Очищенные кровью

Серый свет, пробивающийся сквозь мутное стекло, едва освещал заваленный бумагами стол. По углам оконных рам уже поползла первая изморозь, вырисовывая причудливые колючие узоры, а из щелей нещадно сквозило. Поздняя осень в этом году не церемонилась: за стенами штаба завывал промозглый ветер, гоняя по плацу остатки пожухлой листвы и колючую ледяную пыль. Зоэ не двигалась уже, кажется, вечность. Позвоночник, застывший в одной, неестественно напряженной позе, ныл тупой, тянущей болью, отдающей под лопатки. Но эта физическая тяжесть, впивающаяся в тело, казалась ничтожной, почти спасительной по сравнению с тем, что происходило внутри черепной коробки. Дельных мыслей не было. Только гул. Монотонный, серый шум, похожий на звук ветра в печной трубе. Медленно, с усилием, Ханджи убрала руку от лица. Кожа на щеках горела от трения, но пальцы оставались ледяными. Взгляд снова уперся в тот же самый бланк. Строчки плыли перед глазами. Буквы, написанные ее собственным, но теперь казавшимся чужим почерком, сбивались в черные, бессмысленные комья. «Список новобранцев. Подлежит утверждению». Эрвин бы уже принял решение. Эрвин бы уже подписал… Ничего ведь сложного нет. В корпусе нужны новые люди, без этого никак, но… Они же совсем еще дети… — Грхм… — звук вырвался из горла сам собой, похожий на сдавленный стон бессилия. Внезапный стук сотряс стол. Резкий, грубый пинок по ножке, от которого деревянная поверхность едва не подпрыгнула, больно пустив вибрацию в локти. Чернильница подскочила, жалобно звякнув о медный подсвечник, и темная густая жидкость плеснула через край, растекаясь по стопке чистых бланков черной лужей. Тело среагировало быстрее разума. Ханджи дернулась, сердце, то самое, что до этого вяло и лениво толкало кровь, пропустило удар и бухнуло куда-то в горло. Она вскинула голову, хватая ртом студеный воздух. — Что б тебя!.. — вырвалось прежде, чем она успела сообразить. Флока она не слышала. Не заметила, как он вошел. Просто материализовался из полумрака, высокий, с этим новым, пронизывающим взглядом, к которому она все еще не могла привыкнуть. Под сапогами скрипнули доски. Свет лампы дотянулся до его лица и лег поперек щеки косой полосой, оставив все остальное в тени. — Насмерть замерзнуть решили? — он смерил Зоэ взглядом, в котором не нашлось и тени сочувствия, и кивнул на давно остывший камин. — Или дрова бережете, командор? К утру от вас останется только ледышка в кресле. Длинные пальцы потянулись к столу, не дожидаясь ни кивка, ни разрешения. Бесцеремонный, почти хищный жест, и бланк, за который Ханджи цеплялась последние полчаса, был вырван прямо из-под ее ладони. — Флок, — имя прозвучало хрипло, как-то надтреснуто. Сглотнув, она попыталась вернуть голосу хотя бы тень прежней силы. — Положи на место. Требование он проигнорировал. Медленно, с нарочитой неторопливостью пробежался взглядом по строкам, и на его лице проступила ядовитая, почти довольная усмешка. Так смотрят на чужую слабость, случайно выставленную напоказ, когда уже поздно ее прятать. — А-а, вот оно что, — протянул Форстер. — Дай сюда, — Зоэ рванулась вперед. Чужие пальцы сомкнулись на ее запястье стальным обручем раньше, чем она успела перехватить документ. — Нет, — отрезал Флок, продолжая читать. Взгляд его по-прежнему скользил по тексту, словно командор была лишь незначительной помехой. — Вы сидите над этой бумажкой с обеда. И ничего не решили. — И что с того? Приподнявшись на стуле, Ханджи все же выдернула листок свободной рукой. Бумага хрустнула, едва не разойдясь по сгибу. Флок отпустил ее запястье не сразу. Чуть позже, чем следовало. Словно специально давая ей почувствовать это давление, эту границу, которую он мог бы удержать, но милостиво позволил пересечь. Когда разжал пальцы, на бледной коже уже проступали багровые следы, и каждый из них пульсировал не болью, а четким ощущением чужого касания. — Разведкорпусу нужны люди. В любой момент может… — Я знаю! — оборвала Зоэ, и голос сорвался на неприятный, скребущий звук. Она зажала лист в кулаке, смяв его, и тут же одернула себя: разгладила, провела ладонью, словно можно было вернуть бумаге прежнюю гладкость. — Просто не могу привыкнуть, что теперь в кадетку берут и девятилеток. Воспаленные, красные от бессонницы глаза впились в лицо напротив. Ханджи искала в нем хоть каплю понимания. Искала того мальчишку, который когда-то дрожал от страха, прячась за спинами старших, и тоже, так же, как эти дети, поверил в красивые слова о героях в зеленых плащах. Но Форстер лишь сунул руки в карманы брюк и качнулся на пятках. Бровь поползла вверх, искривляя лицо в гримасе, которую можно было принять за удивление, если бы в уголках губ не залегла знакомая, жесткая складка. — Вы думаете, что спасаете их, отказываясь? — сказал он, если это вообще возможно, чуть мягче и тише, словно искренне пытался что-то донести до командора. В этом приглушенном тоне проступило нечто, напоминающее терпение, которого за ним никогда не водилось. — Вы просто перекладываете их смерть на кого-то другого. Когда начнется война… Эти дети могут оказаться в Военной полиции. А там вряд ли кто-то будет с ними церемониться, как вы. Никто не заставляет вас тащить их за стены, командор. Но нам не хватает рук. Здесь. С этим не поспоришь. — Да… Слово вырвалось вместе с выдохом. Плечи опустились, голова чуть склонилась вперед. Ханджи уставилась на собственные ладони, лежащие поверх бумаг, и не двигалась. Снова. Заметив это, Флок недовольно щелкнул языком. Получился короткий, резкий звук, каким погоняют заупрямившуюся лошадь. Он видел Зоэ в таком состоянии последние две недели. И нет, штаб не разваливался. Все было подготовлено к зиме с той пугающей эффективностью, которая граничила с одержимостью: Ханджи заранее договорилась о поставках провизии, подала необходимые документы, перепроверила каждую цифру в сводках. Сама лично таскала сено в стойла к лошадям, возвращаясь с мозолями, которые не успевали заживать. Она не брезговала обычной работой. Не считала эти вещи чем-то ниже своего достоинства. Это он в ней уважал. Но за два месяца Флок успел усвоить кое-что еще: Ханджи Зоэ скукоживается, как сухофрукт на солнце, если не меняет деятельность. Рутина, даже выстроенная на решении насущных проблем, пожирает ее изнутри. Медленно вытягивает все соки, гасит тот безумный огонь в глазах, убивает идиотские шутки невпопад и энергию, которой прежде хватало бы на весь Разведкорпус. Еще и эти чертовы убийства. Флок старался не таскать ей газеты без нужды, потому что, хоть Ханджи и не показывала виду, он замечал, как она поджимает губы, наткнувшись на очередное имя в списке убитых — кого-то из ветеранов Гарнизона, кого-то из совсем уже редких стариков Разведкорпуса. Их и без того осталось мало. Выдохнув недовольство сквозь стиснутые зубы, Форстер жестом показал ей подняться. Взмах ладонью вышел короткий, рубленый, но точно не терпящий возражений. — Вставайте. Отрицательно мотнув головой, Ханджи потянула к себе следующий лист. — У меня еще куча дел… — Дела подождут, пока у вас мозг не начнет функционировать нормально, — Флок шагнул ближе, нарушая то расстояние, которое обычно оставляют между командором и подчиненным, и с громким хлопком закрыл папку прямо поверх бумаг, которые она перебирала. — Мы идем в город. Медленно откинувшись на спинку стула, Ханджи прищурилась на него снизу вверх, попытавшись выдать, как ей казалось, подобие ухмылки. — На свидание зовешь, Форстер? Предупреждаю сразу — я не в форме. Шутка разбилась о его каменное лицо, не оставив даже царапины. Он смотрел на нее с терпеливым раздражением, словно перед ним не командор Разведкорпуса, а нашкодивший новобранец, которого следовало вытряхнуть из штаба до того, как он успеет натворить еще больше глупостей. — Я зову вас есть. И пить, — Флок заложил руки за спину. — Потому что если вы сдохнете от истощения или окончательно съедете с ума в этом склепе, мне придется писать объяснительную Закклаю. А я ненавижу писать объяснительные. Так что у вас нет права умирать так глупо. По крайней мере, пока я здесь.

