2+2

Чонвон проснулся от звука открывшейся и закрывшейся двери. Вздрогнув, он раскрыл глаза, глядя в ночную темноту и пытаясь понять, слышал ли это наяву или во сне. С минуту ничего не происходило, а потом в прихожей раздались шаги, тяжёлые и спотыкающиеся. Что-то упало с мягким звуком — должно быть, одежда с вешалки. Гулко брякнулся о пол стул и снова стало тихо. Часто дыша от страха, Чонвон слез с кровати и, бесшумно приоткрыв дверь, выглянул в коридор. В прихожей горел свет, но сама она находилась за углом, и он не видел, что там происходит, только слышал какую-то невнятную возню, как будто кто-то шоркал тряпкой по полу. Его первой мыслью было, что мать вернулась, но шаги были явно мужские, да и с чего ей возвращаться посреди ночи и так шуметь? Потом он подумал про грабителей, и ему пришло в голову, что, может быть, благоразумнее было бы спрятаться в комнате и позвать кого-нибудь на помощь. Но, опять-таки, зачем грабителям так шуметь? Он замер, пытаясь по звукам понять, что там происходит, и чуть не подпрыгнул на месте, когда из прихожей донеслось громогласное: — Да чёрт бы побрал эти ботинки! — и звуки яростных ударов об пол. — Отец?! — ахнул Чонвон, выбираясь из своего укрытия. Отец сидел на банкетке и колотил ногой по полу. Один его ботинок валялся посреди прихожей, другой же никак не хотел слезать с ноги. Увидев Чонвона, он замер с раскрытым ртом и поднятой в воздух ногой. В этой нелепой позе, похожий упавшего на спину жука — и очевидно пьяный, — он вызвал у Чонвона смесь брезгливости и раздражающей жалости. — Чонвон? — спросил отец, пытаясь принять более пристойный вид. — Как ты тут оказался? — А почему меня не должно быть здесь? Отец наконец-то смог сесть ровно, хотя его то и дело начинало снова заваливать вбок. Вспомнив про оставшийся на ноге ботинок, он схватил его за задник и кое-как всё-таки стащил с ноги. Шнурки на нём были завязаны двойным узлом — должно быть, отец сначала не сумел их завязать нормально, а теперь не смог развязать. Сложив руки на груди, Чонвон наблюдал за этой пантомимой и ждал, пока отец снова обратит на него внимание. Отшвырнув ботинок к двери, отец попытался встать, но тут же снова опустился на банкетку, едва не повалившись на пол. Тяжело вздохнув, Чонвон подошёл к нему. — Давай помогу. Отвести тебя в ванную или сразу спать? Отец бросил на него недоумевающий взгляд. Чонвон ожидал, что он сейчас начнёт спорить, но тот только устало махнул рукой и сказал: — Сразу спать. Только не в спальню. В гостиную. Чонвон положил его руку себе на плечи и помог подняться, и вместе они добрели до дивана. Сходив на кухню, Чонвон принёс воды. Присев на край журнального столика, он смотрел, как отец сделал несколько глотков, а потом выплеснул остатки воды на ладонь и протёр себе лоб и виски. После этого ему как будто немного полегчало, взгляд стал более осмысленным, но Чонвон сомневался, что это надолго. — Ещё что-нибудь нужно? Какие-нибудь таблетки или, может, тазик? — спросил Чонвон, сам не зная, хочет ли помочь или просто сказать что-нибудь унизительное. Отец бросил на него пронзительный взгляд. — Почему ты так разговариваешь со мной? Я напился чуть ли не первый раз в жизни… по крайней мере, во взрослой жизни. А ты ведёшь себя так, будто я алкоголик. Чонвон пожал плечами, не желая продолжать этот разговор. — Ты меня ненавидишь из-за матери, да? — спросил отец, буравя его взглядом. — А тебе не приходило в голову, что не стоит верить всему, что она успела наговорить про меня? — Мы не сильно-то общались в последнее время, — сказал Чонвон. — И она не говорила ничего такого, чего я не видел бы собственными глазами: ты почти не бывал дома. Странно, что ты вернулся. Неужели выгнали оттуда, где ты жил всё это время? — Чонвон, я жил в съёмной квартире. Не было никакой другой женщины или чего там твоя мать навоображала. Чонвон посмотрел на него с откровенным недоверием. — Зачем тебе жить в съёмной квартире? — Затем, что я устал от скандалов. — Скандалы начались потому, что ты стал пропадать чёрт знает где, — сказал Чонвон с уверенностью, которой не чувствовал. Отец покачал головой. — Ты не всё видел. Мы долго пытались делать вид, что всё хорошо. Притворялись перед тобой, перед другими людьми. Иногда даже перед самими собой. Даже когда не осталось никакого тепла, мы ещё пытались играть идеальную пару. Чонвон нахмурился. Боль за мать была слишком реальна, чтобы он мог всерьёз обдумать слова отца, который, к тому же, сейчас раздражал его своим пьяным поведением. — Она любила тебя, — Чонвон сказал это как обвинение. — То, что с ней случилось, случилось