Очищенные кровью

Жесткая, накрахмаленная ткань рубашки неприятно липла к телу. Кожа после душа еще хранила влагу, и каждое движение сопровождалось прохладным трением хлопка о лопатки. Леви стоял у шкафа, методично проталкивая мелкие пуговицы в тугие петли. Одна за другой. Снизу вверх. Ленивое послеполуденное солнце прорезало комнату широкой полосой, высвечивая в воздухе редкие пылинки. Полностью избавиться от этой дряни никогда не получалось. Сколько не три пол и стены до скрипа, сколько не вытряхивай тряпки, мельчайшие серые частички все равно появлялись на свету, словно насмехаясь над его усилиями. Наверное, поэтому Леви терпеть не мог ясную погоду. Яркий свет безжалостно вскрывал все недостатки, подсвечивал каждый изъян, который невозможно убрать или исправить. Мир становился слишком четким. И слишком грязным. Он фыркнул, когда пальцы застряли на одной из пуговиц. Та зацепилась за торчащую нитку в петле и не желала поддаваться сразу, но все же уступила, заняв положенное в ряду место. Время затишья. С тех пор как Ханджи выделила Эве отдельный кабинет, этот час стал для Леви своего рода гарантией. Гарантией тишины. Он знал: сейчас за дверью не раздадутся шаги, замок не щелкнет, и в комнату не ворвется эта раздражающая личность. Нейтральная территория. Так это называлось. Но Леви предпочитал использовать любую возможность, чтобы эта территория оставалась пустой. Ночи здесь проходили в зыбкой, липкой полудреме. Полноценным сном это назвать язык не поворачивался — скорее, короткими провалами в темноту, из которой он выныривал при малейшем шорохе, с затекшей шеей и свинцовой тяжестью в затылке. Да, теперь он ложился в свою кровать, но едва ли это можно было назвать полноценным горизонтальным положением. Привычка спать сидя, в кресле, готовым в любой момент вскочить и выхватить клинки, въелась в позвоночник глубже, чем хроническая усталость. Тело сопротивлялось покою. Приходилось откидываться на подушку, плотно прижатую к деревянному изголовью кровати, создавая иллюзию опоры. Зато можно было полноценно вытянуть ноги. Почувствовать, как расслабляются икры и колени. И это был несомненный, жирный плюс. Вопреки ожиданиям, Лоренс держала слово. Ее присутствие в периметре их общей комнаты свелось к функциональности предмета мебели — иногда создающего фоновый шум, но не требующего реакции. Никаких допросов. Никаких попыток пролезть в голову с щипцами своего доморощенного анализа. Даже дежурной дружелюбности, которой обычно прикрываются гражданские, не наблюдалось. Вечера проходили по одному сценарию: скрип двери, шелест разбираемых бумаг или глухой звук падения тела на матрас. Эва отворачивалась к стене, натягивая одеяло до ушей, и выпадала из реальности. Иногда, если бессонница брала свое, она читала, переворачивая страницы с раздражающей громкостью, или что-то быстро чертила в блокноте. В такие моменты Леви кожей чувствовал на себе ее короткие, цепкие взгляды, но стоило ему повернуть голову — она уже смотрела в окно. За эту неделю он слышал от нее лишь сухое «доброе утро» или «выключи свет, пожалуйста», брошенное не глядя. Вот и весь их диалог. Иногда, возвращаясь, он находил на спинке своего стула стопку свежих, пахнущих казенным мылом полотенец. Молчаливая забота или просто педантичность — он не разбирался. Но один случай заставил его напрячься. Ночь тогда выдалась паршивой — сырой, промозглой, сквозняк гулял по полу, норовясь забраться на кровать и искусать лодыжки. Леви, вынырнув из дремы, обнаружил на своих коленях тяжелый шерстяной плед. Грубая ткань грела, но холод прошел по спине от другой мысли. Он не слышал, как она встала. Не слышал шагов босых ног по доскам. Не почувствовал приближения. Эва подошла к нему, пока он спал. И он пропустил это. Снова... Ну, по крайней мере, она хотя бы сделала это молча. И это его устраивало. Почти. Пальцы замерли на последней, самой верхней пуговице у кадыка, но так и не продели ее в петлю. Леви одернул манжеты, разглаживая