__________

Таверна воняла так, как и должна вонять таверна в конце недели: перегретым салом, пивной пеной и чужим потом. Сальные свечи в жестяных подсвечниках коптили, оставляя на потолочных балках черные разводы. Под ногами хрустело что-то неопределенное. Леви предпочитал не уточнять, что именно. Чей-то громкий, с влажной хрипотцой смех ударил сбоку. За длинным столом у дальней стены горланили четверо мужиков в рабочих куртках, один из которых уже сполз на локти и бессмысленно таращился в кружку. Скрипела какая-то струна в дальнем углу. Неравномерно, словно музыкант сам до конца не решил, играет ли он мелодию или просто щиплет гриф от скуки. Еще пахло хлебом. Свежим, как ни странно. И луком. И чем-то, что когда-то было мясом, а теперь томилось в котле уже, судя по запаху, часа три. Не надо было тащиться. Леви откинулся на спинку стула и положил ладони на столешницу. Почувствовал под пальцами влажную древесину… и убрал руки. Затем все же поставил локти. Взглядов было слишком много. Не агрессивных, скорее любопытных, что почти хуже: незнакомые лица, которые чуть задерживались на их компании дольше, чем следовало. На Эрене. На Микасе. На нем самом. Капитан Леви — это он читал по движению губ за соседним столом и мысленно желал этому человеку хорошенько подавиться ужином. Взгляд скользнул вбок. Флок. Помощник Ханджи. Два месяца уже. Кто бы мог подумать, что из этого вообще что-то выйдет… За соседним, придвинутым почти вплотную, столом уже устроились эти… дети. Эрен что-то рассказывал Армину, взмахнув рукой так, что чуть не опрокинул свою кружку. Микаса, сидевшая рядом, перехватила ее за мгновение до падения, даже не повернув головы. Конни и Саша уже вовсю спорили о чем-то с Жаном, и, судя по тому, как быстро пустела тарелка с хлебом и закусками из вяленых овощей, которую они делили на троих, до серьезных разговоров им было далеко. Как они вообще позволили всей этой ораве увязаться за собой — оставалось загадкой. Леви помнил, что вышел из штаба с намерением просто проследить, чтобы эти две дуры не натворили глупостей. Флок уже держал дверь, Ханджи натягивала плащ, и все шло… нормально. А потом откуда-то из темноты возникли эти. Словно грибы после дождя. И он не успел сказать «нет», потому что… Ханджи обернулась. Посмотрела на всю эту смеющуюся, пихающуюся локтями компанию и улыбнулась. Не вежливо. Не устало. По-настоящему — немного криво, с морщинками у единственного видимого глаза. — Да пусть идут, им тоже не помешает развеяться, — махнула она рукой. После этого капитан уже ничего не говорил. Слишком давно он не видел у нее такого лица. И сейчас, глядя, как Четырехглазая сидит напротив него, откинувшись на спинку с кружкой в руках, он чувствовал, как отпускает что-то в груди. Эва заняла место рядом с ним. Как обычно. К этому Леви уже привык настолько, что скорее заметил бы ее отсутствие, чем присутствие. Но сейчас она хотя бы не касалась его. Просто сидела, чуть развернувшись к столу, с кружкой, которую пока не трогала, и смотрела на происходящее с тем своим прищуром, который никогда не означал ничего безобидного. Серьга покачивалась в такт тому, как она чуть наклонила голову, а уголки губ приподнялись в легкой улыбке. Свеча перед ним оплыла и капнула на столешницу. Леви смотрел, как воск застывает. Мог остаться в штабе. Мог. — Странно, что полиция до сих пор ничего не нашла, — Ханджи пожала плечами, делая очередной глоток эля. Очки съехали на нос, но она, кажется, не замечала этого. — Сколько уже убитых было? Пять? — Вроде шесть, — поправил Флок, пододвинув к ней тарелку с картофельными дольками. Взгляд его задержался на кружке чуть дольше, чем требовала вежливость. Ничего не сказал, но читалось отчетливо: закусывайте. — И все обескровлены, — пробормотал Армин, не поднимая взгляда от стакана, но тоже включившись в разговор. Пальцы сжались, побелели у суставов, и он, заметив это, аккуратно разжал их и убрал руки под стол. Несколько секунд за столом слышался только общий гул таверны и чей-то раскатистый хохот от дальней стены. — Ходят слухи, что это дело рук культистов, — подал голос Жан. Губы изогнулись, когда он поймал на себе взгляды. — Не тех, что кланялись стенам. Говорят, появились новые фанатики. Леви покрутил в пальцах чашку. Глиняная, щербатая по краю, горячая в ладони — и чай, стоит признать, не такой уж и плохой. Крепкий, с горчинкой, без той водянистой безвкусицы, которую обычно подают в подобных заведениях. — И кто это такое говорит? — Да так, на улицах, — Кирштайн пожал плечом. Локти его покоились на столешнице, стакан зажат в обеих руках. Щеки от эля уже чуть порозовели, но взгляд оставался живым и цепким. — Местная байка. Одни верят, что это «Потрошитель из Троста», другие уверены, что сама Имир забирает тех, кто осквернил ее наследие. Ну, то есть титанов. — Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Микаса. Пальцы потянули шарф чуть выше, хотя в таверне было и без того душно. Заметив, как заблестели глаза Жана, Эва сдержала усмешку. Тот всегда оживал, когда его слушали по-настоящему, а не из вежливости. — О, после того, как наша прекрасная Хистория решила, что народу следует знать правду, жители разделились, — явно наслаждаясь моментом, он сделал паузу. — Кто-то верит, кто-то нет, а кто-то… Считает, что титаны — высшие существа и наследие прародительницы Имир. И мы все должны им поклоняться. — А ты-то откуда знаешь, а? — хихикнув, Конни закинул руку на плечо другу с той небрежной теплотой, которую дает второй стакан. — Сам выдумал? — С людьми общаться надо, — Жан закатил глаза и отхлебнул из своей кружки. — Тогда и в курсе будешь. За соседним столом грянул очередной взрыв хохота. Пламя ближайшей свечи качнулось, потянулось в сторону и выровнялось. — Звучит неубедительно, — произнес Эрен без прежней горячности, без той вспышки, которая раньше неизменно следовала за любым упоминанием титанов. Он держал свой сосуд с напитком двумя руками и не поднимал глаз. — Люди бы не поверили в такую чушь. Что-то в этом спокойствии царапало. Леви покосился на Йегера — коротко, незаметно, как смотрят на трещину в стене, которая вроде бы не расширяется, но все равно не дает покоя — и перевел взгляд обратно на свечу. — Ну почему же, — Эва наконец взяла свою кружку. Отпила без спешки, поставила обратно. — Такое уже было. — Кстати да, — подтвердил Флок. Откинувшись на спинку скамьи, он вытянул ноги и сделал щедрый глоток. — Циклоп. — Циклоп? — Саша отправила в рот очередной кусочек хлеба и посмотрела с искренним детским интересом, который не вязался с тем, что она успела пережить за последние годы. — Сын титана, — коротко усмехнулась Эва. Потом скользнула взглядом по лицам вокруг, прочитала на них одно и то же, и переглянулась с Флоком. Тот едва заметно кивнул, давая понять, что это ее история, не его. — Лет семьдесят назад был задокументированный случай. Не байка с рынка, а официальное архивное дело, которое потом засекретили и похоронили в самом дальнем ящике. Тогда тоже существовал культ, который считал, что титанов нужно впустить в город. Возглавляла их Елена Мансел. Ханджи едва не поперхнулась. Кружка опустилась на столешницу с громким стуком. — Это же… Жена Хита Мансел? Одного из командующих Разведкорпусом? — Ага, — кивнула Эва. Ее тонкие, с едва заметными порезами от бумаги, пальцы обхватили стакан с обеих сторон. — Так вот… Культисты открыли ворота, титан пришел и всех пожрал, что неудивительно. Каким-то чудом удалось закрыть проход и спастись. Но самое интересное началось тогда, когда жители обнаружили ту дрянь, что сплевывают титаны. А в ней младенца. Живого. — Подождите, — Жан открыл рот, нахмурился, явно собираясь задать вопрос. — Тс-с, — Лоренс остановила его легким движением руки, почти не глядя, как отмахиваются от мухи, и продолжила. — Дослушай. Ребенка сочли чудищем. Отродьем. Сыном титана, по очевидным причинам. Какая-то состоятельная семья из-за Стены Сина выкупила его и… Скажем так, ничем хорошим это для Циклопа, разумеется, не обернулось. Конечно, в итоге все более-менее сложилось. Но люди — удивительно тупые существа, которые готовы выдумать что угодно, лишь бы найти смысл в неудачах и потерях. Ханджи жевала картофелину с задумчивым видом, уставившись куда-то в середину стола. Словно перебирала что-то в голове, пытаясь вспомнить. — Титаны не размножаются, — произнес вдруг Леви, все это время делавший вид, что ему совершенно не интересно слушать эти бредни. — Верно, — согласилась Эва без малейшей паузы, словно именно этой реплики и ждала. Карие глаза с золотистыми искрами скользнули по его лицу, а затем снова сместились на остальных. — Но Елена Мансел была на последнем месяце беременности. И ребенок родился прямо там. В желудке. Уже после того, как титан ее проглотил. И… он выжил каким-то образом, которому у меня нет объяснения, — она тихо усмехнулась и повела плечом. — Такое и нарочно не придумаешь. За столом несколько секунд никто не говорил. Трактирный шум катился мимо — голоса, ругань, смех, скрип деревянных стульев, далекая музыка в углу — все это словно отодвинулось куда-то в сторону. — Жуткая история, — тихо выдохнула Саша. Хлеб в ее руках так и остался недоеденным. — Он выжил? — Конни навалился грудью на край стола, и брови его поехали вверх. — В смысле, кем он был потом? Что с ним стало? — Ну… он стал героем, — ответила Эва. — Точно! — Ханджи едва не привстала, очки съехали окончательно, но она поймала их в последний момент. — Я вспомнила. Это