Тринадцать причин пристрелить Веснински

«Вороны» о Миньярде знали ровно три вещи. Первое: в студенчестве он был не иначе как ебаным божеством во вратарском квадрате, легендой первого дивизиона, которую боялись едва ли не до мокрых щитков даже выпускники. Второе: он бросил всё это дерьмо на пике формы, послал скаутов Национальной сборной в пешее эротическое и ушёл работать на Главную Семью, заняв должность, которая формально звучала как «советник», а по факту — как «ликвидатор, у которого связаны руки вежливостью». Третье: у него за плечами была психушка по молодости, а с годами отсутствие лечения и специфика работы сделали из него человека, при виде которого даже у прожжённых головорезов клана Морияма начинало чесаться в затылке от иррационального «валим отсюда нахуй». И вот это чудо враждебной психиатрии прислал лично Ичиро Морияма. Временно. Пока Воронам ищут нового тренера, способного не сдохнуть от инфаркта в первый же месяц работы с Рико и компанией. Эндрю Миньярд понял, что он, блядь, слишком стар для всего этого дерьма, примерно через четыре секунды после того, как его начищенные до зеркального блеска «Оксфорды» ступили на паркет фойе спортивного комплекса «Воронов», который они называли «Гнездо». Где-то в глубине здания, там, где по плану должен быть главный корт, раздавались звуки, от которых у нормального человека волосы на жопе встали бы дыбом. Грохот, смачный хруст пластика и высокий, почти истеричный вскрик на грани ультразвука. Эндрю тяжело вздохнул. Стеклопакеты здесь были дорогие, японские, звукоизоляция — высший класс. Если этот грохот пробивался даже сюда, значит, там реально была мясорубка. Он вспомнил слова Ичиро про дзен. Какую-то муть про принятие реальности и внутренний покой, которую Морияма-старший любил ему транслировать, потягивая виски в своём кабинете в те редкие ночи, когда напиться и чем-то упороться им обоим казалось более интересным занятием, чем потрахаться. Эндрю честно попытался. Остановился посреди коридора, прикрыл глаза и начал считать. Раз. Визг, будто кому-то насаживают яйца на кол. Два. Звук чьей-то ломающейся дорогой клюшки. Три… Десять. Глухой удар тела о покрытие корта. Двадцать. В пизду. Он открыл глаза. Дзен — это вообще ни хера не его тема. Дзен хорош, когда пьёшь матчу и смотришь, как опадают лепестки сакуры. Дзен бесполезен, когда два привилегированных ублюдка, одному из которых ты обязан не дать сдохнуть раньше, чем уедешь отсюда обратно в Нью-Йорк, решают выяснить, у кого член длиннее, с применением холодного оружия. Не то чтобы ему было не поебать. По правде сказать, ему было поебать с высокой башни Эмпайр-стейт-билдинг. Хотят порезать друг друга в лапшу — флаг в руки, бинты в зубы. Но если Ичиро узнает, что его младшего братца выпотрошили на хрен, когда Эндрю уже переступил порог Гнезда, Морияма расстроится. А когда Ичиро Морияма расстраивается, у всех в радиусе пары соседних штатов начинается коллективная головная боль, судороги и желание срочно лечь в гроб, чтобы не отсвечивать. И расстояние в пятьсот с лишним километров от Нью-Йорка Эндрю не спасёт. Расстройство Ичиро имело мерзкое свойство настигать. Эндрю толкнул приоткрытую дверь на корт плечом. Картина маслом: младший Морияма, симпатичный говнюк с точной копией лица старшего брата (только глаза бегают как у загнанной псины, а не застыли вечным спокойствием удава), и рыжий парень, в котором Эндрю с трудом опознал новичка Натаниэля Веснински, катались по покрытию поля, сцепившись в позе отчаянно ненавидящих друг друга крабов. У Рико в руке был зажат скальпель — Миньярд даже разбираться не хотел, откуда тот его спиздил. У Веснински вместо скальпеля была его же голая ярость и сломанная в щепки клюшка, которой он пытался то ли проткнуть оппонента, то ли заняться с ним анальным сексом с использованием посторонних предметов без смазки. Эндрю не орал. Он вообще никогда не орал. Орать — это для учителей в государственной школе