2+2

Чонвон терял осторожность. Если поначалу он старался не оставаться на ночь у друзей слишком часто, всегда прятал засосы на шее под воротом кофты и более-менее поддерживал в своей комнате порядок, интуитивно понимая, что бардак выдаст его внутреннее смятение, то со временем, видя, что матери настолько не до него, что она не замечает, когда он по несколько суток не появляется дома, он перестал скрываться. Он начал всё чаще задерживаться у Джея допоздна, возвращаясь домой с зацелованными губами, запахом его духов на одежде и таким чужим взглядом в глазах, что невозможно было не догадаться, что с ним происходит. В его комнате царил бардак, ещё более явный и неуместный, чем у Хисына: он не находил в себе сил заправить кровать, забывал кружки из-под кофе на тумбочке, а одежду на стуле, и однажды, вдруг осознав, что ему настолько же нет дела до матери, как и ей до него, достал из кладовки старые шторы, подаренные много лет назад тётей, и вместе с Джеем повесил их в своей комнате, пока матери не было дома. Шторы были не настолько плотные, чтобы совсем не пропускать свет, но они приглушали его и окрашивали комнату в персиково-розовые тона рассвета, и часто Чонвон оставлял их задёрнутыми целыми днями: ему нравилось, как выглядела его спальня в этих нежных цветах. Смутно, в глубине души он ожидал какого-то наказания или, может быть, даже расплаты за своё поведение. Иногда он начинал спорить с матерью в своих мыслях, доказывая, что имеет право на свою жизнь, но в реальности ничего не происходило, и в какой-то момент он вдруг подумал, что, может быть, всё так и останется, мать так ничего и не заметит. Ему хотелось, чтобы всё так и было, но одновременно эта мысль вызывала смутное чувство пустоты, какое бывает, когда что-то важное — плохое или хорошее — вдруг теряет значение и отходит в прошлое. — Ты больше не пишешь матери, когда задерживаешься? — спросил его как-то Джей. — Она не читает мои сообщения, — пожал плечами Чонвон, сам понятия не имея, что испытывает по этому поводу и испытывает ли хоть что-нибудь. Однако в глубине души он всё же понимал, что рано или поздно что-то случится, ситуация как-то изменится, и это произошло, но уже в то время, когда он совсем перестал об этом думать. Вечером накануне, забыв о времени, он задержался у Джея и опомнился, только когда идти домой уже не было особого смысла. — Останься, — попросил Джей, прижавшись щекой к его макушке. Они сидели в обнимку, смотрели сериал, в котором до конца сезона оставалась одна серия, завтра была суббота, и не было ни одной достойной обсуждения причины, почему Чонвону нужно было покинуть тёплые объятия Джея и куда-то идти. И он остался. Позже той ночью он оказался в постели Джея, впиваясь в его губы нуждающимися, почти болезненными поцелуями, и Джей гладил его по лицу и волосам неторопливыми движениями, которые должны были успокаивать, но в реальности только сильнее раззадоривали. Схватившись за его плечи, Чонвон горячо прильнул к нему всем телом, и Джей в ответ вжал его в постель. Его колено легло между ног Чонвона, раздвигая их, и двинулось к паху, заставив вмиг почувствовать свою беззащитность. Чонвон зажмурился и замер, заставляя себя не сопротивляться, но его тело напряглось, и Джей не мог этого не заметить. Оторвавшись от губ Чонвона, он отодвинулся, оставляя между их телами небольшое пространство. — Тише, малыш. Не торопись, — шепнул он, и Чонвон, приоткрыв глаза, встретился с ним взглядом. Тяжёлое горячее дыхание Джея касалось его губ. — Я не хочу, чтобы ты меня боялся, — сказал он, погладив Чонвона по голове. — Я обещаю, что сегодня мы не зайдём дальше. Чонвон рвано вздохнул, сам не зная точно, что испытывает. Он хотел секса с Джеем, но от его слов на него нахлынуло чувство облегчения. Он снова потянулся к губам Джея, и тот ласково поцеловал его, уложив обратно на подушку. Чонвон обнял его за плечи, углубляя поцелуй, позволяя Джею утянуть их обоих в более медленный, вдумчивый темп. Они снова прижимались друг к другу, и от этой близости кружилась голова. Руки Джея свободно скользили по его телу, лаская через одежду и заставляя изгибаться под нежными прикосновениями. Это было до невозможности хорошо — постепенное погружение в это сладкое, не находящее выхода томление. Чонвон в ответ гладил его по спине, бокам и груди и мягко сжимал его соски через футболку, чувствуя, как напрягается всё его тело. Обведя пальцами пояс его домашних штанов, Чонвон коснулся его голой кожи на животе. Джей шумно выдохнул ему в губы, но не попытался его остановить, и Чонвон скользнул руками ему под футболку, поглаживая и мягко впиваясь ногтями в кожу. По мышцам Джея