же Кукло Мансел! — Все же знала эту историю. — слегка улыбнулась Лоренс. — Про его происхождение — нет, — качнув головой, Зоэ потерла пальцем переносицу. Несколько секунд она молчала, и во взгляде ее за стеклами очков угадывалась та особая сосредоточенность, с которой она перебирала в голове факты. — Но герой первой задокументированной победы человека над титаном… Стыдно такого не знать. Леви покрутил чашку в пальцах. Эту историю Эва знала не как выдумку. Как факт. С именами, датами, деталями, которые не всплывают в случайном разговоре. Та короткая форма, в которую она обрекла это событие, уж явно не передавала всего ужаса, который был на самом деле. Он уже успел привыкнуть к тому, что Лоренс извлекает подобное из недр своей памяти с такой же небрежностью, с какой другие вытаскивают монету из кармана — не думая, просто потому что она там есть. Ребенок титана. В этом она права — нарочно такое не придумаешь. Покосился на нее. Эва держала кружку обеими руками, выбившийся завиток темных волос обрамлял ее румяную щеку. Взгляд прикипел к Ханджи, затем сместился на остальных — медленно, по кругу, подмечая реакции и смену настроений с привычной сосредоточенностью. Тц. Лучше бы молчала. У Армина между бровями залегла морщинка — он смотрел в стакан и явно прокручивал услышанное по второму разу, как делал всегда, когда что-то зацепило. Саша так и держала в руке недоеденный кусок хлеба, забыв про него. Конни молчал, что само по себе было красноречиво. На лице Микасы ничего не читалось, но пальцы на кружке сжались чуть крепче. Коротко и без особого сочувствия Эва закатила глаза. — Эй, ну вы чего? Он ведь жив остался, одолел титана. И вообще. Я это рассказывала, чтобы напомнить о людской тупости. — А напомнили о жестокости, — сказал Эрен. — Не без этого, — кивнула Лоренс. Поднеся чашку к губам, Леви допил то, что осталось — холодное, горькое, с осадком на дне. Поставил обратно без звука и, откинувшись на спинку, скрестил руки на груди. О жестокости он мог бы рассуждать долго, если бы считал это занятие полезным. Она не требует подвалов и клеток — это он усвоил еще в Подземке, задолго до любого корпуса. Там никто не запирал детей и не называл их диковинками. Хотя… может, Леви просто не сталкивался с таким. Так или иначе, правила там были просты. Детей просто не кормили. Просто били, когда было настроение. Просто давали понять с самого начала, что ты здесь лишний и жизнь твоя стоит ровно столько, сколько ты можешь принести сегодня вечером. И происходило это далеко не только с сиротами. Иногда близкие люди были гораздо страшнее незнакомцев. — Что за семья его… купила? — вдруг спросила Микаса. В ее голосе не было ничего, что можно было бы назвать живым интересом. Скорее что-то другое… ровное, почти машинальное, словно вопрос вышел сам, прежде чем она успела его обдумать. — Иносенсио, — Эва сложила руки перед собой на столешнице, переплетая пальцы. — Богатое семейство торговцев. Глава семьи приобрел Кукло вроде как для того, чтобы использовать его для весьма… специфического воспитания своего сына. Дарио хотел вырастить из наследника сурового и бесстрашного человека, поэтому заставлял его избивать парня, который годами сидел в подвале их поместья. — Это… ужасно, — Армин скривился. — Как он вообще… — Пережил, — Эва поднесла кружку к губам, сделала небольшой глоток, и поставила обратно. — И, как бы странно это ни прозвучало, ему повезло. Дочь Дарио. Шарль. Она спасла его. Прозвучало слишком просто для того, что за этим стояло. Почти слащаво — и Эва это слышала сама, потому чуть сдвинула уголок рта, словно оговорившись. Тот последний рапорт из дела она читала дважды. Оба раза он оставлял после себя что-то неприятное. Не жалость, нет. Скорее то глухое ощущение, которое возникает, когда факты складываются в картину настолько отчетливую, что смотреть на нее становится неловко. В любовь Эва не верила. Во всяком случае — в ту ее разновидность, о которой пишут в книгах и которую путают с чем-то реальным. Но факты оставались фактами: без Шарль Иносенсио парень умер бы в том подвале. От истощения. От заражения. От чего угодно — выбор был велик. А потом она вспомнила слова Эрена. Про собак. Про маленькую девочку. И представила это. Представила, как мужики спускают животных на ребенка. Как это выглядит. Как это звучит. Черт. Отогнав эту картинку внутренним усилием, она подняла взгляд. — Ты думаешь, что нынешние убийства как-то связаны с этим культом? — спросила вдруг Ханджи. Голос ее захмелел, но все же приобрел ненужную сейчас серьезность. — С теми, кто считает титанов наследием Имир? — Я думаю, что обескровленные тела и отсутствие следов борьбы — это не стихийное помешательство, — Эва задумчиво накрутила на палец выбившуюся прядь и тут же отпустила ее. — Культ семидесятилетней давности действовал открыто, потому что был уверен в своей правоте. Эти — нет. Эти прячутся. А когда люди с убеждениями начинают прятаться, это значит одно из двух: либо они знают, что их убеждения не выдержат дневного света, либо они ждут чего-то. — Чего ждут? — Жан поставил стакан. Заметив, что лицо командора снова приобрело то выражение, с которым она обычно уходила в бумаги на четыре часа кряду — взгляд за очками чуть сузился, губы сжались, пальцы потянулись к краю стола, словно ища карандаш, — Флок фыркнул и поднялся. Поймал взгляд проходившей мимо пышногрудой официантки и коротким жестом указал на стол. — Мы сюда пришли не для того, чтобы устроить штаб на выезде, — недовольно сказал он тоном, лишенным теплоты и стыда за такую резкость. — Убийствами займемся потом. На трезвую голову.

__________

Тяжелый осадок от разговора о культистах и мертвецах рассеялся не сразу. Он висел в воздухе какое-то время, мешаясь с дымом и запахом жареного масла, но живой, бестолковый шум таверны в итоге перемолол его, не оставив и следа. Тема сменилась сама собой, без плавных переходов, просто потому что сидеть в молчании и думать о плохом больше ни у кого не было желания. Качнувшись на деревяном стуле, Конни навалился локтями на стол и начал травить байку о втором годе обучения. В его рассказе правды было едва ли на половину: он безбожно путал даты, места и собственные «подвиги», активно размахивая руками. Саша, умудрявшаяся жевать и говорить одновременно, перебивала его на каждом слове, вставляя свои детали, которые делали историю еще более нелепой. Жан, сидевший между ними, страдальчески закатывал глаза и пытался вклинить хоть одну разумную фразу, но его возмущенное бурчание тонуло в этом гомоне. Смех Армина прозвучал неожиданно чисто. Обычно он улыбался сдержанно, словно извиняясь за то, что позволяет себе радоваться, но сейчас что-то изменилось. Запрокинув голову, он смеялся открыто, до слез в уголках глаз, и его плечи, вечно напряженные под грузом вины, наконец-то расслабились. Давно я этого не слышал. Давно Леви не сидел вот так. В тепле, в шуме чужого вечера. Без конкретной цели. Без того, чтобы спина держалась струной и каждый звук машинально отслеживался. Без мыслей о будущем, о трещинах в фундаменте всего, что осталось от корпуса. И об… Неважно. За первой чашкой чая последовала вторая, и процесс этот превратился в своеобразное исследование местных запасов. Хозяин заведения, старый ворчливый мужчина, явно не привыкший к таким придирчивым клиентам, вынес из подсобки помятый жестяной ящик. Внутри, в шуршащих бумажных кульках, хранилось то, что здесь гордо называли «коллекцией». К выбору капитан отнесся со всей серьезностью. Аккуратно развернув первый пакет, он поднес его к лицу, втягивая носом запах. Горелая солома. Бумага с тихим шорохом вернулась на место. Следующий образец пах сыростью и плесенью — видимо, ящик стоял где-то на полу в погребе. Третий кулек оказался интереснее: темные, скрученные листья давали густой, травянистый аромат с легкой земляной ноткой. Леви растер щепотку между пальцами, проверяя лист на ломкость, и удовлетворенно кивнул. Не идеально, но пить можно. Четвертый сорт был крепким, простым и без лишних примесей. Это он и выбрал. На той чашке, когда терпкое тепло окончательно разлилось по телу, перебивая вкус жирного ужина, его уединение было нарушено. Стеклянный стакан с отчетливым стуком опустился на испещренную глубокими трещинами столешницу, бесцеремонно вторгаясь в его пространство и отодвигая в сторону выбранную заварку. Жидкость внутри качнулась, оставив на стенках густой, маслянистый след цвета венозной крови. Эва не стала спрашивать разрешения. Даже не удостоила Леви взглядом. Просто поставила вино перед ним как факт, который не подлежит обсуждению, и убрала руку. От стакана поднимался тяжелый, пьянящий дух — смесь кислого винограда и спирта, перебивающая тонкий аромат чая. — Можешь считать это экспериментом, — сказала Лоренс и стукнула своей кружкой о его бокал прежде, чем капитан успел возразить. Звон стекла потонул в гулкой мешанине звуков. Сделав глоток, Эва поморщилась, не скрывая этого — дешевое, но чертовски крепкое пойло обожгло горло. Затем она кивнула в сторону соседнего стола. — Посмотрим, опьянеет ли Микаса. Если нет — значит, это у вас родовая способность, аккерманская. Если да, а ты нет — значит, это уже чисто твоя особенность. Щеки Микасы, которая сидела наискосок от них, уже горели. Не так, как бывает от духоты в переполненном зале или от напряжения после тренировки. По-другому: ровный, стойкий румянец, который не сходил уже минут двадцать. Эрен что-то говорил ей, а она смотрела на