неблагополучного района и истеричек, у которых не хватает силёнок вдарить молча. Он просто сунул руку под пиджак от «Тома Форда», вытащил из наплечной кобуры тяжёлый «Зиг Зауэр» и, даже не целясь, трижды шмальнул в потолок. БАХ. БАХ. БАХ. Грохот в огромном замкнутом пространстве корта ударил по ушам звуком упавшей с высоты бетонной плиты. Наступила тишина. Такая глубокая и абсолютная, будто Эндрю выстрелом отключил не только звук, но и само время. Дерущиеся застыли, Рико так и остался с занесённым скальпелем, а Натаниэль — с обломком клюшки, упирающимся в горло Морияме. Оба смотрели на Эндрю затравленно, переводя взгляд с его непроницаемого, как жопа сфинкса, лица на пистолет, который он всё ещё держал стволом вверх. — Застыли, — рявкнул Миньярд. Не громко. Но так, что у Веснински дернулся кадык. Эндрю чувствовал, как чугунной плитой на затылок опускается мигрень. Концентрация идиотов на квадратный сантиметр в этом помещении зашкаливала за все мыслимые пределы. — А теперь медленно разжали свои потные пальчики, подняли задницы с пола и объяснили мне, какого хера вы здесь устроили? Цирк уродцев ебаный. Только коротко, по делу, и без этого вашего драматического соплежуйства. У меня от него изжога. Рико опомнился первым. Даром что ли он вырос с фамилией Морияма. Скальпель исчез куда-то в рукав спортивной куртки, движения стали плавными, лицо из перекошенной яростью маски вернулось в режим «идеальный спортсмен». Он выпрямился, поправил воротник и окинул Эндрю быстрым, оценивающим взглядом. В этом взгляде читалось: «Брат прислал его лично? Пиздец подкрался незаметно». — Добро пожаловать в «Гнездо», тренер, — голос Рико звучал ровно, почти гостеприимно. Почти. Словно он и не пытался пару секунд назад провести показательную трепанацию черепа своему нападающему. Эндрю не ответил на приветствие, медленно подходя ближе. Он смотрел на Рико и снова отмечал пугающее сходство с Ичиро. Та же осанка, те же черты лица, тот же взгляд. Только у старшего в этих глазах плескалась тысячелетняя скука дракона, а у младшего — лихорадочный блеск человека, которому каждый день приходится доказывать, что он не ошибка природы, а великий король экси. Правила Семьи Морияма запрещали младшим сыновьям, членам Второй семьи, искать встречи со старшими. Старшие могли снизойти до младших, но Ичиро никогда не снисходил. Родственные чувства были для него таким же абстрактным и чуждым понятием, как квантовая физика. Рико существовал в вакууме, которым управлял железной рукой, зная, что где-то там, в Нью-Йорке, есть бог, которому на него насрать. — Клюшки, — выплюнул Веснински, вставая и сверкая своими невозможными синими глазищами. На скуле у него наливался сочный фингал. — Мы не поделили клюшки. Рико дёрнул уголком губ в улыбке, которая могла означать что угодно — от признания правоты новичка до обещания задушить его во сне этой самой клюшкой. — Идеальный строй на поле требует идеального порядка в инвентаре в том числе, тренер, — пояснил Морияма. — Веснински взял клюшку с моей личной полки. У него есть своя. — Она была треснута! — огрызнулся Натаниэль. — А мне нужно было тренировать удар! Ты бы всё равно её выкинул. — Кто ж виноват, что ты её уже сломал? Тебе нужно тренировать не подачу, а манеры, щенок, — в тоне Рико зазвенел металл. Эндрю поднял руку. Один жест — и оба заткнулись. В висках у Миньярда вовсю пульсировала боль. — Мне глубоко насрать, кто у кого спиздил палку и кто кому подрочить хотел, — произнёс он медленно, глядя куда-то в пространство над их головами. — Правило номер раз на время моего, сука, временного пребывания в этом гадюшнике: без убийств. Без сильного членовредительства, ведущего к госпитализации и медпункту. Без моей лишней головной боли. Либо пиздите друг друга так, чтобы я был не в курсе, либо не делаете этого вообще. Сейчас вы оба, — он перевёл ленивый взгляд с одного на другого, — приведёте свои туши обратно в товарный вид. У Веснински чтобы