Не стреляйте в белых цапель

Птица в руках трепещет, звенит —

Зовет туда, где нет ни зги.

Что дам тебе, птаха?

Я — там остался: где солнце — напалм;

Где реки — густая кровь;

Где шрамы въелись навек в кожу.

Чего ты хочешь?

Держу — а ты бьешься крылом о ладонь,

О струпья, металл…

Если б жить —

Я б твое горе испил до дна,

Захлебнувшись черной смолой.

Но в горле — ком;

Не проглотить.

Я старался:

Бил кулаки о камни — в кровь;

Рвал грудь — клочьями мяса;

Топтал осколки — но они впились;

Пронзили насквозь.

Крови не осталось.

Моей — не было.

Чужая — густая, липкая.

Смрад…

Глотал водку — чтобы не сдохнуть;

Терзал себя — чтобы чувствовать.

Чего ждешь, птаха?

Обогрею руками —

Пропитанными порохом, свинцом;

Истерзанными гулом канонад;

Весь в крови. Не моей. Не твоей.

Трепещешь…

Не посмею сжать сильнее —

Ты — последний оплот.

Но отпустить — не могу.

***

Март 1969 года

             Дельта не знала сухой земли. Грязь — жижа, теплая и плотная, как парное молоко, — обволакивала все без остатка. Рисовые чеки, прорезанные каналами, сливались в одно сплошное, зыбучее болото под низким небом, нависшим оранжево-красным пологом над головой. Стоял удушливый запах тлена. Грязь липла к коже, забивалась под ногти, просачивалась сквозь ткань, принося липкий холод, въедавшийся глубже костей. Воздух висел тяжело, пропитанный сладковато-гнилостным духом разложения, перебиваемый химической вонью дефолиантов и вездесущим кислым смрадом человеческих испражнений. Эта смесь въедалась в ноздри, ложилась жирный пленкой на язык, становилась частью каждого вдоха. Не выветрить — въелось под завязку. По берегам мангровые заросли смыкались в глухую стену; скрюченные, черные корни торчали из воды. Тишина не была ожиданием, а гнетом, прерываемым лишь чавканьем сапог, редким всплеском рыбы или далеким, приглушенным гулом вертушки. Ад? У него лица разные. Вот это — лицо утопленника: медленное, вязкое, изматывающее душу до последней капли.       Рота Леви ползла цепью по пояс в воде вдоль канала. Лодки PBR застряли километром назад — завал из гнилых деревьев и ржавых рыбацких сетей. Теперь они были пехотой. Буквально. Пехотой по горло в дерьме. Солдаты шли вперед, выдирая ноги из цепкого ила; винтовки наготове, стволы торчали вверх, словно острые пики. Глаза, красные от вечной влаги и недосыпа, сканировали неподвижную стену мангров, выискивая хоть тень движения, что-то живое среди мертвецов, тащащих свою душу вперед сквозь эту трясину. Только вперед. Кирштайн шагал за Леви. Его былая широкая улыбка и задор в глазах сменились бледной маской, накрывшей лицо. Белое полотно вместо глаз, носа, рта. Его пальцы впились в шейку M-16, костяшки побелели даже сквозь засохшую грязь. Он смотрел не на берег, а куда-то внутрь себя, в ту пустоту, разверзшуюся после столовой и росшую с каждым днем. Шел механически, вытаскивая ботинки из трясины и ставя их вперед, как заводная кукла с лопнувшей пружиной. Каждый его шаг громким хлюпом отдавался в уши Леви эхом собственной усталости, тяжелой как свинец в сапогах. Спрингер, чуть поодаль, шел и кусал губу до крови. Глаза метались от одного подозрительного корня к другому, видя врага в каждой тени. Каску то и дело поправлял, сбитую лиманами — спутанными, как волосы мертвеца, цеплявшимися за все.       — Интервал, Спрингер! — рявкнул Бозард хриплым шепотом, не оборачиваясь. Сержант, как скала, шел в голове дозора, его коренастая фигура казалась вырубленной из дуба, нечувствительной к этой вездесущей сырости и страху, витавшему в воздухе. Но Леви знал: только все они были смертны — жизнь не ведет подсчет твоих выдержек. Она просто бьет и оканчивает твое существованием одним выстрелом — а там уже плевать на прямую спину и тяжелый шаг. — Не жмись, как салага на первом увольнении. Чарли кучковаться любят. Расстояние держи!       