него с привычной, почти пугающей сосредоточенностью. Пальцы Аккерман, сжимавшие глиняную кружку, побелели. Кажется, она даже не замечала, с какой силой вдавливает их в шершавую поверхность посуды, готовая раскрошить ее в пыль. Опьянеет. Леви знал это так же точно, как знал расстояние до ближайшего выхода и сколько людей за соседними столами. Видел, как ее движения становятся чуть более вялыми, как взгляд теряет фокус, когда она отводит его от Эрена. А он — нет. Не захмелеет. И дело тут не в крови Аккерманов, не в какой-то мифической устойчивости. Просто так он устроен. Алкоголь проходил сквозь него примерно так же, как большинство неприятных вещей, которые следовало бы чувствовать острее: оставлял след, хоть и не слишком отчетливый, но в итоге просто растворялся, не меняя сути. Тц… Бессмысленная трата пойла на такого как он. Еще капитан знал, что Эва не отстанет. Это тоже было проверено опытом. С ней проще согласиться, чем объяснять, почему нет. Огрубевшие пальцы сомкнулись на холодном стекле. Сделав глоток, Леви ощутил, как терпкий, вяжущий вкус заполнил рот. Эксперимент, значит. Ну-ну. Эва уже потеряла к нему интерес. Подавшись вперед через стол, она что-то негромко обсуждала с Ханджи. Их голоса сливались, наполнившись той специфической интонацией, которая бывает только у людей с общим прошлым. Обрывки фраз про столицу, про кого-то из академии долетали до Леви, но он не вслушивался. Хмыкнув, Ханджи качнула головой, и на лице ее на секунду проступило что-то, не имевшее отношения ни к должности, ни к усталости. Просто женщина, которая пьет вино с подругой. У стойки обосновались трое. Конни облокотился на грубый прилавок, сжимая деревяный сосуд обеими ладонями, и что-то говорил вполоборота. Рядом примостилась Саша. В одной руке она держала кружку, а в другой — горсть сухариков, которые уничтожала с пугающей скоростью, чередуя их с большими глотками эля. Вид у нее был такой, словно она одновременно внимательно слушала друга и сосредоточенно прикидывала, удастся ли незаметно стащить с соседнего подноса еще порцию. Чуть в стороне от них, опираясь плечом о деревянную балку, стоял Жан. Он старался держаться с той небрежностью в плечах, которую молодые мужчины принимают в подобных заведениях, желая казаться непринужденными и бывалыми. У него это выходило более-менее сносно. Если, конечно, не знать, что в обычных обстоятельствах он выглядит совершенно иначе. К их компании подошла девушка. Темноволосая, в простом платье. Явно из местных — двигалась между столами уверенно, не глядя под ноги, инстинктивно огибая каждую выбоину в полу. Что-то спросив у Кирштейна, она наклонилась чуть впереди улыбнулась. Просто, без затей, обнажая ряд ровных зубов. Жан повернулся к ней не сразу, выдержав паузу. И даже отсюда, из темного угла, Леви видел, как лицо парня вытянулось от смеси неожиданности, смущения и чего-то похожего на удовольствие, которое он тут же попытался скрыть за напускной серьезностью. Заметив это, Конни ткнул Сашу локтем под ребра. Глаза Блаус мгновенно округлились, став похожими на две золотые монетки в полумраке. Сжав губы, она попыталась подавить смешок, но тот прорвался наружу вместе с крошками сухарика, и она закашлялась, согнувшись пополам и хлопая себя по груди. Идиоты. Об этом Леви подумал без злости. Скорее, как о факте. Они были идиотами, но живыми идиотами. И, возможно, это было единственное, что сейчас имело значение. Кирштейн что-то отвечал девушке, тщательно подбирал слова, и на его лице застыло то самое специфическое выражение — смесь самодовольства и неуверенности, — которое появлялось у него всякий раз, когда он хотел произвести впечатление, но панически боялся перегнуть палку. Выпрямившись, он чуть расправил плечи, перенес вес тела на одну ногу, принимая более выгодную позу, и сделал глоток из своей кружки, не отрывая взгляда от собеседницы. Хуже всего было то, что у него почти получалось. Почти. Потому что даже сейчас, изображая из себя бывалого солдата и покорителя женских сердец, он то и дело бросал быстрые, косые взгляды в сторону их угла. Проверял. Искал подтверждение. Или, может быть, просто боялся, что Микаса увидит его с кем-то другим? Или… не увидит? Наблюдать за этим представлением не было никакого желания. Леви отвел глаза, возвращая внимание к своему вину. Темная жидкость замерла, отражая блики свечей. На дне, в самой гуще, виднелся мутный осадок. Пойло оказалось сносным. Без претензий на изысканность, но с честным сливовым послевкусием, которое раскрылось только на третьем глотке. Внизу, в тех норах, откуда он выбрался, пили все, что горит, чтобы забыть, где находятся. Хорошего вина там не водилось в принципе. Да ему и плохого перепадало нечасто. Тот трактир, где впервые напоили Леви, располагался в тупиковом переулке, в каком-то десятке шагов от канавы, куда сливали все, что не хотели нести дальше, и потому запах там стоял своеобразный: дух сточных вод, прелая солома, старое сало, едкий дым от сырых дров и сверху, слоем, что-то сладковатое, тяжелое, женское. Духи стоили не дешево, но лились щедро, и этот запах пропитал собой все углы, всю ткань занавесок, все щели между досками. Заведение оказывало услуги разного рода. Леви знал об этом с тех пор, как научился соображать, и никогда не придавал подобным вещам особого значения: внизу не ценилась сентиментальность, а местные привыкли не задавать лишних вопросов о том, как другие выживают. Название он не помнил, да и вывески там, кажется, никакой не висело. Зато он помнил, что посетители не особо следили за своими кошельками, и, оттого, Леви часто, но незаметно ошивался рядом. Несколько женщин, которые там работали давно, приметили его, как выяснилось, почти сразу. Опыт. Таких волчат они насквозь видели. Не гнали. Иногда даже подкидывали наводку на клиента побогаче или молча совали кусок хлеба. В тот вечер, в честь какого-то события, которое праздновали раньше, чем оно наступило, одна из них поставила перед Леви стакан. Сказала что-то вроде того, что сегодня можно. Мне было лет двенадцать. Кажется. Первый глоток обжег горло кислотой. Второй пошел легче. К третьему уже не требовалось никаких усилий. Когда стакан опустел, что-то случилось с воздухом вокруг: он сделался гуще, медленнее, как бывает, когда долго смотришь на огонь и перестаешь моргать. В ушах завозился слабый, теплый гул. Щеки налились жаром так быстро, что пальцы сами потянулись к коже, проверяя. Позже, в подворотне, прижавшись спиной к холодному, влажному камню, Леви задрал голову. Там, где должно быть небо, висела привычная, давящая тьма каменного свода. Но в тот момент она казалась не такой уж и тяжелой. Внутри что-то мягко покачивалось, словно земля под ногами потеряла твердость. Ноги стали ватными, но страха не было. Было странно. Не плохо. Просто… иначе. Словно на мгновение с плеч сняли груз, о существовании которого он даже не подозревал, пока тот не исчез. С возрастом подобная восприимчивость сошла на нет. Тело привыкло, выработало равнодушие к алкоголю так же, как вырабатывает его ко многим вещам, с которыми сталкивается достаточно часто: к холоду, к запаху крови, к ночам без сна. Теперь можно было выпить в три раза больше и не почувствовать ничего, кроме горечи на языке и умеренного тепла под ребрами. Никакого гула в ушах. Никакого покачивания. Никакой нужды касаться собственных щек. Или чужих. Стакан снова оказался в руке. Как и когда именно потянулся к нему, Леви не заметил. Что-то едва уловимое, похожее на тень улыбки, тронуло уголки его губ, но тут же погасло, не успев оформиться. Сделав медленный, размеренный глоток, он облизнул губы и вернул стекло на столешницу. Взгляд сам собой скользнул поверх голов, за соседний стол. Там стало тихо. Насколько это слово вообще применимо к прокуренной, гудящей, как улей, таверне. Эрен и Армин придвинулись неестественно близко, склонив головы друг к другу, словно заговорщики, и обсуждали что-то свое, не предназначенное для чужих ушей. Арлерт снова смеялся, но на этот раз сдержанно, чуть удивленно, как если бы вспомнил что-то слишком давнее. Голова Микасы тем временем медленно, почти плавно опустилась на плечо Йегера. Это движение не было спонтанным — оно выглядело так, словно она долго ждала разрешения, выписанного самой себе, и наконец его получила. Черные пряди рассыпались по грубой ткани его свитера, скрывая профиль. Эрен же не отстранился и не дернулся, относясь к этому жесту, как к чему-то естественному и обыденному. Странно. Видеть ее такой расслабленной непривычно для Леви. Словно клинок, который всегда держали обнаженным, вдруг вернули в ножны. Напротив же разворачивалась сцена иного характера. — Это издевательство, — заявила Ханджи, держа перед собой глиняную кружку на вытянутой руке, как вещественное доказательство преступления. От жидкости шел пар, пахнущий травами. — Флок. Я командор Разведкорпуса. — Именно поэтому, — невозмутимо отозвался Форстер. — Что «именно поэтому»? — Именно поэтому я принес отвар, а не еще одну бутылку. — Убери эту дрянь, — прошипела Зоэ, прищурив глаз. — И принеси мне нормального вина. Живо. — Нет. Ханджи, судя по тому, как сжались ее губы, уже успела испробовать все привычные методы воздействия — от фамильярного «отвянь» до жесткого «это приказ». И, по всей видимости, дошла до края, за которым начиналось откровенное бессилие, потому что следующим ее аргументом стало именно это: — Я тебя уволю. — Хорошо, — пожал плечами Форстер, даже не оторвавшись от