прошла дрожь. Его кожа была горячей, как при температуре, и прикасаться к ней было так приятно, что Чонвон не хотел себе в этом отказывать. Чонвон знал, что мучает Джея, но ему это было нужно — увериться, что Джей не отступит от своего обещания, что он сможет сдержаться. Это знание — что Джей ни в коем случае не причинит ему вреда и не сделает ничего против его воли — успокаивало Чонвона, позволяя ему расслабиться и просто получать удовольствие от близости. Он заснул под утро, прижавшись спиной к Джею, в его объятиях. Руки Джея лежали у него под футболкой, держа так крепко, так хорошо, что Чонвона охватило непривычное спокойствие и он больше не боялся вообще ничего. Чонвон вернулся домой около полудня, перед этим остановившись в соседнем дворе, чтобы выкурить последнюю из стащенных у Джейка сигарет. Он вдыхал дым, смотрел на пасмурное, но ощутимо весеннее небо, вспоминая, как бережно и одновременно крепко держал его Джей. Потом его мысли уплывали в сторону, и он думал о Джейке и Хисыне, об их ласковых руках и о том, как отличались их поцелуи от поцелуев с Джеем. В Джее всегда чувствовалась какая-то жёсткость, которой совсем не было ни в Хисыне с Джейком, ни в самом Чонвоне. Эта жёсткость притягивала и одновременно пугала, но после этой ночи Чонвон начал думать, что страх должен пройти, совсем скоро. Мать была дома, когда он пришёл — он слышал, как она пылесосила в своей спальне. Он не зашёл к ней поздороваться, но и не стал прятаться в своей комнате. Зайдя на кухню, он налил себе чай, сделал пару бутербродов и подошёл к окну. Неторопливо жуя свой импровизированный завтрак, он снова смотрел на небо — его изменчивость притягивала взгляд: серые облака расходились, открывая пронзительную синеву, но с запада уже тянулись новые тучи, тёмные и тяжёлые от дождя. На периферии сознания он слышал, как мать закончила пылесосить, но из комнаты продолжали доноситься какие-то звуки, как будто она двигала стулья. Потом стало тихо. Чонвон допил чай и собирался пойти к себе, но на выходе из кухни столкнулся с матерью, которая стояла сложив руки и как будто ждала его. — Привет, мам, — сказал он, делая шаг в сторону, чтобы обойти её. — Я уже думала, ты не вернёшься, — сказала она с усмешкой, причём было непонятно: то ли это был сарказм, то ли её вполне устраивал такой вариант. — Я был у друга и забыл о времени, а когда вспомнил, было уже поздно идти домой. Я бы написал тебе, но ты не читаешь мои сообщения, так что… — Чонвон пожал плечами. Ему хотелось спать — в конце концов, он проспал всего пару часов, хоть и в объятиях Джея. — Мне кажется или от тебя пахнет сигаретами? — Нет, не кажется, — сказал он, чувствуя себя слишком усталым, чтобы врать. — Я вообще-то не курю, но сегодня выкурил одну сигарету. Он посмотрел матери в лицо, на котором застыло какое-то непонятное выражение, словно она изо всех сил пыталась удержать что-то, что распадалось у неё в руках. — Раньше ты себе такого не позволял. Это всё твои друзья — я точно знаю, что кто-то из них курит. — Курит, и что? — Чонвон, ты не должен с ними общаться. Они плохо на тебя влияют. Чонвон рассмеялся. — Мам, ты шутишь? Я уже взрослый, у меня своя жизнь, и я не собираюсь спрашивать у тебя, с кем мне дружить, а с кем нет. Она посмотрела на него так, словно он ударил её, и её глаза наполнились слезами. К этому Чонвон оказался не готов. — Теперь ты тоже уйдёшь? — спросила она. — Оставишь меня одну? — Мам, я никуда не уйду, — примирительно сказал он. — Просто я уже взрослый. Ты не должна меня контролировать. Он попытался положить руку ей на плечо, но она вывернулась и, вдруг вцепившись ему в локоть, потащила куда-то. Растерявшись, Чонвон не сопротивлялся, только недоумённо спросил: — Мам, что ты делаешь? Она всё тащила его куда-то, а он видел только её лицо — когда-то такое красивое, но сейчас осунувшееся, с красными от слёз глазами, резко постаревшее от печали — и с этим непонятным, пугающим выражением. — Я не пущу тебя к ним, — произнесла она, впившись длинными ногтями в его кожу с такой силой, словно собиралась её проткнуть. Он попытался отцепить её руку, но её тонкие пальцы вдруг показались ему такими хрупкими, что он испугался их сломать. Он оттолкнул мать — из-за боли это вышло сильнее, чем он хотел, — и она, резко разжав пальцы, стукнулась спиной о стену. — Прости! — ахнул Чонвон. Она схватилась за его плечо и толкнула в ответ. Парализованный чувством вины, он не сопротивлялся. Он отступил на шаг, потом ещё на один, и ещё — и только когда мать резко отпустила его и отскочила назад, осознал, что она завела его в кладовку. В следующее мгновение дверь закрылась, и Чонвон