через десять минут кровь с лица была смыта и к синяку приложен лёд. Морияма чтобы вернулся из образа уличного маргинала обратно в образ капитана команды. Через полчаса общая тренировка. Если я увижу ещё хоть один косой взгляд или порезанный шнурок, я позвоню Ичиро и скажу, что здесь нужна какая-нибудь бригада гребучих экзорцистов или ещё кого-то в зависимости от полёта моей фантазии, меня не сильно парит. А после этого, поверьте, вам захочется обнять свои клюшки и заплакать. Он развернулся и пошёл прочь, слыша за спиной, как Рико с Натаниэлем продолжают переругиваться пока идут к раздевалке. Миньярд искренне захотел, чтобы оба поскользнулись на мокром кафеле общей душевой и расшибли свои пустые головы к чертям собачьим. *** Вороны были хороши. Этого у них не отнять. Рико гонял их как сибирских зэков на лесоповале, и техника у каждого была вылизана до зеркального блеска. Движения отточены, пасы выверены, удары — смертоносны. Но Веснински… Эндрю смотрел на это рыжее недоразумение и чувствовал, как во рту появляется привкус разочарования пополам со скукой. Амбиций — на миллиард. Потенциал — есть, спрятан где-то глубоко под слоем неуклюжести и спешки. Скорость — неплохая для дворовой собаки. Но общий уровень — посредственное позорище. Его бы понатаскать год-два в нормальной команде, а не в милпортских «Динго», откуда его и выловили, но здесь, в мясорубке «Воронов», где либо ты идеален, либо ты труп, его сожрут и косточки выплюнут. Помучив глаза этим зрелищем ещё минут пятнадцать, Эндрю молча ушёл в тренерскую. Скинул дорогой костюм на стул, по привычке проверил кобуру и расстегнул сумку с вещами. Переоделся в чёрную облегающую майку и широкие спортивные штаны. В углу пустой части трибун, загороженный креслами от посторонних глаз, он сделал быструю разминку. Мышцы приятно заныли, напоминая о ежедневных часах в качалке. Работа на Морияма не подразумевала ожирения и отдышки. Если быть до конца честным — а Эндрю редко бывал до конца честным даже с самим собой — Миньярд не совсем бросил сраное экси, просто не афишировал. Ушёл из профессионального спорта и ни за что бы не вернулся в эту клоаку — это да. Но в отсутствие таблеток, которые он перестал жрать ещё в универе, эта ловля мяча перед квадратом неплохо так разгружала голову. Он уже несколько лет прилетал в Западную Вирджинию примерно раз в неделю в свой выходной и неофициально встречался с Рико Мориямой, чтобы нападающий несколько часов просто херачил по воротам. Для Мориямы — дополнительная тренировка, для самого Эндрю — заветная пустота в голове хотя бы на какое-то время. После ухода из «Лисов» и до совершеннолетия Рико он делал то же самое с ребятами постарше из других команд первого дивизиона. Он вышел на корт с массивной вратарской клюшкой, позаимствованной у кого-то из вратарей, после конца четырёхчасовой выматывающей тренировки. Команда как раз собирала инвентарь. Все замерли. Тренеры не играют. Это аксиома. Особенно в таком возрасте после перерыва в двенадцать лет. Но многие — и Эндрю это чувствовал кожей — задержали взгляд на его фигуре. Миньярд, благодаря не только качалке, но и, можно сказать, активной работе, был в лучшей физической форме, чем добрая половина этих сопливых мальчишек и девчонок. — Веснински, — голос разрезал тишину корта как острый нож нож мягкое масло. Рыжий вздрогнул. В его глазах мелькнуло что-то странное — страх, перемешанный с узнаванием — теперь, когда адреналин от драки уже точно спал, Веснински его узнал. Эндрю привык к такому взгляду. — Будешь бить мне по воротам, пока не забьёшь, — сказал он ровно, занимая место в квадрате. — Или пока руки не отвалятся нахер. Мне без разницы. Начал. — Тренер… — начал было Натаниэль, и в его голосе прорезалась та самая упрямая нота, которая, видимо, и бесила Рико до белого каления. — Это… В вашем возрасте после такого перерыва это опасно. Я могу травмировать вас. Или вы… — Ты можешь травмировать меня? — перебил Эндрю