созерцания своих ногтей. — Завтра напишете рапорт. На трезвую голову. Вот как… Мысленно усмехнувшись, капитан сделал очередной глоток. Вино окрасило губы, оставив на них липкий, сладковатый след. В такие редкие вечера Моблит просто сидел рядом с терпеливым, немного обреченным видом, заранее смирившись с тем, что тащить Ханджи на себе придется именно ему. И действительно тащил потом. Молча, стараясь не уронить. То была забота другого сорта. Тихая, всепрощающая, без вопросов и условий. Стоит признать, Ханджи тоже частенько таскала его пьяную задницу из кабаков. После того, как сама же доводила до состояния, в котором он едва держался на ногах. Впрочем… это был единственный способ терпеть ее выходки. Неудивительно, что он пил. С Флоком все складывалось принципиально иначе. Этот рыжий ублюдок позволил ей расслабиться, выдохнуть, но поставил жесткий барьер там, где расслабление переходило в саморазрушение. Он не собирался быть нянькой для пьяного, пускающего слюни тела. Сейчас он был тормозом. И, судя по всему, единственным, который у Ханджи работал. Отведя взгляд от этой перепалки, Леви наконец позволил себе посмотреть на Эву. Ее первый бокал опустел уже давно, оставив на дне лишь полупрозрачную лужицу. Второго она не заказала и, судя по всему, не собиралась. Просто сидела, подперев щеку кулаком, и с ленивым, кошачьим прищуром обводила взглядом таверну, словно проводила перепись скота на ярмарке перед забоем. Капитан ожидал не этого. Честно говоря, он готовился к худшему сценарию: что вино сорвет в ней предохранители, и наружу выплеснется все то, что она и в трезвом состоянии едва удерживала в рамках приличия. Он ждал потока слов, острых углов, которые она специально выставляла вперед, чтобы ранить побольнее. Ждал того нарочитого, физического нарушения дистанции, от которого каждый раз что-то внутри холодело и сжималось в комок. Вместо этого она выглядела… почти сонной. И немного недовольной. Неожиданное открытие. Спокойная Эва казалась чужеродным элементом в его устоявшейся картине мира, где она всегда была источником головной боли. Ты что, нормальная, когда выпьешь? Со стороны стойки донесся высокий смех, и спустя пару секунд между столами появилась официантка. Невысокая, розовощекая от духоты и бесконечной беготни, с тяжелым глиняным кувшином в руке, она двигалась уверенно, привычно огибая углы скамей и чужие вытянутые ноги. К их столу она подошла так, словно знала заранее, куда именно направляется. Взгляд ее из делового сделался каким-то другим. Игривым… Леви заметил это раньше, чем она успела открыть рот. Заметил по тому, как она чуть замедлила шаг, как поправила волосы. — Вы ведь капитан Леви, да? — произнесла она вполголоса с мягким, тягучим придыханием. — Тот самый? Не спросив разрешения, девушка наклонила кувшин над его стаканом. Темная струя вина ударила в стекло, и жидкость поднялась почти до краев, едва не переливаясь через край. — Я много о вас слышала, — продолжила она, не убирая руки с сосудом. — Вы такой… герой! Ну, и еще, — она чуть смущенно склонила голову набок, и в желтом свете свечи блеснула нитка дешевых стеклянных бус на ее шее, — довольно милый. Только грустный. Ответа она ждать не стала. Просто опустилась на свободный стул рядом. Близко. Слишком близко. Подперев подбородок ладонью, официантка посмотрела на Леви снизу вверх с тем особым, откровенным выражением, которое не требует перевода. От нее пахло элем, немного потом и разогретым воском от свечей, которые она носила весь вечер. — Развеселить вас, а? Горло перехватило спазмом. Не от смущения — это чувство атрофировалось у него еще в детстве. Скорее от того, что Леви в очередной раз обнаружил — ни один из готовых ответов, что существуют у него в голове на все случаи жизни, на этот случай не подходит. Руки сами собой скрестились на груди, создавая барьер. Пальцы с силой вжались в грубую ткань рукавов, но лицо его осталось непроницаемым, как камень Стены Сина. — Тц. Это был единственный ответ, который Леви нашел в своем арсенале. Звук вышел коротким, сухим, как треск ветки, и не выражал ровным счетом ничего, кроме желания прекратить разговор. Что мне ей сказать? Взгляд метнулся в сторону, избегая контакта. Зацепился за огонь в большом камине, где рыжие языки пожирали полено, за глубокую трещину в потолочной балке, за мужика, который вытирал рот рукавом — за что угодно, лишь бы не видеть это лицо с ямочками на щеках и открытым, незамутненным ожиданием в глазах. Такое случалось и раньше. Не в первый раз какая-то незнакомая девица смотрела на Леви именно так, с этой странной смесью детского, наивного восхищения и чего-то более взрослого, липкого, обещающего. И каждый раз он оказывался в тупике. Две команды — «откажи вежливо» и «скажи что-то резкое, чтобы навсегда отбить желание подходить» — сталкивались в его голове и намертво блокировали друг друга, оставляя его в нелепом молчании. Или ей правда интересно? Острый, неудобный вопрос. Держать его в голове не имело никакого смысла. Неважно. Совершенно неважно. И все же, что-то не давало просто сказать «уйди» и закончить разговор. Не жалость и не что-то на нее похожее — ни того, ни другого у Леви отродясь не водилось. Что-то мельче и раздражительнее, без удобного названия. Какая-то идиотская неловкость перед человеком, который, в сущности, ничего плохого не сделал. Просто ошиблась местом. Ошиблась временем. Да и человеком тоже. Боковым зрением Леви уловил движение. Эва больше не смотрела в центр зала, где в клубах табачного дыма колыхались тени и слышался невнятный гомон. Теперь весь ее фокус сместился сюда. На их маленький, неловкий спектакль. На мягко улыбающуюся незнакомку, которая продолжала рассматривать капитана с нескрываемым интересом, ожидая хоть какой-то реакции. Прищур изменился, утратив сонную ленивость; он стал острым, хорошо знакомым, с которым Лоренс обычно фиксировала что-то, представляющее для нее профессиональный интерес. Пальцы на столе чуть изменили положение. Только попробуй. Бровь капитана дернулась против воли, выдав раздражение прежде, чем он успел вернуть лицу привычную маску безразличия. Но было поздно. Стул с противным, режущим слух скрежетом проехал по полу. Эва придвинулась вплотную, так, что ее плечо с силой врезалось в плечо Леви. Сильно. Тяжело. Почти намеренно грубо, словно она забивала колышек, обозначая границы своей территории. — У нас поминки, — сказала она негромко. — Не мешай. Это прозвучало не грубо. Но тихо, без выражения, с той абсолютной, могильной серьезностью, которая не оставляет места для сомнений. Улыбка официантки дрогнула и сползла, как плохо приклеенная маска. Девушка моргнула, нахмурилась, переводя растерянный взгляд с одного на другого. Осознание неуместности собственного флирта дошло до нее с опозданием, но ударило больно. Щеки ее вспыхнули еще ярче, она сжала губы в тонкую линию и, пробормотав сбивчивое извинение, поспешно ретировалась, растворившись в толпе. Эва же, словно и не заметив ее бегства, медленно облизнула нижнюю губу, кивнула каким-то своим мыслям и потянулась к наполненному стакану. Пальцы Леви перехватили ободок раньше, чем она успела коснуться стекла. Он осторожно, но твердо отвел ее руку и отодвинул вино подальше, к центру стола. — Тебе уже хватит. Лицо Лоренс оказалось слишком близко, когда она медленно повернула голову. Настолько близко, что капитан почувствовал на своей щеке тепло ее дыхания, смешанное с запахом алкоголя и мяты. Взгляд был мутным, расфокусированным, но в глубине зрачков тлело что-то темное и непонятное. Смазанное. И пусть Эва выглядела почти трезвой, но в этой трезвости сквозила какая-то неправильность, излом. Черт бы тебя… Внутри шевельнулось глухое раздражение, смешанное с чем-то еще, чему он не хотел давать названия. Хватит так смотреть. Заманчиво, конечно. Она наконец-то заткнулась и ведет себя достойно для пьяной столичной крысы, но кто знает, что она выкинет, если добавить градуса. Недовольно фыркнув, Леви резко поднялся, отодвинув стул за спинку. — Сиди здесь, — сухо бросил он, не глядя на Эву, и направился к стойке, лавируя между спинами посетителей. Нужно влить в нее горячего чая. И заставить что-то съесть. Не хватало еще тащить ее домой на себе, а потом смывать блевоту. Оказавшись у прилавка, где пахло прокисшим пивом и пережаренным салом, Леви быстро сделал заказ, перекрикивая шум. Звать ту девицу желания не было, проще забрать все самому. Затылок вдруг обожгло. Резко, точечно. Тем самым знакомым ощущением, которое заставляет обернуться в темном переулке. Не развернувшись полностью, капитан лишь чуть скосил глаза, позволяя периферийному зрению выхватить источник беспокойства. Эва стояла рядом, чуть позади, почти касаясь его правого локтя. Ее расфокусированный, подернутый пьяной мутью взгляд упирался в потертую жилетку какого-то верзилы сбоку, но всем телом она льнула к Леви. Держалась рядом с той пугающей, инстинктивной необходимостью, с какой потерявшийся ребенок цепляется за край одежды единственного знакомого взрослого посреди базарной площади, боясь, что стоит разжать пальцы — толпа тут же сомкнется над головой и утащит невесть куда. — Ты чего приперлась? — бросил Аккерман через плечо. — Я сказал ждать там. Лицо Эвы оставалось спокойным, даже безмятежным. Она медленно моргнула, словно осмысливая его слова. — Не хочу. — Тц… «не хочу»… — тихо повторил он и выдохнул, отворачиваясь обратно к полкам с покрытыми жиром бутылками. Спорить с пьяной женщиной в