оказался в темноте. — Мама?! — он потрясённо позвал и дёрнул за ручку, прекрасно зная, что это бесполезно, что она закрыла его снаружи на защёлку, как делала это, когда он был маленьким. — Чонвон, так нужно. Я не могу отпустить тебя к тем твоим друзьям. Я включу тебе свет, — сказала она, и через пару секунд, действительно, загорелся свет. Лучше от этого не стало. На Чонвона навалилось понимание абсурдности ситуации — он оказался заперт, словно ему всё ещё было шесть лет, и, судя по всему, выпускать его отсюда мать не собиралась. — Мама, мне не нужен свет. Выпусти меня отсюда, — крикнул он, автоматически продолжая дёргать ручку. Ответом ему были удаляющиеся шаги. Всё ещё не веря, что это действительно происходит, Чонвон огляделся, и вдруг кладовка показалась ему ужасно тесной. Из-за загромождавших всё шкафов и коробок он едва мог в ней развернуться, и всё это крохотное пространство — оно казалось слишком маленьким для него, даже когда он был ребёнком, — словно навалилось на него, давя на грудь и не давая вдохнуть. — Мам! — крикнул он, борясь с подступающей паникой, но услышал только, как хлопнула входная дверь. Грудь словно стянуло плотным ремнём. Чонвон мог дышать, но с трудом и мелкими, недостаточными вдохами. — Спокойно. Спокойно, — сказал он себе, прижимая к лицу покрывшиеся ледяным по́том руки. — Дыши. Здесь достаточно воздуха. Однако его тело говорило об обратном, и как бы он ни пытался вдохнуть глубоко, у него ничего не получалось. Ему пришло в голову, что мать могла уйти бог знает на сколько, она может вообще не вернуться сегодня и тогда ему придётся просидеть здесь, пока его не хватятся друзья. От этой мысли к горлу подкатила тошнота, а в пальцах он ощутил характерное покалывание, которое становилось всё сильнее. На мгновение захотелось не бороться с этим и потерять сознание — пролежать в отключке, пока его не найдут, — но на практике это было не так-то просто. Потемнение в глазах прошло так же быстро, как и наступило, и он снова почувствовал себя в ловушке. Дёрнув ручку ещё несколько раз, он саданул по двери ладонью что было силы, потом ещё раз, до боли в руке. Эта боль раззадорила его, и он со всей силы врезался в дверь плечом, как бился о неё много раз в детстве. Только с тех пор из маленького мальчика он превратился в крепкого, сильного юношу. Дверь же всё это время лишь дряхлела, и теперь, когда Чонвон ударил её всем своим телом, она просто слетела с петель, выпустив его на свободу. Вылетев вместе с ней в коридор, Чонвон кое-как удержался на ногах. Он огляделся вокруг, не вполне понимая, что произошло, чувствуя себя так, словно прошёл сквозь стену. Он судорожно вдохнул, однако паника почему-то не прекратилась, и его охватило желание — острая необходимость — сбежать как можно дальше, пока его не заперли снова. Он бросился вперёд по коридору. Трясущимися руками открыл входную дверь, сбежал по лестнице и выскочил на улицу, а там побежал не останавливаясь. Реальность распалась на отдельные фрагменты. Чонвон бежал по дворам. Потом — оказался в автобусе, где проехал несколько остановок, как он сообразил позже, не заплатив за проезд, потому что и банковская карта, и телефон остались дома в кармане куртки, и — в домашних шлёпанцах. Когда он выскочил на остановке, начался дождь, и он снова побежал. Ноги сами собой понесли его по знакомому пути, а пальцы набрали код на двери подъезда. Взбежав по лестнице, Чонвон позвонил в дверь, и только когда она открылась и он увидел Джея, ему наконец-то удалось вдохнуть свободно. Глядя на Джея всё ещё немного диковатым взглядом, Чонвон попытался объяснить: — Она меня заперла. В кладовке. Как в детстве. А я… я сбежал, — сбивчиво произнёс он пересохшим ртом. На лице Джея отразилось секундное замешательство, но потом он схватил Чонвона за руку и притянул к себе, прямо в свои объятия. Чонвон тихо всхлипнул. Спрятав лицо у Джея на груди, он обнял его крепко-крепко, начиная приходить в себя. — Я не вернусь туда, никогда больше не вернусь, — прошептал он. — Конечно, нет, — Джей прижал его к себе. — Я не отпущу тебя. Вдыхая его знакомый, любимый запах, впитывая его тепло, Чонвон почувствовал, что вот теперь он вернулся домой. Напряжение, сковывавшее всё его тело, начало его понемногу отпускать, и ему на смену приходило спокойствие. Всё было так хорошо, так идеально — и вдруг стало ещё лучше, когда он осознал, что Джей был дома не один, что вместе с ним в коридоре стояли Хисын и Джейк, которых Чонвон не заметил поначалу, и теперь они подошли к нему и обняли со спины, словно хотели спрятать от всего мира. — Всё хорошо, малыш. Здесь ты дома, — сказал Джей, и Чонвон согласно кивнул.