с таким искренним безразличием, что это прозвучало как самое жестокое оскорбление. — В твоих влажных снах, Веснински. Ты даже с места сдвинуться без тупой ошибки не можешь, какое уж там «травмировать». Бери клюшку. Или вылетишь из команды к чертям собачьим за херовую технику — меня мало ебёт, что раньше ты был защитником, а не нападающим. У нас тут не детский сад для подающих надежды. Ты либо играешь, либо идешь на хуй. Веснински заколебался. Эндрю видел, как в нём борются нежелание навредить ему и дикий, животный страх быть вышвырнутым из единственного места, которое он, видимо, считал своим. Желание доказать, что он достоин быть здесь. Что Рико притащил его не зря. Желание коснуться легенды хотя бы через полёт мяча. Второе победило. Он взял клюшку. *** Время перевалило за полночь. На корте горел только аварийный свет, отбрасывая резкие, уродливые тени. Вороны, которые должны были давно разойтись по комнатам и зализывать раны, сидели на трибунах. Молча. Даже Рико не ушёл. Они смотрели не на Веснински, который уже едва держался на ногах, а на Эндрю. Анализировали. Пытались понять систему. А системы не было. Миньярд играл по наитию, по звериному чутью, которое с годами только обострилось. Он двигался так, будто мяч сам летел в его клюшку. Ни одного лишнего движения. Полное отсутствие страха. Абсолютный, вымораживающий пофигизм. Он был непробиваем. Руки Натаниэля дрожали. Клюшка в очередной раз с глухим стуком упала на пол. Он попытался поднять её и не смог — пальцы свело судорогой. Пот заливал глаза. Но он всё равно не сдавался. Рико на трибуне сжал челюсти в раздражении. Упрямый рыжий говнюк загнал бы себя до обморока, а потом ещё и пополз бы за мячом без сознания. А Миньярду было хоть бы хны — он мог стоять в этой стойке до утра, отражая удары, как китайская стена для шариков для пинг-понга. Морияме нужен был нападающий, а не мешок с дерьмом, который не сможет держать клюшку на утренней тренировке. — コーチ、来月の試合についてあなたと話し合わなければならないことがあります。(Тренер, мне нужно кое-что обсудить с вами о игре в следующем месяце), — крикнул Рико, поднимаясь. Язык он выбрал намеренно. Он знал, что Эндрю поймёт. И он знал, что остальная команда — нет. На всякий случай. Миньярд перевёл взгляд на трибуну. В глазах — ни искры интереса. Он молча кивнул. Морияма давал повод закончить это представление без последствий в виде игрока с переутомлением в медпункте. Потом посмотрел на Веснински, который едва стоял, пошатываясь, и с ненавистью смотрел на ворота. — На сегодня всё, — бросил Эндрю. — Иди спать, Веснински. Ты похож на оживший труп. Натаниэль хотел что-то возразить, но Эндрю уже шёл к выходу вслед за Рико, и его широкая спина в чёрной майке была красноречивее любых слов. Слушать он больше ничего сегодня не желал. *** Единственный во всём грёбаном мире человек, имевший наглость звонить Эндрю Миньярду посреди ночи, да ещё и по видеосвязи, был Ичиро Морияма. И то, только потому, что Эндрю сам когда-то, в порыве непонятно какого хера, забыл отключить уведомления на его контакте. Или не забыл, а просто не отключил. Сейчас уже неважно. Экран телефона засветился мерзким синим светом, высвечивая имя звонящего и его же фотографию — Ичиро в дорогом костюме, с бокалом виски и с таким выражением лица, будто он только что приказал кого-то закопать и остался крайне доволен логистикой процесса. Эндрю, лежавший на кровати в одних пижамных штанах и с мокрыми после душа волосами, лениво провёл пальцем по экрану. На той стороне возник Морияма-старший. Сидел в своём кабинете в Нью-Йорке, на фоне книжных полок с какими-то древними фолиантами, которые нужно было выкинуть, ибо Ичиро уже давно всё по десять раз перечитал и мог цитировать на память, но они, видите ли, «создавали атмосферу». Он сидел без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Ворот расстёгнут на две пуговицы. Видимо, тоже день был тот ещё. — Ну и как тебе в этом гадюшнике? — спросил Ичиро вместо