Спрингер дернулся, будто током пронзило, отшатнулся глубже в коричневую жижу. Кивнул молча, смотря, как влага пропитывала его ботинки. Кроваво-красная. Язык, казалось, прилип к небу — не вымолвить теперь ни слова. Или проглотил его с концами от страха. Леви краем глаза видел его шаткую походку, отрешенные глаза. Апатия — норма здесь такая же рутинная, как чистка оружия. Человеческая рутина? Они уже не были людьми — так себе, мясо и кости, обреченные на убой.       Этот Спрингер… он балансировал на лезвии ножа. Завал направо — трибунал и расстрел за панику. Завал налево — пуля в лоб от невидимого снайпера. Зеленый еще, не до конца обстрелянный. Любой патруль мог стать для него последним. Не столько от пули «духа», сколько от собственных, расшатанных нервов, готовых лопнуть, как натянутые тросы. Психика медленно крошилась — скоро от человека ничего не останется.       Взвод остановился резко, у развалин хижин — глина да тростник. Половина стен обвалилась, крыша провалилась внутрь. Стандартная развалина, как тысячи других. Не жилье вовсе. Кругом кишели крысы да скользили скорпионы. Бозард жестом послал двоих проверить. Солдаты, шлепая по воде, осторожно заглянули внутрь, стволами тыча в груду хлама. Один — рядовой Пирси, с лицом, сплошь покрытым прыщами и угрями, — вдруг резко отпрянул, чуть не грохнувшись в воду.       — Сержант! Тут… кто-то!       Напряжение, густое, как ил, сдавило глотку каждому. Пальцы легли на спусковые скобы. Бозард молча двинулся вперед, отпихнув рядового в сторону. Леви подошел следом, щелкнув предохранителем. В углу, под обломками провалившейся крыши, сидел старик. Старый, сморщенный, повидавший на своем веку слишком много. Кожа — желтый пергамент, туго обтягивающий череп. Глаза мутные, почти слепые. Не шевелился. Ни страха, ни интереса — полная отрешенность. На коленях он держал куклу, грубо сбитую из бамбука и тряпок, глаза — две угольные точки. Старик что-то беззвучно бормотал беззубым ртом, гладя куклу по голове костлявой, трясущейся рукой. Запах от него — вонь затхлости и немощи.       — Сэнди? — Бозард рубанул на ломаном вьетнамском. — Видел кого?       Старик не ответил. Даже не повернул головы на звук. Его мир — кукла и бесконечное бормотание. Ничего более. Бозард сквозь зубы выругался, плюнул в коричную воду у своих ног. Ни зацепки. Ни черта полезного вокруг.       — Ганджин. Старый ганджин, — процедил он, и в голосе было что-то среднее между злостью и досадой. Бесполезный. — Ни хрена не слышит, не видит. Оставляем. Пожрать ему киньте!       Леви молча кивнул, проводя ладонью по стволу винтовки, смахивая налипшую жижу — слишком много грязи везде. Слишком много пролитой крови вокруг. Угрозы ноль. Просто еще один осколок сломанной жизни, брошенный в болоте доживать последние дни. Солдаты, облегченно выдохнув, отвернулись. Только Кирштайн застыл, уставившись на старика. Его обычно пустой, остекленевший взгляд вдруг заострился, стал болезненно-пронзительным. Он смотрел не на старика, а сквозь него, словно видел в нем что-то свое, притаившееся в той же пустоте. Рука дрогнула на прикладе, палец непроизвольно сквозную ближе к спуску. Леви резко ткнул его локтем в плечо.       — Шевелись, Кирштайн! Не залипай. Не на того смотришь.       Кирштайн вздрогнул, будто очнулся от пелены перед глазами. Весь затрясся, как осиновый лист на ветру — ростом удался, только тело все сжалось в комок от страха. Глаза потухли вновь. Молча развернулся, поплелся дальше по воде — одна сгорбленная спина и шатающиеся ноги. Беззубое бормотание старика смешалось с чавканьем уходящих ботинок. Еще одна деталь в сломанном механизме, который уже скрипит годами и вот-вот развалится. Очередная точка. Очередная хижина. И вездесущая смерть за спиной, дышащая в затылок горячим, гнилостным дыханием.       