несуществующие складки. Все это затишье отдавало чем-то искусственным, словно декорация, готовая рухнуть в любой момент. В этой гладкости чувствовался подвох. Инстинкты, отточенные годами выживания в грязи, вопили, что это лишь тактика. Выжидание. Часть ее извращенного, кабинетного метода. Усыпить бдительность, стать фоном, а потом ударить в тот момент, когда он не будет этого ожидать. Не стоит забывать, зачем она здесь. И уж тем более не стоит недооценивать интересы Закклая, чьи руки тянутся куда дальше, чем кажется. Желание пойти напролом, прижать ее к стенке и вытрясти ответы силой или разговором, которое еще вчера казалось рабочей схемой, теперь улетучилось. Глупо. И самонадеянно. Он просто подождет. Развернувшись от шкафа, Леви скользнул взглядом по комнате и остановился на столе Эвы. Этот островок упорядоченного хаоса неизменно притягивал внимание, раздражая и вызывая любопытство одновременно. На фоне его стерильно чистой половины, где ни один предмет не смел сдвинуться ни на миллиметр, ее стол казался живым организмом. Там вечно что-то происходило. Тяжелая каменная ступка с остатками какого-то серого порошка на дне. Ряд темных склянок с притертыми пробками, от которых даже на расстоянии тянуло аптечной горечью. Стопка толстых тетрадей в кожаных переплетах, сложенная не по росту. Это не был бардак в привычном понимании — грязи Эва не разводила, — но это была деятельность. След чужой жизни, грубо вторгшейся в его пространство. Правда, свои записи с бредовыми теориями о состоянии людей вокруг она теперь уносила с собой. Видимо, одного раза хватило. Взгляд сместился левее. Кровать. Вязаное покрывало натянуто идеально ровно. Ни одной морщины, ни одной случайной складки. Подушка взбита и лежит строго параллельно деревянному изголовью. Леви медленно выдохнул через нос. Единственное, за что он мог бы — мысленно, конечно — поставить ей плюс, так это за постель. Он физически не переносил вид скомканного белья. Даже если вокруг царила стерильная чистота. Даже если простыни хрустели от свежести. Это зрелище мгновенно, рывком возвращало его туда, вниз. В липкий, душный полумрак Подземного города. В комнаты, где простыни были серыми от въевшейся вековой грязи и чужого пота, где бардак был синонимом безнадежности и скорой кончины, хоть сам Леви никогда и не жил в таких условиях. Потому что мать была другой. Словно она не принадлежала тому ужасному месту. В их крошечной, убогой лачуге, где сырая штукатурка сыпалась на голову при каждом шаге соседей сверху, постель всегда оставалась чистой. Идеально заправленной. Кушель, даже умирая, даже когда силы покидали ее тело вместе с надсадным кашлем, старалась дрожащими руками расправить складки на одеяле. Для нее это было способом сохранить крохи человеческого достоинства среди всеобщего гниения. Для Леви это стало законом. Непреложным правилом выживания. Незаправленная кровать — это притон. Это болезнь. Это смерть. То, что Эва, при всем своем хаосе в бумагах, оставляла спальное место в идеальном порядке, немного примиряло Леви с ее чертовым присутствием. Солнечный луч, ползущий по полу, сместился, и что-то блеснуло на подоконнике, резанув по глазам холодным металлическим бликом. Серебристый портсигар. Он лежал там всегда, на одном и том же месте, чуть по диагонали к оконной раме, словно приклеенный. Тонкая гравировка на крышке — какие-то сложные растительные завитки — почти стерлась от времени и частых прикосновений. Леви подошел ближе, чувствуя, как половицы едва слышно скрипят под сапогами, но не коснулся вещи. От приоткрытой створки окна тянуло прохладным воздухом, в котором едва уловимо, на грани восприятия, ощущался запах табака. Не дешевого солдатского самосада, от которого першило в горле и слезились глаза, а чего-то более терпкого, дорогого. С ноткой вишни. Как и большинство столичных крыс, Эва курила. Леви знал это наверняка, хотя ни разу не видел ее за этим занятием. Ни сизого дыма, ни огонька спички