приветствия. Голос — ровный, с ленцой, как у сытого хищника. Эндрю даже не пошевелился. Так и остался лежать, глядя в потолок и держа телефон над лицом. — Ты прислал меня присмотреть за детсадом с клюшками, а не за филиалом ебучего Колизея, Морияма. Это называется наебалово, — начал он в своей привычной матерно-саркастической манере. На лице собеседника было большими буквами написано непонимание. Эндрю продолжил. — Эти твои сомнительно дрессированные пудели устроили почти что гладиаторские бои прямо на корте. В первые же минуты моего пребывания. Со скальпелем. А, да. Младший твой, кстати, скальпель где-то раздобыл. Настоящий. Острый. Я, блядь, трижды шмальнул, чтобы они перестали пытаться выпотрошить друг друга. — Попал? — поинтересовался Ичиро с тенью усмешки. — В потолок? Попал. В бошки этим придуркам? Едва удержался. Ты должен мной гордиться, я проявляю просто чудеса ебаной выдержки и самоконтроля. — Горжусь, честно. А новенький? Эндрю фыркнул. — Новенький — припизднутый на всю голову. Не знаю, что там в нём такого невероятного увидел твой брат, что готов это терпеть. Амбиций — вагон и маленькая тележка, гонора — ещё больше. Техника — посредственная. Скорость — ну, окей, бегает он неплохо, этого не отнять. Но в целом — сырой как говно мамонта. Ему бы годик в нормальной команде, с нормальным тренером, который не пытается его морально сломать об колено. Но он здесь, так что… — Эндрю сделал неопределённый жест свободной рукой и не стал заканчивать фразу. И так всё было понятно. — Твой брат-то в принципе парень неплохой. Хотя пытается казаться хуже, чем на самом деле. Привычка у вас, Мориям, такая — строить из себя исчадий ада… — Не надо о нём, — перебил Ичиро. Голос стал на тон холоднее. — Мне неинтересно. Жив, держит клюшку, не позорит фамилию — и всё, хватит. Эндрю замолчал. Он знал про эту херь. Знал, что тема младшего брата для Ичиро — табу. Не потому, что он его ненавидел. А потому, что ему было на него насрать. И это «насрать» было каким-то слишком демонстративным, почти ритуальным. Правила Семьи. Традиции. Херня, в общем, полная. В любом случае, семейные мутки Морияма были где-то в последних номерах кандидатов на включение в список вещей, на которые Миньярду было не поебать. Да и сам список состоял примерно из двух с половиной пунктов. Ичиро что-то начал отвечать, даже задал какой-то вопрос по поводу тренировки, но вдруг осёкся на полуслове. Его взгляд скользнул по изображению Эндрю на экране. — …ты весь мокрый, — заметил Морияма, и это прозвучало неожиданно. Не как продолжение разговора, а как отдельная мысль, которая просто влезла ему в голову и потребовала немедленного выхода. У Ичиро была такая заёбная привычка — перескакивать с темы на тему, будто его мозг был перегруженным браузером, в котором открыто штук сто сорок вкладок одновременно, и пользователь хаотично метался между ними, пытаясь найти нужную. В бизнесе это здорово сбивало с толку тех, с кем он имел дело. Эндрю давно подозревал, что это какая-то хуйня по типу СДВГ или демонстрация того, что Ичиро срёт на условности общения так же, как на младших братьев, но уже просто привык и забил хер. С Мориямой-старшим либо принимаешь его таким, какой он есть, либо идёшь лесом. — Принимал душ, — пояснил Эндрю лениво. — После тренировки. Встал в а-ля спарринг с новичком. Хотя больше, наверное, было похоже на издевательство над беспомощным ребёнком. — Что-что? — брови Ичиро поползли вверх. В его голосе прорезалось неподдельное удивление, что само по себе было редкостью. Миньярд знал, что значил этот тон. Да начнётся сольная прожарка от Ичиро Мориямы. — Я не ослышался? Эндрю Джозеф Миньярд, который уже хер знает сколько лет назад заявлял с пеной у рта, что скорее отсосёт ослу, чем ещё хоть раз в жизни будет иметь дело с профессиональным спортом, играл в экси? — Я не играл в экси, — Эндрю поморщился. — Я встал в ворота и отрабатывал с новичком удары. Вспомнил молодость. Это даже