День тянулся бесконечно. Вода. Грязь. Непроходимые мангровые дебри. Напряжение тисками сдавливало виски. Радист Джозеф хрипел в микрофон, докладывая на КП — «Ястребу». Ответы приходили лаконичные, металлические, безжизненно сухие: «Понял, Коршун-1. Двигайтесь к точке Чарли». Просто очередная лужа на изодранной карте. Леви чувствовал, как усталость въедается в кости глубже, чем эта проклятая грязь, высасывая последние силы. Каждый шаг требовал волевого усилия — переселить тело, отогнать мысли. Ил цеплялся, лианы хлестали по лицу, снаряжение тянуло ко дну. Не солдаты они тут. Грязные, измотанные твари болотные, обреченные ползать в этой воде, пока пуля или мина не развяжут наконец узлы. Они были пешками на гигантской, грязной доске. Эта горькая жижа липла к коже — и хотелось ее содрать к чертям вместе с кожей, вырвать собственное горло пальцами. Капли пота смешивались с грязью и стекали в глаза, щипали, но вытирать было бесполезно. Все было бесполезно.       Тишина оборвалась резко, быстро. Взрыв. Короткий, пронзительный стон. Человеческий. Сдавленный, как будто весь воздух выбило ударом под дых, но тут же перешедший в хриплый, невероятно громкий крик. Все замерли. Впереди, у ворот, на гнилостом откосе бился человек. Сапер-новичок, рядовой Бакер, только спущенный с вертушки для проверки берега перед ночевкой. Он катался по грязи в неестественных конвульсиях, руки судорожно хватали воздух, а там, где должны были быть ноги… Осталось лишь кровавое месиво из клочьев формы, плоти и осколков кости, размазанное по склону. Струи темной, почти черной крови хлестали из порванных артерий бедер, густыми потоками стекая в воду. Наступил на мину. «Сюрприз». Дешевый, смертельный.       Агония длилась секунд пятнадцать — не больше. Бакер закинул голову, выгнулся дугой. Его тело напряглось в последнем судорожном рывке — и обмякло. Глаза остекленели, уставившись в небо. Только руки еще медленно подрагивали, пальцами бессмысленно скребя по грязи. Кончено.       Его напарник, сержант-сапер Финч, опытный, видавший виды кот, стоял по колено в воде в двух шагах. Застыл. Глаза — узкие щелочки. Он видел, как вскинуло тело Бакера, как сложилось пополам от удара снизу, как отшвырнуло в сторону… и что осталось на месте. Смотрел на это кровавое месиво, на тело своего подчиненного, и не мог пошевелиться. Рот открыт — только хриплый выдох пара.       — Медсан! — кто-то заорал сзади.       На что медик? Развороченные бедра, торчащие осколки костей, кровь, хлещущая фонтаном. Остановить такое здесь, в болоте? Все уже кончено. Тишина вернулась. Но теперь она была другой — тяжелой, придавленной этим коротким, бессмысленным убийством молодости. Тишиной после крика, который все еще стоял в ушах.       Финч не рухнул на колени, не схватился за волосы. Он просто подошел к месту. Не к телу — к месту, где только что стоял живой человек. Лицо — маска из серой глины, треснувшая лишь по краям глаз, где дрожали мышцы. Он не содрогался. Стоял, сжав кулаки так, что грязь сочилась сквозь пальцы.       — Отходи, сержант. Кончено. Твоя работа — мину искать, а не залипать. Он свое отслужил, — Бозард грубо тряхнул его за плечо.       Финч не повернул к нему лицо. Ни гримасы. Пустота и ярость, пришедшие на смену шоку. Глаза, казалось, впились в Бозарда, почти сквозь него. Отвернулся, не сказав ни слова. Лицо оставалось каменным, но в уголке рта запеклась капля крови — губу прокусил. Еще одна трещина. Еще шаг к краю. Еще один долг, который нельзя оплатить. Леви отвернулся. Смерть мальца ударила неожиданно остро. Какая-то особенная, горькая несправедливость этой войны. Пацан, не успевший понять, за что. Старый сержант, потерявший еще одного. Леви приказал тушу убрать (острожно, там еще сюрприз может быть) и двигаться. К точке Чарли. Где ждала ночевка в полуразрушенной деревне, наспех превращенной в опорный пункт. Где ждала лишь передышка перед тем, как снова нырнуть в эту гнилую, бессмысленную трясину, пожиравшую их всех по кусочкам. До последнего вдоха.