такой толпе — последнее дело. — Ведешь себя как сопливая малолетка. Самой не… Фраза так и не была закончена. Когда пальцы наконец сомкнулись на горячем ободке глиняной кружки и он обернулся, намереваясь всучить ей этот чай, пространство справа оказалось пустым. Там, где секунду назад ощущалось тепло чужого тела, теперь гулял сквозняк. Резко крутанувшись на месте, Леви просканировал зал. Пусто. Ни у локтя, ни за спиной, ни за их столом. — …Эй, урод, это ты спер мое курево?! Визгливый вопль разрезал пьяный галдеж где-то слева. — Че?! — рявкнули в ответ басом. — На кой хер мне твоя дешевая солома! Это ж курить невозможно, дерьмом воняет! — Да?! Это вы там в полиции зажрались на наши налоги… — Мы вообще-то защищаем ваши задницы! Звук удара послужил сигналом. Толпа мгновенно сгустилась, втягиваясь в воронку начинающейся драки. Стулья полетели в стороны, кто-то крикнул, освобождая место для потасовки. В этой суматохе Леви выхватил взглядом знакомые фигуры. Ханджи, вскочившая было с места, была жестко усажена обратно Флоком. Конни и Жан, забыв про свои разговоры, тоже подались вперед, с интересом наблюдая за зрелищем. Микаса так и дремала на плече Йегера. Все были на месте. Кроме Эвы. Черт! Оставив кружку на стойке, Леви двинулся вперед, жестко работая локтями и расталкивая зевак. Люди отшатывались, освобождая дорогу, но добраться до выхода оказалось не так просто. Выскользнув из этого душного гомона на улицу, капитан вдохнул полной грудью. Ночной воздух, хоть и смешанный с запахом сточных вод и прелых листьев, показался почти стерильным после спертого чада внутри. Холод мгновенно коснулся разгоряченной кожи, остужая голову. Взгляд сразу зацепился за темную фигуру через дорогу. На каменных ступенях, спускающихся к каналу, сидела Эва. Черная вода внизу едва слышно плескалась о пристань, подергиваясь первой, тонкой пленкой льда. От реки тянуло сырой, болотистой прохладой, но Эва, казалось, этого не замечала. Зажав в пальцах сигарету, она медленно затянулась, затем выпустила облако дыма. Леви не сдвинулся с места сразу. Сунув руки глубоко в карманы брюк, он просто смотрел. Это было… неправильно. Все в ее позе — сгорбленной, какой-то неприкаянной, — противоречило тому образу, который он привык видеть. Эва Лоренс, которая всегда держала спину так, словно проглотила лом, сейчас сидела на грязных ступенях в дешевом районе, как уличная бродяжка. Рядом с ней на камне валялся тот самый помятый кисет, из-за которого в зале сейчас ломали мебель. Стараясь ступать неслышно, Леви перешел мощеную дорожку, но Лоренс все равно почувствовала. Плечи ее чуть дрогнули, напряглись, но головы она не повернула. Капитан подошел ближе и остановился в паре шагов, нависая над ней темной, молчаливой тенью. — Что ты делаешь? Вопрос прозвучал не столько строго, сколько устало. Медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, Эва подняла голову. В неверном свете луны Леви различил, как блестят ее глаза и как уголок рта ползет вверх в кривой улыбке. Она закашлялась, прикрывая рот ладонью. Дешевый самосад драл горло без жалости. — Просто курю. — Чужое дерьмо, — констатировал капитан, скользнув брезгливым взглядом по кисету. — Ты такое не куришь. Садиться рядом он не стал. Просто стоял, ожидая, когда эта нелепая сцена закончится. — Хотела попробовать, — Эва пожала плечами, и это движение вышло каким-то расхлябанным, лишенным привычной четкости. — Не нравится. Наклонившись, она с неожиданной злостью вдавила тлеющий огарок в ступень, оставляя черную, уродливую метку. — Тц… Еще бы, — Леви выпустил облачко пара, которое тут же растворилось в темноте. — После столичного табака такая дрянь никому не понравится. Только легкие зря забиваешь. Опираясь ладонью о холодный, влажный камень, Лоренс начала подниматься. Медленно. С видимым усилием, словно сила тяготения в этом месте действовала на нее сильнее, чем на других. Встав на ноги, она оказалась на ступеньку ниже капитана. Эта разница в уровнях создала странную, непривычную перспективу: обычно они смотрели друг другу в глаза, но теперь ей пришлось задрать голову. Лицо ее было бледным, почти прозрачным в этом свете. — Идем внутрь, — сказал Леви, стараясь скрыть растущее раздражение в голосе. — Тебе нужно протрезветь. Холод пробирал насквозь. Оставшись в одной рубашке, он чувствовал, как ледяной воздух забирается под ткань заставляя мышцы сжиматься в спазме, а кожу стягиваться. Но больше холода раздражала сама ситуация. Стоять здесь, посреди грязи и сырости, и уговаривать взрослую женщину не вести себя как идиотка — занятие откровенно странное. Сопли тебе потом еще вытирать придется. — Не хочу. Подошва шнурованного ботинка с влажным, скрежещущим звуком сдвинулась вперед. Эва сошла еще ниже, на самую кромку скользкой, покрытой наледью ступени. Резкий порыв ветра с реки рванул подол ее темного платья, взметнув тяжелую ткань вокруг колен, и на мгновение облепил фигуру, подчеркивая хрупкость силуэта, скрытого под строгим кроем и длинными рукавами. Внутри что-то сжалось и дало о себе знать горячим, тупым толчком под ребра. Да что с ней? Что за ребячество? Взгляд Эвы снова прикипел к темной поверхности канала. Она смотрела на воду с каким-то странным, болезненным интересом, словно там, в глубине, разворачивалось действие, доступное только ее глазам. — Думаешь, там холодно? — спросила она тихо, не отрываясь от созерцания. Заставив себя сделать шаг, Леви сократил расстояние. Теперь он стоял достаточно близко, чтобы видеть, как дрожат ее губы, и заметить, как она зябко шевелит плечами, пытаясь спрятать кисти рук в манжетах. — Конечно, холодно. Ноябрь. Давай, просто пошли пить этот проклятый чай. Никакой реакции не последовало. Балансируя на грани тверди и бездны, Эва продолжала стоять неподвижно. Слишком спокойная. Слишком отстраненная для той, кто находится в шаге от ледяной воды. Хотя… Пьяному и море по колено, да? Леви знал, что значит вот так стоять. Не думая конкретно ни о чем. Просто позволяя темноте накапливаться и давая мыслям тянуться в одну сторону, все глубже, пока не обнаружишь, что тонешь вместе с ними. Если эта полоумная сейчас решит проверить температуру воды на практике… Не лучшее время года для купания. И уж точно не лучшее место. В животе скрутило неприятным спазмом, и капитану даже на секунду показалось, что он дрожит — то ли от пронизывающего холода, то ли от мысли о том, что придется делать дальше. Лезть в эту ледяную, вонючую жижу. Хватать намокшую ткань ее одежды, которая камнем потянет на дно. Тащить ее наверх, скользя по обледенелым камням. — Что ты делаешь? — снова спросил он, но осторожно, делая еще один шаг. Теперь их разделяло лишь расстояние вытянутой руки. — Думаю. Грудная клетка Эвы поднялась в глубоком вдохе, и густое облачко пара вырвалось изо рта, растворяясь в ночи. Когда она наконец повернула голову и посмотрела на него, Леви заметил, что губы ее теперь приобрели отчетливый синеватый оттенок. — Мне интересно, насколько вода холодная, — произнесла она с пугающей откровенностью. — И что именно я почувствую, если окунусь. Многие ведь закаляются так, намеренно загоняя тело в дискомфорт, а я… я ни разу не была в холодной воде. Всегда только горячий душ… Взгляд ее снова скользнул мимо него, устремляясь куда-то вдаль, поверх крыш и труб. — И мне очень хочется шагнуть туда сейчас… — закончила она шепотом. — Тело словно просит этого. Требует резкости. Чего-то настоящего. Об этом даже, блять, не думай, идиотка. Леви не сдвинулся с места. Только центр тяжести незаметно сместился вперед. На всякий случай. — Ничего страшного не случится, если я это сделаю, — Эва едва заметно шагнула от воды, вопреки только что произнесенному. — Но ты прыгнешь за мной. А я не хочу, чтобы ты заболел. — Я не болею, — ответ вылетел автоматически, быстрее, чем капитан успел подумать о его значении. — И я бы не пошел за тобой в воду. Поймал бы еще до того, как ты свалишься. Недооцениваешь мои рефлексы, тупица. Ничего не ответив, Лоренс просто улыбнулась своим мыслям — странно, все еще пьяно, но мягко. Так, как никогда не улыбалась ему прежде. Тц… Нужно взять за правило — никогда не позволять ей прикасаться к вину. Похоже, в таком состоянии она вообще отключает фильтры: говорит все, что думает, и делает все, что взбредет в голову. Раньше Леви казалось, что она и трезвая не особо стесняется в выражениях, но хмельная Эва оказалась куда более непредсказуемой. — Эва? Звук ее имени сорвался с губ непривычно, почти чужеродно. Крайне редко он вот так обращался к ней напрямую по имени, обычно предпочитая безличные кивки или просто взгляды. Поэтому сейчас, в тишине пустой набережной, это прозвучало странно. Словно он нарушил какое-то негласное правило дистанции. — Ты идешь? — кивнув в сторону таверны, откуда, пробиваясь сквозь толстые стены, доносился приглушенный гул голосов и музыки, он медленно выдохнул. Вскинув голову, Лоренс попыталась сфокусироваться на его лице. В расширенных зрачках, ловящих желтый свет далекого фонаря, на мгновение промелькнула ясность, вытесняя хмельную муть. — Да. Оторвав наконец подошвы от притягивающего их камня, она шагнула к Леви. Движения ее оставались плавными, но лишенными обычной твердости, и, когда она поравнялась с ним, пришлось на всякий случай чуть выставить локоть, готовясь подхватить, если нога поедет на неровной брусчатке. Помощь не понадобилась. Не взявшись за предложенную опору, Эва просто пошла рядом, стараясь не выдавать дрожь от холода.