игрой назвать нельзя было. Это другое. — Это то же самое, Миньярд. — Это другое, блядь, — Эндрю закатил глаза, пытаясь, видимо, увидеть собственный мозг. — Морияма, заебал. Отключаюсь. — Нет-нет, ты не можешь не дать мне оправиться от такой новости, — Ичиро откинулся в кресле, и в его глазах заплясали весёлые искры. — Я сейчас даже не принимаю во внимание твои периодические рандеву с клюшкой и моим братом для успокоения нервов, хотя это тоже заслуживает отдельного разговора. Но серьёзно? Ты играл? С новичком? Которого, по твоим же словам, терпеть не можешь? — Я сказал, что он припизднутый, а не что я его терпеть не могу. Разницу чувствуешь? — Чувствую. — Вот и молодец. И вообще, это была разовая акция. Он не мог забить, я не мог смотреть на это позорище. Пришлось показать, как выглядят нормальные ворота. В педагогических целях. — В педагогических целях, — повторил Ичиро с явным скепсисом. — Сука, как вы мне все дороги. Особенно ты со своим ущербным чувством юмора, — выдохнул Эндрю, прикрывая глаза. Ичиро и Эндрю были кем-то вроде друзей с привилегиями. Ну, как друзей? Дружить-то они не дружили никогда — для дружбы нужно что-то большее, чем взаимное отсутствие желания перегрызть друг другу глотки. Просто сильно не конфликтовали, уважали личные границы (насколько это вообще возможно, когда работаешь на якудза) и частенько трахались. Просто потому что могли себе позволить. Просто потому что это было удобно. Просто потому что Ичиро понимал правила Эндрю насчёт прикосновений, а Эндрю понимал правила Ичиро насчёт неразглашения. Идиллия, мать её. Ичиро перевёл взгляд на экран, и его лицо неуловимо изменилось. Стало более… сосредоточенным. Голодным. — Покажи, как ты лежишь, — сказал он тихо. — Телефон ниже опусти. Эндрю хмыкнул, но подчинился. Он знал этот тон. Знал, что сейчас начнётся. И ему было, в общем-то, всё равно. Секс с Ичиро был… приемлемым. Морияма-старший никогда не давил, никогда не требовал больше, чем Эндрю готов был дать. Миньярд отложил телефон, пристроил его на тумбочку так, чтобы камера захватывала кровать, и медленно стянул штаны. Движения ленивые, скучающие почти. Но тело реагировало — привычка, выработанная годами. Он снова лёг, позволяя Ичиро рассматривать себя через экран. Ладонь легла на полувозбуждённую плоть. — Сожми сильнее. Да, так. А теперь двигай. Медленно. Эндрю закатил глаза, но из горла вырвался первый тихий стон. Он ненавидел эту часть — быть на виду, быть уязвимым. Но с Ичиро это было… терпимо. Потому что Морияма никогда не использовал эту уязвимость против него. По крайней мере, пока. Они как раз дошли до того момента, когда дыхание Эндрю стало сбиваться, когда тишину ночи разорвал грохот. Возбуждение ушло мгновенно, будто его и не было. Из соседней комнаты. Комнаты Рико, так как в Чёрном крыле жили сейчас только они двое. Эндрю замер. Рука на члене остановилась. Ичиро на экране тоже застыл, нахмурившись. Грохот повторился. Глухой удар. Крик. Высокий, злой голос Веснински. Снова удар. Рычание Рико. — Блядь, — выдохнул Эндрю. Это прозвучало обречённо. Как приговор. Он молча поднялся с кровати. Натянул пижамные штаны обратно, даже не удосужившись завязать шнурок. Ичиро на экране мгновенно распознал выражение его лица. Это было то самое лицо — лицо человека, который досчитал до десяти, до двадцати, до ста, понял, что дзен всё ещё хуйня и абсолютно не его тема, и теперь снова пойдёт решать вопросы так, как привык. — Миньярд, — предостерегающе произнёс Морияма-старший, и его голос прозвучал жёстко. — Только попробуй их… — Я только попробую, Морияма, — перебил его Эндрю, беря телефон в руку. — Только попробую, ничего больше, не ссы. У меня на сегодня были планы, и в них не входило разнимать двух недоношенных хорьков. — Эндрю. — Спокойной ночи, Ичиро. Он сбросил звонок, не дожидаясь ответа. Потом сунул ноги в стоящие у кровати кроссовки, даже не завязывая шнурки, и вышел в коридор. В кармане пижамных штанов