***

      Душно. Тошнотворно душно. Воздуха словно не было — каждая клетка организма была наполнена тяжелой влагой. Он висел тяжелым пологом, вдавливаясь в грудь — дышать было невозможно. Густой и тягучий, как раскаленный асфальт под ногами, он обволакивал каждое движение, душа каждый слабый вдох этой липкой, почти физически ощущаемой пеленой. Недавний ливень не остудил пекло — лишь поднял с раскаленных плит тротуара и крыш припаркованных автомобилей удушливый пар. Пар смешивался в едкую смесь выхлопных газов, сочившихся из-под капотов старых машин, терпкого аромата перезревших апельсинов, гнивших в садах за невысокими заборами кирпичных домов, и удушливой пыли, взметнувшейся ветром с предгорий Сан-Габриэля. Кислый, прогорклый запах гнили обжигал ноздри. Листья пальм лениво шевелились — ветра почти не было. Сквозь кучковые облака прорывалось яркое солнце. Оно не дарило свет, а било слепящими лучами по глазам. Ослепительные блики тут же заиграли — в стоячих лужах на асфальте, в громоздких витринах магазинов и на хроме машин. Город задыхался в этом зное — в это лето после Вьетнама, когда люди пытались стряхнуть кошмар, но даже воздух, казалось, был пропитан невысказанной усталостью и смутным беспокойством. Очередные дни, когда принято прятаться за стальной маской от всего лишнего и ужасного, лишь бы не ощущать кожей застоявшийся запах страха и ожидания чего-то более жуткого — того, что могло сломить порывом ветра любую защиту. Что уж говорить о шаткой, державшейся на на честном слове — ее сдувало малейшим движением в сторону другой жизни, далекой для них, но родной для него. На автобусной остановке висел потрепанный плакат с надписью «Ваша жизнь в ваших руках!», но краски поблекли, бумага по краям загибалась — живое воплощение эфемерности этих слов. Такой же мокрый, коряво написанный, выцарапанный от души плакат она держала в руках при их первой встрече — без кричащей яркости, лишь сухие факты. Факты, что терзали общество немо и безмолвно. Сказать о них — значило обречь себя на агонию преследований и позор. Люди предпочитали молчать — этот негласный закон был, пожалуй, самым мудрым из всех, что знала страна. Меньше проблем — меньше судебных разбирательств. Тишина всегда ценилась выше громких слов. Любая тишина.       Леви шел сквозь эту удушливую пелену. Его тело двигалось с автоматической точностью, выверенной годами патрулей в джунглях: шаг короткий, устойчивый, корпус чуть наклонен вперед; взгляд скользил не по лицам, а по линиям крыш, углам зданий, возможным точкам засады. Но под этой броней выученных движений, в самой глубине отложенного механизма, бушевал хаос.       Стук. Он ощущал его не как звук, а как вибрацию пронизывающую кости, сотрясавшую застарелые шрамы на груди и спине. Бум-бум. Этот ритм был не просто навязчивым; он был чужим, нагло живым в грудной клетке, где десятилетиями лежали лишь тяжелая, ледяная глыба. Сердце. Его сердце. Ее подарок. Втащенный из тьмы хрупкой фигурой, шагавшей в полушаге сзади, — его тенью, его спасательным светом, его шатким спасением — Микасой. Именно ее присутствие — ее пальцы, вцепившиеся в него со всей возможной отчаянностью; ее серые глаза, затягивавшие в свою глубину, — все это рвало изнутри, притягивая к ней еще сильнее, ближе, чем он позволял себе за всю жизнь: любая привязанность несла за собой смерть. Все, кто окружал его, рано или поздно уходили навсегда — то ли смерть забирала, то ли пути расходились. Но сейчас отказаться от такого светлого луча было немыслимо — он разорвался бы на части в первые же минуты тикающего одиночества. Ее голос всегда выдергивал его из пучины собственных терзаний: тихие слова, обращенные к нему, всегда находили его в бездне. Один звук — и он оживал на мгновение, все тело вздрагивало и тут же отпускало при виде ее расширенных зрачков. Ее образ давал глоток воздуха: дышать становилось легче, когда он видел ее темный силуэт на чистых простынях в спальне. Ощущал, осязал ее близость — она была рядом, влитая в него до краев душой. Отказаться от такой возможности ощущать себя хоть сколько-нибудь живым было кощунством.       