__________

Стоило тяжелой дубовой двери, обитой железными полосами, податься под нажимом, как их накрыло плотной волной спертого, но теплого воздуха. Голоса, звон посуды и чей-то пьяный галдеж слились в единую звуковую стену, от которой, после уличной тишины, закладывало уши. Проходя мимо стойки и жестко, но аккуратно оттесняя плечом какого-то зеваку, слишком широко размахивающего пустой кружкой, Леви почувствовал, как начинает оттаивать кожа под рубашкой и как по спине пробегает неприятная, колючая толпа мурашек, возникшая от резкого перепада температур. Забрав с прилавка давно остывший заказ, который, к удивлению, не утащил никто другой в этой суматохе, Леви бросил короткий взгляд через плечо. Эва следовала за ним след в след, словно тень, стараясь не отставать, чтобы не быть поглощенной этой бурлящей человеческой массой. Драка уже закончилась, оставив после себя лишь сиротливо перевернутый стул и темную, липкую лужу на полу, которую с флегматичным видом, не обращая внимания на посетителей, растирал тряпкой хозяин заведения. За их столом все оставалось по-прежнему, словно время здесь текло по своим законам: раскрасневшийся и довольный Жан что-то с жаром доказывал Саше, активно вертя в воздухе вилкой с наколотым куском вяленой репы, а Ханджи, вальяжно откинувшись на спинку скамьи, лениво переругивалась с Флоком. Лицо у адъютанта оставалось каменным, руки были демонстративно скрещены на груди, и всем своим видом он показывал, что с огромным удовольствием придушил бы своего неугомонного командира, если бы устав позволял подобные вольности. До отсутствия двоих из компании, кажется, никому не было ровным счетом никакого дела. И хорошо. Тяжело опустившись на жесткое деревянное сиденье, Леви почувствовал, как напряжение, до этого державшее мышцы в тонусе там, на продуваемой всеми ветрами набережной, медленно отпускает тело, сменяясь привычной, ноющей усталостью в плечах. Теперь, при свете, он заметил, что кожа Эвы покрылись нездоровыми румяными пятнами, расцветшими на высоких скулах, а нижняя губа, которую она то и дело нервно прикусывала, все еще едва заметно подрагивала от озноба. Глиняная тарелка с остывающими, но все еще пахнущими прогорклым маслом и чесноком ломтями картофеля с глухим стуком проехала по столу, пока не остановилась прямо перед ней. Рядом, резко шаркнув донцем о дерево, встала чашка с крепким чаем. — Ешь, — коротко, но твердо сказал Леви. — Не хочу, — спокойно ответила Эва. Она даже не повернула головы, продолжая рассеянно рассматривать профиль Ханджи, которая громко смеялась рядом, запрокинув голову, даже не заметив их ухода и возвращения. Ну чего упрямишься? — Я не спросил хочешь ты или нет, — скрестив руки на груди, Леви откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая непреклонность. — Ешь. Больше повторять не буду. Тонкая складка залегла между аккуратно изломанными бровями Эвы. Она нахмурилась, но не скривилась в привычной гримасе, не фыркнула и не выдала ни одной из своих ядовитых колкостей, которыми обычно защищалась от любой попытки контроля. Просто молча, с какой-то механической покорностью взяла вилку. Наколов кусок холодного картофеля, она отправила его в рот и начала жевать — медленно, без аппетита, словно выполняла скучную, но обязательную работу. Наблюдая за этим процессом, Леви поймал себя на мысли, что эта версия Эвы Лоренс раздражает его даже больше обычной. Та, трезвая и острая на язык, была понятна. Наглая, скрытная, провоцирующая… Но в ее действиях всегда прослеживалась железная логика. Эта же — тихая, с потухшим взглядом, устремленным в столешницу, — напоминала сломанную куклу, у которой перерезали нитки. В ее покорности сквозило что-то неправильное, болезненное, от чего внутри шевелилось глухое беспокойство. Женщина, способная разобрать человека на составляющие одной фразой, сейчас сидела перед ним и послушно давилась едой, просто потому что ей так сказали. — Ты странная, — вырвалось вместе с коротким, презрительным выдохом. — Потому что пьяная в хлам, — пробормотала она, не поднимая головы, и потянулась к чашке. Сделав большой глоток теплой жидкости, Лоренс поморщилась, словно та все еще могла обжечь не только горло, но и что-то внутри. — Это в хлам? Вместо ответа она просто кивнула. Медленно. Утвердительно. Еще и предельно честная. Шум таверны, на мгновение отступивший, снова навалился давящей на голову массой. Где-то у стойки назревал очередной спор, перекрываемый раскатистым хохотом Саши, а Флок, наконец забыв о субординации, что-то резко высказывал Ханджи, тыча пальцем в пространство перед ее носом. Зоэ в ответ лишь округлила глаза — не столько от возмущения, сколько от искреннего, почти детского удовольствия, которое она получала всякий раз, когда ее адъютант терял самообладание этим вечером. Продолжая хранить молчание, капитан не сводил с Эвы тяжелого, внимательного взгляда. Скрывать этот интерес он не считал нужным. Сейчас ему хотелось просто смотреть. Присматривать. Не его обязанность. Не его работа. Эва даже не его подчиненная, если уж на то пошло. Скорее наоборот, и это обстоятельство он прекрасно помнил. Откуда тогда это глухое, тупое желание встряхнуть за плечи, выдернуть из этой вязкой трясины помутнения? Противоречие было дурацким. И Леви это понимал. Что-то изменилось — не здесь, не сейчас, а там, в промежутке между холодным камнем ступеней и запахом ледяной воды. Ткнуть пальцем в конкретный момент было невозможно. Просто в какой-то точке вечера что-то сдвинулось с привычного места и теперь ворочалось внутри непонятным, колючим комом. Разум твердил, что это просто пьяная дурь, последствия дешевого вина и усталости, но инстинкты сигналили об обратном. Словно там, на набережной, промелькнуло что-то слишком личное, слишком откровенное. И ощущение важности этого момента теперь осело тяжелой взвесью в глубине грудной клетки. Как если бы узнал что-то, чего знать не хотел, и, что хуже, так и не понял сути этого знания. Костяшка указательного пальца выбила по столешнице короткую, сухую дробь. Раз. Раз. Раз. — Зачем ты туда пошла? — почти безразлично произнес Леви. — К самой кромке. Эве потребовалась пауза ровно на то, чтобы медленно опустить взгляд в свою кружку, где в темной жидкости отражались дрожащие огоньки свечей. — Посмотреть. — На что? Голова поднялась. Серые глаза встретились с ее карими, и долгий, давящий визуальный контакт не дал ни единой зацепки — ни тени насмешки, ни того знакомого прищура, которым она обычно обозначала свои намерения. — На воду. Тц… Издевается? За спиной Конни с размаху хлопнул Жана по плечу, выбивая из того приглушенное ругательство. Кирштейн немедленно принялся возмущаться, и их голоса, полные жизни и глупого, молодого азарта, прокатились по залу, отскочили от закопченных балок и растворились в общей разноголосице. Воздух с шумом покинул легкие коротким, тяжелым выдохом. «Ничего страшного не случится, если я это сделаю», — ее слова на набережной до сих пор звенели у него в ушах. Так спокойно, так обыденно, словно она говорила о покупке новых перчаток. В лучшем случае — переохлаждение. А в худшем… Закклаю пришлось бы искать себе нового аналитика. Не двигаясь, Леви застыл каменным изваянием на фоне бушующего вокруг веселья. — О чем ты там думала? — спросил он, и сам удивился тому, насколько хриплым вышел голос. Выбившийся локон был заправлен за ухо дерганым, резким жестом. Бледная ладонь Эвы на мгновение задержалась у виска, скрывая от света часть лица с тонкими, заостренными чертами. — У воды? — Да. Кончики ее пальцев нащупали глубокую зазубрину на краю старого дерева. Ноготь с едва уловимым нажимом скользнул в трещину, выковыривая скопившуюся там за годы грязь и частицы старого лака. Плечи оставались