из-за тебя. А потом ты просто ушёл. Отец печально взглянул на него. — Я пытался всё исправить. Очень долго я пытался всё исправить, но у меня ничего не вышло. Чонвон, я… я всё ещё люблю твою маму, но жить так дальше я не смог. Чонвон не знал, что сказать. Он даже не знал, можно ли верить его словам. — А сегодня ты как здесь оказался? — спросил он, чтобы сменить тему. — Ну, как видишь, я напился, — развёл руками отец. — Напился и на автомате сообщил водителю такси этот адрес. Можно сказать, ноги сами принесли меня сюда. Вопреки изначальному враждебному настрою, Чонвон улыбнулся — ситуация и вправду казалась ему забавной. — А ты где живёшь? — спросил отец. В его тоне Чонвону послышалась хорошо замаскированная тревога или, может быть, раскаяние. — У кого-то из друзей? Я даже этого не знаю. — Да, хреновый из тебя получился отец, — едко заметил Чонвон, но потом сказал: — Я живу у одного своего друга. У Джея, хотя вряд ли ты его помнишь. — Помню. «Великий Гэтсби», так мы с мамой его прозвали. И снова Чонвон невольно улыбнулся. Какое-то время они оба молчали, не зная, что сказать. Отец сидел ссутулившись, низко опустив голову, и Чонвону уже начало казаться, что он заснул, но вдруг он поднял голову и, внимательно и неожиданно трезво взглянув на Чонвона, сказал: — У тебя красные глаза. Я заметил это ещё в коридоре. Ты плакал? — Нет, что ты, — фыркнул Чонвон. — Я курил марихуану. Отец коротко, печально рассмеялся и кивнул каким-то своим мыслям, не став делиться ими с Чонвоном. Они просидели так ещё несколько минут. Потом Чонвон сказал, вставая: — Если тебе больше ничего не нужно, то я пойду. Отец кивнул, и Чонвон, бросив на его сгорбленную фигуру последний взгляд, вышел из комнаты. Он забрал сумку и куртку из своей спальни. Зачем-то проверил телефон, убедившись, что никто не звонил, и направился в прихожую. Он собирался уйти, не прощаясь. — Чонвон? — окликнул его отец, когда он уже обувался. — Что? — А ты? Почему ты был здесь, когда я пришёл? Чонвон остановился, глядя на себя в зеркало. Его глаза и вправду были всё ещё слишком красными, а лицо опухло. — Так вышло случайно, — ответил он. — Я приехал за ветровкой, но, пока искал её, у меня разболелась голова, я решил ненадолго прилечь и уснул. Надев кроссовки, он расчесал пальцами волосы и, ещё раз оглядев себя в зеркало, пришёл к выводу, что лучше он выглядеть сегодня всё равно не будет. — Ты уверен, что не хочешь остаться? — спросил отец, когда он уже открывал входную дверь. — Нет. Не хочу. Пока, пап, — крикнул он в ответ и быстро вышел в подъезд. На улице к тому времени заметно похолодало. Ветровка, которую он нёс в руке, казалась грязной, и обычно он ни за что не согласился бы надеть на себя вещь из корзины для белья, но было слишком холодно, и Чонвон не знал, куда идти дальше, и, чтобы не замёрзнуть окончательно, он накинул её поверх кофты. Внезапный телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Увидев имя Хисына на экране, Чонвон почувствовал себя школьником, пойманным за прогуливанием уроков. Он сделал глубокий вдох, набираясь смелости, и принял вызов. — Привет, Хисын. — Слава богу, ты взял трубку, — сказал тот с явным облегчением в голосе. — У тебя всё в порядке? Где ты сейчас? — Всё в порядке, — ответил Чонвон и осторожно спросил, уже, впрочем, догадываясь, каким будет ответ: — А почему ты спрашиваешь? — А ты сам-то как думаешь? — Хисын раздражённо вздохнул. — Зачем ты соврал Джею, что поехал ко мне? Чонвон зажмурился от стыда, не зная, что ответить. — Чонвон? — позвал его Хисын, и Чонвон заметил, как смягчился его голос. — Джей уже знает? — тихо спросил он. Ощущение смутной горечи накрыло его как тень. Его желание спрятаться, и ложь человеку, которого он любил до самозабвения, и теперь этот ночной разговор с Хисыном — всё это было как-то неправильно, словно он где-то сбился с пути. На мгновение ему вдруг показалось, что связь, возникшая между ними четверыми, ускользает и что он вот-вот упустит её — упустит лучшее, что оставалось в его жизни. — Нет, ещё не знает, — ответил Хисын, и в его голосе промелькнули нотки печали и нежности. — Он только что написал мне, что волнуется за тебя, и спросил, всё ли у нас хорошо. — Можешь ему не говорить, что я соврал? — произнёс Чонвон, обкусывая губы. — Могу. Если ты сейчас же приедешь ко мне, — сказал Хисын с наигранной строгостью. Приехать к Хисыну — Чонвон и сам удивился тому чувству облегчения, которое нахлынуло на него от этой мысли. Как будто он заблудился в тёмном лесу, а теперь увидел знакомый огонёк, который указывал путь назад. — Я приеду. Обязательно приеду.