Леви не мог дать ей рай и безоблачное будущее — прекрасно осознавал это, терзая себя размышлениями о ее молодости. Но парадокс был в том, что прошла она больше любого сверстника — он чувствовал это без лишних слов. Их понимание давно переросло потребность в объяснениях, ведь между ними установилось молчаливое знание: порой не нужно говорить о самом страшном, чтобы понять человека. Хватает одного взгляда глаза в глаза — жизнь написана внутри. Прогорклая, с тошнотворным привкусом на языке, но настоящая и осязаемая. Сплюнуть невозможно — все впиталось без остатка, окаменев во взгляде навсегда. Потому что сломанный человек поймёт только такого же, выжженного насквозь — там, где остались лишь пепел и кости. Их раны говорили на одном языке, недоступным остальным — тем, кто не знает цены жизни.       Именно этот язык боли делал контраст с ранним утром невыносимым. То время, что он просидел у постели, накрывая своей шершавой ладонью ее сжатый в отчаянии кулак, длилось неимоверно долго, словно он вновь оказался среди траншей и спутанных зеленых кустарников. Его собственное прошлое навалилось всей тяжестью. И то, как Леви ощущал ее вбитый до основания страх, выбивало у него почву из-под ног. Эти дрожащие пальцы, словно впившиеся в его спину, драли душу изнутри — собственные тени отошли на задний план, устремляя его взгляд на нее. Нежную, хрупкую, но такую сломанную птицу в его окровавленных руках… Птицу, цепляющуюся за жизнь любой ценой, готовую отдать последний вздох во имя спасения в бушующем океане жестокой судьбы. Ее тонкие, худые руки, державшиеся за него — за того, кто своими руками и холодной головой убил не одну сотню людей; за ветерана, который не смог исполнить свой долг, похоронив всех товарищей в промозглой земле.       Но даже эта общность не спасала от провала в прошлое, когда хлынул дождь — летний ливень, что для нее стал ритуалом очищения, для него обернулся мгновенным возвращением в ад: запах мокрого бетона превращался в вонь листвы и экскрементов в затопленной траншее; плеск воды — в чавканье крови под ногами, а гром — в грохот близкого артобстрела. Но глядя на ее силуэт: тонкую талию, обтянутую мокрой рубашкой, запрокинутую голову, стекающие за воротник, к шее холодные капли, — сердце дергалось со сладкой болью внутри. Болью, в которой смешались нежность и ужас. Особенно, когда ее лицо повернулось в его сторону — быстрый взгляд, но такой насыщенный, полный невысказанных слов. Как она ловила его взгляд, напуская на него штормовую морскую пучину, смотря на него большими, очень красноречивыми глазами, от которых горечь подкатывала к горлу. Сколько же много горя в этой птице… Теперь же этот стук, отбивавший такт ее тихим шагам, ее негромкому дыханию, был одновременно его пульсом и удавкой на шее. Напоминанием о пробуждении и жестоким указанием: каждое биение этого сердца — на острие ножа перед лицом его внутренних теней.       Все инстинкты обострились здесь, на этой душной улице, до предела. Люди. Их было слишком много. Они текли нескончаемым, пестрым, бесцельным потоком. Женщины в платьях с кричащими принтами или обтягивающих шортах, с распущенными волосами или стянутыми платками; мужчины в рубашках с гавайскими узорами, расстегнутых до пупа, или в прожженных майках; подростки с транзистором у уха, из которых лилась слащавая мелодия. Смех, громкий и пустой, обрывки фраз о скидках в магазинах, о вчерашнем эпизоде сериала, о том, как какой-то артист снова растолстел. Леви ловил это не как звуки, а как тупые удары по барабанным перепонкам.       Его взгляд, отточенный для выявления угрозы в любом движении, скользил по толпе с холодной отстраненностью. «Что они понимают?» — ритмично стучало в висках в такт сердцу. «Они не знают, как пахнет горелая плоть от напалма. Не чувствовали, как дрожит земля под ковровой бомбардировкой. Не видели, как гаснет взгляд в глазах восемнадцатилетнего пацана, которому твоя пуля разворотила живот. Их война — это полоса в «Лос-Анджелес Таймс», бутылочные споры, дешевые стикеры на бампере». Он видел мужчин, прислонившихся к стенами или сидящих на скамейках у входа в магазины, терпеливо ожидающих своих жен. Мирные ритуалы. Бытовая рутина. Для Леви это был абсурдный, чуждый театр, где он чувствовал себя незваным гостем, застрявшим в мире полностью живых. Его мир десятилетиями был размером с окоп, выжжен насквозь, где выживание — единственная заповедь, а доверие — пуля в затылок. Весь этот пестрый шум оглушал, требуя играть по правилам, которые он выжег из памяти каленым железом. Только ее присутствие заставляло сердце биться в унисон с дыханием, даруя глоток настоящего воздуха. Хотя бы на миг — крошечный, яростный, но живой. И каждый новый удар сердца прочерчивал пропасть между ним и этим миром; разлом, где властвовали призраки джунглей и ее тихое дыхание, и внешней, кричащей картинкой послевоенного «благополучия». Они — отбросы. Они не созданы для этого фальшивого мира. Но их связь была крепче любого осуждения из этих глоток.       