неестественно приподнятыми, создавая вокруг нее невидимый, но ощутимый барьер, сквозь который пробивалось лишь это мелкое, навязчивое движение. — О том, какая она холодная. — Не об этом. Свеча между ними качнулась от сквозняка. Тень скользнула через ее лицо — и ушла. Что-то мелькнуло в этом движении, короткое, неуловимое, и осталось неназванным. Леви не торопил. За соседним столом загоготали. Кто-то уронил кружку, и та покатилась по дощатому полу с гулким, дробным звуком. Пламя выровнялось, возвращая дрожащий свет. — О том, — влажные губы Лоренс едва разомкнулись, выпуская слова без какой-либо окраски, — что тело иногда требует странных вещей. Пальцы на столе прекратили свое движение. Ноготь до боли вдавился в древесину, оставляя на ней новый, глубокий след, словно Эва пыталась процарапать путь к сути сказанного. Брови Леви сошлись у переносицы. Странных вещей. Каких, к черту, вещей? — Например? — Например, шагнуть в холодную воду и почувствовать. Тц. Дурная. Очевидно, внятно объяснить свой поступок она не может. Ядовитая, навязчивая мысль, порожденная видом черной воды в канале, все еще ворочалась в голове, заставляя мышцы на челюсти непроизвольно сокращаться. А если бы рядом никого не было? Взгляд сам собой прикипел к столешнице. Там, среди трещин, валялась хаотичная россыпь хлебных крошек, которую хотелось смахнуть одним резким движением, но Леви сдержался. Вместо этого он продолжил буравить их взглядом, словно в этом мусоре скрывался ответ на вопрос, почему взрослые люди иногда ведут себя хуже лишенных инстинкта самосохранения новобранцев. — В следующий раз, — произнес он негромко, обращаясь скорее к этим крошкам, чем к сидящей рядом женщине, — не делай так. Не напивайся. И не суйся к воде. Рядом звякнуло стекло. Медленно, с видимым усилием моргнув, словно веки налились непосильной тяжестью, а резкость окружающего мира нужно было настраивать осознанно, Эва попыталась сфокусироваться. Пьяный туман, окутавший сознание, делал движения плавными, но слегка заторможенными. Обхватив чашку обеими ладонями, она поднесла ее к губам и сделала маленький глоток остывшего чая. — Почему? — тихо, почти безразлично спросила она. — Потому что утонешь, — отрезал Леви жестко, намеренно сгущая краски, чтобы пробиться сквозь алкогольную пелену. — И добавишь мне работы по выуживанию твоего бесполезного тела из этой сточной канавы. — Не утону. Даже если не утонешь — вытаскивать тебя все равно мне. Сама ты из этой ледяной каши не выбралась бы. Прищурившись, он позволил себе наконец посмотреть на нее прямо. В расширенных зрачках Эвы еще плескалась хмельная муть, делая радужку почти черной, но в том, как она задумчиво, почти по-детски прикусила нижнюю губу, проступило что-то новое. Не привычный вызов, не язвительность, которой она обычно отгораживалась от мира, а странная, несвойственная ей мягкость. Осознание? Или просто усталость взяла свое? — Ладно, — уголки ее губ дрогнули, складываясь в слабую, почти умиротворенную улыбку, которая совершенно не вязалась с тем местом, где они находились. — Не буду. Сказано было слишком просто. Без яда. Без упрямства. Без той вечной попытки оставить последнее слово за собой. Чувствуя подвох, Леви фыркнул. Так просто? Еще и послушная, значит. Это было неправильно. Ненормально. Словно подменили. Но сейчас, в этом прокуренном шуме, разбираться с причинами такой покладистости не было ни сил, ни желания. Главное — сидит смирно. Керамика с глухим, неприятным звуком снова проскрежетала по дереву, когда наполовину пустая тарелка с окончательно остывшим картофелем была придвинута вплотную к ее руке. Коротким, не терпящим возражений кивком Леви указал на остатки. — Доедай. Подцепив вилкой холодный, пропитавшийся застывшим жиром ломтик, Эва отправила его в рот. Без единого слова возражения. И действительно доела.

__________

Снаружи ночь уже окончательно вступила в свои права, укутав город в студеную темноту, разбавленную лишь редкими пятнами света от уличных фонарей. После гомона голосов и музыки, уличная тишина показалась неестественной, почти ватной, но вскоре наполнилась звуками шагов по брусчатке и сбивчивого дыхания. К удивлению всей компании, командор держалась на ногах вполне сносно. Прохладный ночной ветер, видимо, сделал свое дело, разогнав большую часть хмеля. Опираясь на плечо Флока лишь слегка, скорее для его же спокойствия, Ханджи негромко продолжала рассказывать ему что-то о ее первой экспедиции за стены. Рядом с ними, сбившись в плотную кучку, брели остальные. Жан, рискуя вывихнуть челюсть, зевнул так широко, что на глазах выступили слезы, и тут же потер лицо ладонями, пытаясь прогнать сонливость. Привалившись к плечу Конни и почти не перебирая ногами, двигалась Саша. Их смех звучал теперь иначе — тише, мягче, почти уютно. Никакого напряжения. Просто поздний вечер и дорога домой. Шаг Эрена был медленным, подстраивающимся под чужой ритм. Его ладонь надежно, почти по-хозяйски лежала на плече Микасы, удерживая ее от потери равновесия на неровной брусчатке. Обычно резкая и собранная, сейчас она выглядела почти уязвимой, позволяя себе эту слабость — просто идти, прижавшись к теплому боку и доверив выбор дороги другому. Внезапно кожу на щеке укололо. Вслед за первой ледяной иглой упала вторая, третья. Небо, еще минуту назад бывшее просто черным провалом, просыпалось вниз мокрой крупой. Снегопад начался сразу, без предупреждения, накрывая город влажной пеленой. Крупные, искрящиеся хлопья липли к одежде и мгновенно таяли на лице, превращаясь в холодные потеки. Поморщившись от неприятного ощущения влаги на переносице, Леви резким движением тыльной стороны ладони вытер лицо. Зима в этом году начиналась паршиво — не с чистого хруста и сухого мороза, а с этой слякотной, пронизывающей сырости. Шуршание шагов рядом стихло. Задрав голову, Эва замерла посреди мостовой. Она не пыталась стряхнуть налипающий снег или укрыться от него. Просто стояла, позволяя белым крупицам путаться в темных волосах, оседать на ресницах и таять на бледной коже. В свете одинокого фонаря ее лицо казалось вылепленным из воска, а тени под глазами залегли еще глубже. Опять застыла. — Если упадешь — поднимайся сама, — проходя мимо, Леви специально задел ее плечом. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы вернуть в реальность из этого странного оцепенения. Буркнув это, он не стал дожидаться ответа. Слова потонули в мягком шорохе под ногами, и, казалось, были проигнорированы. Лишь коротко хмыкнув, Эва наконец опустила голову. Стряхнув с рукава налипшую кашу, она двинулась следом, но походка ее оставалась ненадежной. Подошвы ботинок то и дело проскальзывали на влажных камнях, заставляя балансировать руками. Шаг пришлось замедлить. Не останавливаясь и не оборачиваясь, Леви позволил дистанции между ними сократиться до минимума. Он шел чуть правее, перекрывая собой порывы ветра, дующего с реки, и держался ровно на полшага позади. Так, чтобы она не видела. Но так, чтобы успеть. Руки, спрятанные в карманы, были готовы в любую секунду вырваться наружу. Взгляд неотрывно следил за ее спиной, отмечая каждое неловкое движение, каждый опасный наклон корпуса. Делал он это не из заботы о благополучии. Скорее, то был чистый, холодный расчет. Наблюдать за тем, как Эва потом будет сидеть в их общей комнате и, шмыгая носом, обрабатывать ободранную кожу на коленях, желания не возникало. Гадкое, жалкое зрелище. Как и вид крови в целом. Именно так. Только так можно было оправдать это идиотское поведение перед самим собой. Падения так и не случилось. Но всю дорогу до штаба, пока мокрый снег засыпал следы, превращая улицу в размытый черно-белый набросок, темная тень продолжала неотступно следовать за ней. На всякий случай.