в темноте, ни характерного жеста поднесения руки к губам. Только запах выдавал ее. Тонкий, едва уловимый шлейф, который висел в комнате, когда Леви возвращался вечером. Въедался в шерстяные пледы, мешался с ароматом старых книг и остывающего чая. Да еще это окно, которое она с маниакальным упорством оставляла приоткрытым перед уходом, вымораживая помещение даже в сырую погоду. Словно пыталась выветрить не дым, а само свое присутствие. Странная, почти параноидальная скрытность для той, кто без спроса лезет в чужие головы и выворачивает души наизнанку. Бросив последний, равнодушный взгляд на серебряную коробочку, Леви отвернулся. Чужие секреты, чужие дурные привычки. Пока они не мешают ему дышать — плевать. Пусть хоть яд пьет, лишь бы тихо. Ткань рубашки натянулась на плечах, когда он заправлял края в брюки. Пальцы привычно нашли пряжку ремня. Металлический язычок вошел в отверстие с коротким, сухим щелчком. Зеркало у двери — узкое, в простой деревянной раме, потемневшей от времени — отразило фигуру в парадной форме. Леви шагнул ближе, впервые за долгое время вглядываясь в мутное стекло. Поверхность была старой, с едва заметными ржавыми пятнами по краям амальгамы, из-за чего изображение казалось чуть искаженным, присыпанным пеплом прожитых лет. Ладонь провела по волосам, убирая несуществующую небрежность. Не то чтобы его волновало, как он выглядит. Глубокие тени под глазами и шрамы, оставленные жизнью, никакой формой не скроешь. Да он и не пытался. Но сегодняшний день требовал соблюдения чертова протокола. Официальный прием. Сборище лицемеров, где нужно стоять прямо, держать лицо и изображать героя, которого они так жаждут видеть. Взгляд в зеркале снова, уже непроизвольно, скользнул за спину отражения, сканируя пространство. Просто стены, крашенные дешевой казенной краской. Просто мебель. Кровать, стол, массивный шкаф. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы вызвать тревогу. Но что-то царапало. Было здесь что-то неуловимо странное. Что-то, что он никак не мог уложить в своей уставшей голове, как пазл с лишней деталью. Какое-то иррациональное ощущение неправильности. Это место не было стерильным. В отличие от его прежней казармы, где пустота звенела в углах и пахло только хлоркой, здесь пространство казалось густым. Плотным. Жилым. Не его это место, определенно. Оно дышало другой энергией, другим человеком. Дышало тем, что было у него очень давно, в другой жизни, а потом пропало. Выцвело. Просто растворилось во времени. Леви ненароком вспомнил вечера в Подземном городе. В их небольшом, но уютном жилище. Желтый, дрожащий свет от масляной лампы над столом. Изабель, которая часто пялилась на эту лампу так долго, пока у нее не начинали слезиться глаза. Свесившись с края продавленного дивана так, что ее рыжие волосы мели пол, она смешно морщила нос, слишком сильно погружаясь в свои фантазии. — А когда мы выберемся, — ее звонкий голос перекрывал вечный гул с улицы, — я буду весь день лежать вот так, только на траве. И солнце будет жарить прямо в лицо! Фарлан, сидевший за столом и тасовавший колоду замусоленных карт, только фыркал, не поднимая головы: — Сгоришь, дуреха. Там не лампа, там печет по-настоящему. — Зато тепло! — она болтала ногами в воздухе, и старые пружины дивана жалобно скрипели в такт ее движениям. — Братец, скажи ему! Уют. Вот как это называлось. Тошнотворное слово, которое ощущалось на языке чем-то инородным, приторно-сладким, как подгнивший фрукт, забытый на жаре. Опасное понятие. От него веяло слабостью, опущенными руками и той предательской мягкостью, что обычно предшествует всепоглощающей боли. Казалось, оно навсегда исчезло, растворилось в канализационных стоках Подземного города, смешалось с запахом сырости, медным привкусом крови и хрустом костей, ломающихся в пасти титана. Оставило после себя лишь безопасную, звенящую пустоту казенных стен. А теперь оно вернулось. Здесь. В комнате с чужой женщиной, которая раскладывает