Они остановились. Резко, будто наткнувшись на невидимую стену. Перед витриной. «Liberty Silhouettes» — вычурными, чуть старомодными золотыми буквами стояла вывеска над дверью в мир женской моды. Витрина слепила буйством ярких тканей. За огромным, идеально чистым стеклом, чуть запотевшим у нижнего края от контраста температур, замерли манекены в модных позах. Одна, в стекающем шифоне лилового цвета с витиеватым принтом в бело-черных разводах и дутыми рукавами-фонариками, грациозно откинулась назад, держа рукой пластмассовую шляпу. Другая, в вызывающем брючном костюме из бежевого льна — широкие клеши, почти скрывающие туфли на платформе, жилет с глубоким вырезом, обнажавшим пластиковую грудь, — стояла уверено, руки в карманах, излучая деловой шик новой эпохи. Третья демонстрировала короткое платье-тунику из джинсовой ткани, подпоясанное широким ремнем с позолоченной бляхой, и сапоги до колен. Повсюду вырвиглазные акценты: бижутерия из дерева и бисера, грубая сумка-торба из веревки, яркие принты и дерзкие наряды.       Витрина дышала другим миром — местом, где не было ни малейшего шанса оказаться им. Богемность, гламур, кричащие тряпки — горечь обожгла горло. Фарс. Женщины толпились перед стеклом, тыкали пальцами, ахали, спорили с подругами, сновали в магазин и обратно, неся пакеты с логотипами, захлебываясь смехом, погруженные в ритуал выбора, потребления, самовыражения — ритуал, абсолютно чуждый им. Леви видел их загорелые руки, лакированные волосы и отполированные улыбки. Притворство. Ни одного намека на искренность — они, бракованные, были чужды для этих пестрящих женщин в шляпах и звенящих браслетах. Люди, которым неведом запах грязи, что засасывает под пулями Чарли. Люди, которые жили в плоском «сейчас», не оглядываясь на прошлое. Люди, отталкивающие чужаков, вычеркивающие потрясения как ошибку. Люди, что оплюют тебя за руки в крови. Женщины, что сверкнут брезгливым взглядом на нее, скривят губы в презрении. «Как просто», — пронеслось в его сознании с горькой, едкой ноткой. «Выбрать цвет. Потратить бумажки. Улыбнуться своему отражению. Идти дальше, не оглядываясь на призраков, которые шепчут из каждой тени, из каждого угла. Жить, притворяясь, что ад остался за океаном».       Леви застыл на миг. Тело напряглось от нечеловеческого усилия — удержать контроль, заковать бурю, клокотавшую под тонкой пленкой спокойствия. Капли пота, холодные и соленые, стекали по вискам, капали на шею, пропитывая воротник рубашки. Он не вытирал их. Его взгляд, обычно выцеливающий угрозу со снайперской точностью, был расфокусирован, устремлен куда-то внутрь себя, утонув в урагане воспоминаний и нового, тревожного чувства, что разрывало его изнутри. Стук сердца, этот навязчивый грохот, сливался с гудением улицы, с чужим женским смехом, с приторной музыкой из транзисторов — в сплошную, оглушающую смесь, от которой тошнотворный ком подкатывал к горлу.       Он кожей ощущал присутствие Микасы рядом — ее тихое, почти неслышное дыхание, ее сдержанное напряжение, ее страх перед этой толпой, перед этим миром, который был для нее таким же чужим, враждебным. Его взгляд, преодолевая сопротивление, медленно сместился с кричащих нарядов за витриной и упал на нее. На хрупкую фигуру в простом, выцветшем от стирок платье блекло-голубого оттенка — в том самом, в котором он впервые ее увидел. Платье висело на ней мешком, подчеркивая не изгибы, а угловатость худой фигуры. Единственное платье. Леви знал — все ее вещи помещались в картонную коробку. Горькая волна накатила на горло. Он видел ее резкие тени под ключицами, проступавшими сквозь тонкую ткань. Видел впалые щеки, темные провалы под глазами — отметены, говорившие не о недосыпе, а о прошлых тенях, об устоявшемся на то время недоедании, которое было не мимолетным ощущением, а долгим, неотвратимым, пока он не встретил ее. Видел, как плечи были поджаты, как руки, тонкие, как тростинки, были бесцельно сжаты в кулачки, спрятанные в складках платья. Она была чужой среди этих ярких, сытых, уверенных в завтрашнем дне женщин. Живой шрам жестокости мира, сломавшего ее в одночасье. И одновременно — единственным источником того самого стука, что расколол лед в его груди и заставил каменное сердце содрогнуться, забиться. Микаса была подлинной, своей, родной. В ней не было фальшивого глянца и притворства, которым пестрели другие женщины. Худоба — временная рана, которую он поклялся излечить навсегда. Дать ей вкусить жизнь в полной мере — становилось навязчивой, жгущей потребностью. Ее заостренные скулы постепенно исчезали, тонкие венки на руках переставали выпирать так резко. Внутри его души становились легче, словно что-то проросло сквозь мерзлоту, пустило корни. До самых глубин. Ее нынешняя худоба была не просто физической чертой; она была памятником их общим потерям, их общему голоду — тела и души.       