спала с его глаз. Медленно, с видимым усилием поворачивая шею, он перевел взгляд на источник звука. Его зрачки сфокусировались на Ханджи, потом скользнули по Леви. В них не было ни злости, ни узнавания. Только пустота. Леви сузил глаза. На мгновение ему показалось, что перед ним сидит не Эрен. Кто-то другой. Кто-то, кто смотрел на них с усталостью того, кто прожил сотню жизней. Но наваждение рассеялось так же быстро, как и появилось. — Ты так мечтательно сказал «Атакующий титан»… — повторила Ханджи, делая шаг к решетке. Леви молча достал связку ключей. Холодный металл звякнул, ударившись друг о друга. Он выбрал нужный ключ, вставил его в скважину. — Нет… я… — Эрен тряхнул головой, и его рука метнулась к виску, с силой потирая кожу. Растерянность на его лице выглядела подлинной. — Я просто… — Нет, ну вы же тоже видели это представление, да? — Ханджи обернулась к Армину, ища поддержки. — Этот тон! Этот взгляд! Армин нервно потер локоть, отводя глаза в пол. — Да… но это же ерунда, командор, — быстро проговорил он. В его голосе сквозила отчаянная попытка замять тему. — Просто бормотание. Он перебирает воспоминания отца. Я все записывал, — мальчишка кивнул на стопку листов. — Там… много всего. Хаотичного. — Видишь! — торжествующе воскликнула Ханджи, тыча пальцем в сторону Эрена. — Так что это значит? — Да так, ничего… — буркнул Йегер, сильнее вжимаясь плечами в холодный камень. — Ерунда. — Ты назвал имя своего титана. Зачем было говорить это вслух? — не унималась Зоэ, подавшись вперед. Сомкнув пальцы на холодных прутьях решетки, она напоминала ребенка, прильнувшего к клетке с редким зверем. Не дожидаясь, пока Ханджи вытащит свой блокнот, Леви снял с пояса тяжелую связку ключей, звякнув металлом. Не глядя, наощупь, он выбрал нужный ключ. — Хватит с него, Ханджи, — бросил Леви, распахивая тяжелую дверь. — Ему пятнадцать лет. Все мы прошли через этот возраст. Период, когда хочется казаться загадочным и нести всякую чушь. — Да? — Ханджи недоверчиво хмыкнула, скрестив руки на груди. — И что такого особенного в этом возрасте? Я вот не припомню, чтобы разговаривала со стенами. — Ханджи, послушайте… — Армин шагнул вперед, пытаясь встать между ней и камерой. — Я вам потом все объясню… Честно. Давайте не при нем. — Почему? Я хочу знать… — Зачем вы ко мне пришли?! Крик Эрена ударил по ушам. Он оттолкнулся от стены, сжав пальцы в кулаки. В глазах — привычная, горячечная злость. Тот самый неуравновешенный сопляк, которого Леви знал. Леви фыркнул. Коротко, почти с облегчением. Ну да, а вот и наш импульсивный щенок вернулся. С этим я хотя бы знаю, как работать. — Выходи, — спокойно сказал он, кивнув на открытую дверь. Лицо Эрена вытянулось. Весь его запал испарился, сменившись детской растерянностью. — Мне же… — он запнулся, глянув на Армина. — Мне же полагается отсидеть еще дней десять. — Уже нет, — Леви оперся плечом о косяк, скрестив руки. — Тебе их заменили издевательства Ханджи. Командор закатила глаза, но уголок ее рта дернулся в улыбке. — Не волнуйся, — сказала она, поправляя очки. — Этот вопрос мы уже утрясли с главнокомандующим. Мы решили, что это… дурная затея — держать за решеткой героев, сваливших Бронированного и Колоссального титанов. Она сделала паузу, и в ее голосе прозвучал яд и злость на саму себя: — Тем более, что вы ослушались олухов, упустивших Бронированного и Звероподобного. Не став слушать дальше, Леви оттолкнулся от косяка и прошел к соседней камере. Микаса. Она сидела на краю койки, молча ожидая, когда до нее дойдет очередь. Светлая рубашка висела на ней мешком, открывая острые ключицы, словно за стуки она похудела еще сильнее. Не смертельно, но заметно. Металлический ключ холодил ладонь, пока Леви вставлял его в замок. Щелк. Тяжелая дверь распахнулась, и он коротко кивнул в сторону прохода. — На выход. Он старался не рассматривать ее, не думать о ней, потому что внутри поднималось странное, вязкое чувство, похожее на презрение и жалость одновременно. И если первое было привычно, то второе — совершенно неуместно. Когда Микаса — точнее то, что раньше было одним из сильнейших бойцов, — медленно вышла из камеры, Эрен наконец ее заметил. — Ты немного похудела… — раздался его голос. На лице Йегера отразилось искреннее, тупое недоумение. — Нас же хорошо кормили. Леви замер. Медленно повернул голову к парню, чувствуя, как к горлу подкатывает волна омерзения. Идиот. Он скользнул взглядом по лицу Эрена — по его розовым щекам, которые не выглядели впалыми, по его вполне здоровому виду. А потом сместил внимание на Микасу. На ее тонкие запястья. На то, как она едва заметно покачнулась и прищурилась от света. Неужели в его тупой башке ничего не щелкнуло? Неужели он, жравший три раза в день, не задался вопросом, почему его порции были такими большими здесь, в месте, где он отбывает наказание? Смотреть тошно. Микаса, словно почувствовав волну холода, исходившую от капитана, и неловкость Армина, который вдруг очень заинтересованно начал рассматривать свои сапоги, провела ладонью по волосам. — Зато ты не раскис, — тихо сказала она. В ее голосе не было упрека. Только констатация факта. И… облегчение. — Ну да… — Эрен пожал плечами, отводя глаза. — Нормально. Благодарить он ее не собирается. Очевидно. Да она и не ждет. Ей достаточно того, что он сыт. Достали их сопливые страдания… Леви резко развернулся, звякнув ключами. — Идем, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. Ему физически необходимо было выбраться отсюда. На воздух. Подальше от этого запаха жертвенности и глупости. — Вам нужно переодеться. Выглядите как оборванцы. Но сначала — помыться.