привычно оттягивал ткань пистолет. На всякий случай. С этими двумя случай может быть реально всякий, гадать не хотелось. Дверь в комнату Рико была приоткрыта. Оттуда пробивался свет и звуки борьбы. Эндрю толкнул дверь плечом и зашёл внутрь. Картина маслом, версия два-ноль. Рико, в одних спортивных шортах и с растрёпанными после сна волосами, прижимал Веснински лицом к полу, заломив ему руку за спину. Натаниэль, в футболке и мятых штанах, извивался как уж на сковородке, пытаясь сбросить с себя капитана. Вокруг были разбросаны какие-то бумаги, сбитое постельное бельё и опрокинутый стул. Видимо, именно его падение Эндрю и услышал как первый грохот. — Да вы, блядь, издеваетесь, — произнёс Миньярд. Его голос прозвучал ровно. Почти скучающе. Но в нём было что-то такое, от чего оба дерущихся мгновенно замерли. Рико ослабил хватку. Веснински перестал дёргаться. Оба уставились на тренера, который стоял в дверях босиком, в одних пижамных штанах, с мокрыми волосами и с таким выражением лица, будто прикидывал, сколько ему дадут за двойное убийство с особой жестокостью и можно ли будет списать это на самооборону и состояние аффекта. Эндрю сделал глубокий вдох. Выдохнул. Потёр переносицу. — Так, — сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Мы все сию же секунду идём курить и вправлять вам мозги. Иначе вы точно не дадите мне поспать. А я хочу спать. Очень. И не дай бог я сейчас услышу от кого-то из вас хотя бы тень возражения. Я за себя не отвечаю. Рико медленно отпустил Веснински и поднялся на ноги. Вид у него был… необычный. Обычно собранный, идеальный, с безупречной осанкой, сейчас младший Морияма выглядел как человек, которого только что вырвали из глубокого сна и заставили драться. Волосы торчали в разные стороны, в глазах — мутная пелена непонимания. Он явно пытался проснуться окончательно, но получалось плохо. Натаниэль тоже встал, потирая вывернутую руку. На скуле у него уже наливался свежий синяк — видимо, Рико, несмотря на сонное состояние, всё равно сумел нехило приложить его об пол лицом. В глазах Веснински горела всё та же упрямая, бешеная злость. Но приказ тренера он выполнил — молча пошёл к двери. Они втроём вышли на улицу через боковой выход из общежития. Ночной воздух Западной Вирджинии был прохладным. Где-то вдалеке стрекотали цикады. Эндрю остановился у стены, достал из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку. Он молча вытащил одну сигарету, протянул Рико. Младший Морияма взял без слов — привычка, выработанная за годы их тайных тренировок. Курил Рико редко, но метко. Только когда нервы были на пределе. Эндрю поджёг ему, потом закурил сам. Глубоко затянулся, чувствуя, как горячий дым обжигает лёгкие. Немного отпустило. Натаниэль, который от сигареты решительно отказался, просто стоял рядом и дышал никотином. Молчал. Смотрел то на тренера, то на капитана. В его глазах всё ещё плескалась обида пополам с непониманием. Эндрю сделал ещё одну затяжку. Выдохнул дым в ночное небо. Потом перевёл взгляд на обоих. — Вы хоть немного представляете, насколько вы оба меня уже заебали? — начал он ровно. — А я здесь нахожусь меньше суток. Меньше блядских суток. Не нашли другого времени письками помериться? Я старый человек, как вы все любите мне напоминать при любом удобном и неудобном случае. Дайте поспать, уроды. Что, сука, опять не так? Рико прикрыл глаза, потёр переносицу и сделал неопределённый жест рукой с зажатой сигаретой. Он явно пытался придумать не матерный эпитет для описания Натаниэля, что само по себе было задачей со звёздочкой, но сонный мозг подводил. — Этот… — он запнулся, поморщился, — …этот Веснински вломился в мою комнату посреди ночи. И начал что-то орать про то, что я забрал у него какую-то, прости господи, возможность. Эндрю перевёл взгляд на Натаниэля. Тот стоял, набычившись, и смотрел в землю. — Какую, нахуй, возможность? — уточнил Миньярд. — Я тоже не совсем понял, — Рико сделал затяжку, выпустил