Молчание повисло между ними. Густое, тягучее. Казалось, весь шум улицы отступил на второй план перед этим безмолвным диалогом боли и зарождающейся, неуклюжей заботы. Леви, не глядя, словно движение было выжжено в мышцах, сунул руку в карман безупречно отглаженных черных брюк. Его пальцы нащупали знакомый предмет. Старый, потертый кожаный кошелек, углы которого были стерты и потрескались, а кожа погрубела и потемнела от времени. Свидетель двенадцати лет войны. Просто кусок кожи, впитавший пыль джунглей и пороховую гарь. Без гравировок, без надписей.       Леви вынул его резко, без лишнего движения и раздумий. Небольшой, плоский, набитый не столько долларами (хотя их там было предостаточно), сколько тяжестью неисполненных долгов, давивших на плечи. Деньги, выплаченные кровью. Плата за душу, пропахшую порохом и вонью траншей. Он повернулся к Микасе не всем корпусом, а лишь слегка, словно даже этот минимальный жест требовал огромного усилия воли. Его глаза, синие и глубокие встретились с ее огромными, темными, полного немого, почти испуганного вопроса.       Ни слова. Ни объяснения. Он просто протянул руку и вложил кошелек в ее ладонь. Ее пальцы, тонкие, прохладные и невероятно хрупкие на ощупь, инстинктивно сжались вокруг потрескавшейся кожи. Прикосновение было мимолетным, но Леви ощутил всю беззащитность этой руки, всю ее дрожь, скрываемую под напускной силой сжатия пальцев. Он буквально почувствовал вес кошелька в ее ладони — и неизмеримый груз ответственности, который он только что переложил на нее. Это необходимо — преодолеть себя и пойти дальше. Даже в этом малом жесте крылся главный смысл: стены рушатся только плечом к плечу. Так воздух врывается в спертые легкие. Хоть на один вдох.       И только тогда, когда кошелек уже лежал в ее ладони, он заговорил. Слегка сжал ее пальцы, проведя большим по выступающим костяшкам. Голос его был тише шелеста травы на душном ветру, низким, хрипловатым, словно ржавая пружина в давно забытом механизме. Слова сорвались с губ на том самом языке, что стал их крепостью, их домом в мире, не понимавшем их боли — на французском. Язык его детства, язык предсмертного хрипа его матери, язык их ночных кошмаров и редких моментов передышек:       — Achète-toi tout ce que tu veux.       Пауза. Тяжелая и значимая. Говорившая о пропасти между его видением и реальностью. Его взгляд, неумолимый, лишенный сантиментов, вновь скользнул по ее фигуре. Оглядел ее выступающие ключицы, хрупкие длинные руки, тонкие лодыжки, слегка прикрытые платьем коленки. Красивая белая кожа, ноги от ушей, выразительные глаза — только худоба затмевала красоту, скрывая всю полноту картины. Платье на ней — не одежда, а грубый саван для еще живого тела, укутывающий в свидетельство их общего голода. Скользнул глазами по синеве вен, почти прозрачной коже, по бедрам, утонувшим в безликой блекло-голубой ткани. Каждая складка материи кричала о несоответствии, о насилии над ее красотой. Леви сглотнул ком в горле, добавил, едва шевельнув губами, все так же тихо, но с кованой интонацией приказа, не терпящего ни звука обсуждения. Это необходимо. Приказа, за которым скрывалась невыносимая жажда защитить, укрыть, дать хоть тень комфорта:       — Deux tailles plus grandes.       Эти слова не были предложением или советом. Правда. Приказ ветерана, знающего: даже самая прочная броня начинается с базовой защиты тела. Это было признанием ее нужды и его решимости — нет, его навязчивой потребности — скрыть эту боль от мира, закутать ее в ткань, соткать хоть иллюзию безопасности. В конечном счете — сжать ее в с своих железных руках, накрыть шершавыми ладонями ее бледные шрамы и держать, пока последний вздох не выйдет из его тела. Вдыхая ее запах волос, опаляя нежную кожу горячим дыханием. В этом жесте, в этой фразе была сконцентрирована вся его суть: грубая, колючая оболочка, скрывающая мучительную, неловкую, пробивавшуюся наружу заботу.       