чертову аптечную лавку на столе и курит в окно, чтобы никто не видел. Леви резко тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Воспоминания не причиняли боли, нет. Они лишь тянули жилы где-то в груди глухой, ноющей тоской по временам, когда мир ограничивался каменным потолком пещеры, а солнце было лишь красивой сказкой полоумной девчонки. Эрвин учил другому. «Не сожалей. Сожаление притупляет реакцию». Этот урок отчетливо врезался в его сущность. Леви продолжал следовать ему даже сейчас, когда сам Эрвин сгинул в мясорубке за стеной. Отчасти — по его вине. Логика твердила обратное, но мысли о командоре казались слишком свежими, слишком осязаемыми. Их следовало упаковать в плотный мешок, завязать узел потуже и зашвырнуть в самый дальний, темный угол сознания. Вернуться к ним потом. Когда задача будет выполнена. Когда он дотащит этих сопляков до моря, о котором они так мечтали. И все же, несмотря на весь этот стоицизм, внушенный ему когда-то ненавистным Эрвином... Он скучал. Глупо отрицать. Эта часть его сгнила заживо, отсохла и отвалилась, но фантомные боли остались. Они будут дергать нервы всегда, напоминая о себе в моменты тишины. Испустив долгий выдох, Леви сомкнул пальцы на грубой ткани зеленого кителя, висевшего на спинке стула. Он продел руки в рукава, ощущая привычную тяжесть форменной одежды на плечах. Появится ли она там? Мысль мелькнула и тут же погасла. Какая разница. Зачем ей эти сборища? Эва еще не вызывала его. Последние дни она занималась опросом «счастливой девятки». Точнее, семерки. Леви не лез в эти дебри, ему плевать на детали. За общим столом в столовой царило негласное перемирие — никто не обсуждал, что происходило за закрытыми дверями ее кабинета. Предпочитали делать вид, что все сказанное там, там и сгинуло. Но он видел. Замечал, как менялись их лица. Жан, Конни, Армин, даже Саша — в первые часы после этих бесед они выглядели так, словно их пропустили через жернова, а потом наспех собрали обратно. Не было привычного трепа. Только тяжелые, расфокусированные взгляды, уставленные в тарелки, и механическое пережевывание пищи. В их глазах появлялась несвойственная задумчивость, словно они что-то переваривали в своих незрелых головах, мусолили неудобные истины, осознавали себя заново. Только Флок выбивался из этого строя контуженных. Рыжий ублюдок. В нем вместо подавленности проступила жесткость. Или что-то, что очень старалось ею казаться. Какая-то нездоровая решительность. А может, он просто умело натянул маску, пряча за ней животный страх и боль. Придумал себе новую роль, новый смысл, потому что старые смыслы были раздавлены камнями Звероподобного. Леви почти физически ощущал то, что чувствовал этот парень. Знал эту пустоту. Но вмешиваться не стал. Не его работа. С Армином было сложнее. Приходилось осознанно выдерживать дистанцию, обходить мальчишку стороной и намеренно избегать прямого контакта глаз. Всякий раз, когда светлая макушка оказывалась в поле зрения, внутри просыпалась глухая, необъяснимая потребность предпринять что-то... Некое действие, истинную суть которого осознать до конца не удавалось. Словно он взвалил на себя ответственность за сделанный выбор и теперь инстинкты настойчиво требовали... защитить? Оградить? Что? Не понятно. Наблюдение за тем, как пацан заливается краской и как предательски подрагивают его бледные губы в попытках изобразить твердость, вызывало физическое отторжение. Становилось гадко. И дело не в брезгливости к чужой хрупкости — просто чертово чувство вины слишком глубоко вгрызалось под кожу, заставляя мышцы лица каменеть. Лишнее сближение с ним не сулило ничего хорошего. Подобная привязанность лишь породила бы ненужные сантименты, мешающие трезво соображать. К счастью, рядом с Армином снова крутились Эрен и Микаса. Свора воссоединилась, и этого должно было хватить. Уж с ними-то он может не притворяться. По крайней мере, Леви очень хотел в это верить, застегивая последнюю металлическую пуговицу.