дым через нос. — Видимо, возможность пролежать полсезона в больничке с переломанными руками. Или возможность быть выпертым из команды за профнепригодность. Тут уж я теряюсь в догадках, что ему больше светило. Потому что если бы я не остановил тренировку, он бы загнал себя до обморока. А потом бы ещё и на утреннюю тренировку приполз, и там бы уже окончательно добил. Я как капитан не могу этого допустить. Мне нужен работающий нападающий, а не инвалид с амбициями. — Заебись, видимо, в этом вопросе мы с тобой солидарны, Морияма, — Эндрю криво усмехнулся. — Давай бахнем за это дело по сто грамм, и вы разойдётесь нахуй по своим комнатам до утра. — Да как ты не понимаешь! — взорвался вдруг Натаниэль, делая шаг к Рико. Его голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Ещё немного, и я бы… — И ты бы что, Веснински? — перебил его Эндрю скучающе. Он даже не пошевелился. Просто стоял, курил и смотрел на новичка с выражением безграничной усталости. — Забил мне? Натаниэль осёкся. — Знаешь, — продолжил Миньярд тем же ровным, почти ленивым тоном, — у лучших нападающих первого дивизиона это редко получалось в своё время. А тут ты. Никто из ниоткуда. С посредственной техникой. Но зато с амбициями размером с океан и горой гонора, которую надо бы поуменьшить. Решил, что сможешь сделать за несколько часов то, что не могли сделать профи, которые пахали годами? Приехал из своего ебучего Милпорта где-то на краю географии и сразу самый охуенный? Не-а. Так не бывает. Веснински сжал челюсти. Молчал. Но взгляд всё ещё горел. — Потенциал, который, не спорю, у тебя есть — это не равно понятию успех, — Эндрю стряхнул пепел на землю. — Это дай бог процентов десять от него. Для успеха нужно ебашить. Каждый день. Годами. Без перерывов и без истерик. Но меру нужно знать всем и всегда. Если бы Рико не остановил своевременно этот балаган, ты бы ёбнулся в обморок прямо на корте. Так что тебе бы ещё его поблагодарить, а не врываться к нему посреди ночи со скандалом как обиженная девственница. Натаниэль дёрнулся, будто хотел возразить, но Эндрю не дал. — Рико — капитан команды не только потому, что он Морияма, хотя и это сыграло немаленькую роль, не отрицаю, — продолжил Миньярд, глядя прямо в глаза новичку. — Да, он блядский псих и садист, особенно когда дело доходит до вашего треклятого экси, будь оно неладно. Но он знает, как сделать так, чтобы было лучше для команды. Как сделать так, чтобы вы все не обосрались на матче. И если он, как капитан, решил, что с тебя хватит, а я, как тренер, со своей стороны его решение никак не оспорил, значит, с тебя реально хватит. Он замолчал. Сделал последнюю затяжку, бросил окурок на землю и затушил его кроссовкой. — Или ты собрался спорить с капитаном и тренером одновременно? — спросил Эндрю тихо. — Я задал вопрос, Веснински. Не риторический. Не слышу ответа. Пауза. Долгая. Напряжённая. — Нет, тренер, — выдавил наконец Натаниэль. Голос глухой, недовольный. Но сломленный. Видимо, допёрло наконец, что вёл себя как утырок. Уже не зря распинался. — Класс, — Эндрю растянул губы в подобии улыбки. — Я просто в полном восторге от нашего смол-тока. А теперь оба — спать. Утром тренировка. Если я услышу ещё хоть один шорох из ваших комнат до подъёма, клянусь богом, я запру вас в одном помещении и заставлю держаться за руки и целоваться, пока вы не научитесь вести себя как цивилизованные люди. Всё ясно? Рико молча кивнул, затушил свою сигарету и, не глядя на Веснински, направился обратно в здание. Натаниэль постоял ещё пару секунд, сверля Эндрю взглядом, в котором смешались обида, злость и что-то ещё — что-то похожее на уважение пополам с разочарованием. Потом тоже развернулся и ушёл. Эндрю остался на улице один. Ночной воздух холодил голую грудь. Он достал из пачки ещё одну сигарету, закурил и посмотрел на звёзды. «Экси — чуть менее тоскливая херня, чем просто жизнь, — подумал он. — Но вы, сука, умудряетесь сделать тоскливым даже его».