Вокруг них кипела суета магазина и улицы. Женщины выходили с огромными бумажными пакетами. Их лица сияли мнимым восторгом. Одна, пышная, засмеялась громко, звеняще, и Леви вздрогнул, инстинктивно сжав кулак, — звук резанул по ушам, как нож по стеклу. Отвратительно громко. За ней тут же засуетился улыбающийся мужчина в клетчатой рубашке и шортах, чтобы взять ношу; на лице — смесь облегчения и легкой скуки. Другая, худая девушка в сарафане в горошек и с огромными солнцезащитными очками, вертелась перед подругой, демонстрируя соломенную шляпу с яркой лентой. Леви наблюдал весь этот театр, этот немой спектакль мирной жизни — и пропасть между их миром и его казалась бездонной, неопределимой. «Как они могут так легко дышать?» — мысли рвались наружу. «Как можно тратить силы, время, нервы на выбор куска ткани, когда в ушах до сих пор звенит от выстрелов, а под ребрами ноет старая рана? Когда каждый резкий звук — хлопок дверью, визг тормозов — заставляет сердце колотиться, готовясь к бою? Когда запах мокрой пыли все еще пахнет джунглями и смертью?». Этот мир фальшивых улыбок, ярких витрин и терпеливых мужей был для него плоской, выцветшей фотографией из чужого альбома. Их счастье казалось ему наигранным, их заботы — мелкими и смешными, их будущее — иллюзорным миражом. Они стояли среди них, физически присутствуя, но отделенные невидимой, неопределимой стеной опыта, превратившего их вечных изгоев — солдата и девушку, искалеченных жизнью, застрявших в нигде между войной и миром, который отторгал их. Этот мир был слишком громким, слишком ярким, слишком слепым в своей беззаботности.       Микаса не двинулась с места. Она сжимала кошелек в руке так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ее взгляд метался от ослепительной витрины к каменному лицу Леви и обратно, полный не радости, а чистого, пронзающего страха — перед неизвестностью, перед этим чужим миром. Этот жест, этот кусок потрепанной кожи в ее руке — он был слишком неподъемным, слишком человечным. Слишком… нормальным. Он требовал от нее действий, которых она не знала, роли — обычной девушки, выбирающей платье, — которую она забыла или никогда не умела играть. Ее войны были другого рода, но не менее опустошительными. Она потянулась к нему не просто дрожащими пальцами. Она вцепилась в его рукав — не мертвой хваткой ночного кошмара, а с отчаянной, беззвучной мольбой о спасении. Ее пальцы, тонкие и сильные от отчаяния, впились в ткань его рубашки, передавая тонкую, непрекращающуюся дрожь, которую Леви почувствовал всем телом. Каждой клеткой. До костей. До самого осколка льда в груди. Слишком проникновенно — пальцы дернулись как от разряда тока. Он мягко прикрыл шершавой ладонью ее дрожащие пальцы на рукаве. Ее голос сорвался, тихий, прерывистый, лишенный всякой уверенности:       — Viens avec moi. S'il te plaît…       Просьба повисла в воздухе, хрупкая и неотразимая. Взгляд Леви, устремленный в какую-то отдаленную точку за спинами снующих женщин, медленно, с усилием вернулся к ее лицу. К ее глазам, полным немой мольбы и того самого первобытного страха перед одиночеством в чужом, враждебном пространстве — страхом, знакомым ему так же хорошо, как шелест вьетконговца в джунглях. Этот магазин ярких тканей и легкомысленных трат был для нее таким же минным полем, как и для него. Ей нужен был щит. Нужен был он. Его присутствие, его молчаливая, угрожающая фигура, стоящая рядом у тесной примерочной кабинки, способная одним своим видом отогнать не только назойливых продавщиц, но и ее собственных внутренних демонов. Леви готов был дать это без колебаний — до последнего патрона, прикрывая ее хрупкость от всех теней и взглядов. Спокойствия своей душе не находил — так станет каменной стеной для нее. Его сознание патрулировало рубежи внутренней войны. Только ее прикосновение давало передышку.       Стук сердца в его груди усилился, превратившись в глухой, навязчивый гул, заполнивший уши. Леви кивнул ей, доставая из кармана пачку сигарет, чиркая гравированной зажигалкой и втягивая едкий дым. Он не успокаивал, на давал глотка воздуха — лишь ритуал, въевшийся за годы окопов. Лишь ее пальцы, сплетенные с его, могли на миг заставить забыть войну внутри. Его место было на периметре, в тени, с полным обзором, а не среди стеллажей с шелком и кружевом. Его место было рядом с ней — с ее ладонью в его грубой руке, с дыханием у ее виска. Эти слащавые куклы в ярких тряпках резали взгляд, их визгливый смех — слух. Им было необходимо войти в эту чужую жизнь на миг — преодолеть себя на время. Вместе — плечом к плечу, спиной к спине. Чтобы тут же отступить обратно в свою крепость из тишины и понимания, подальше от этого лощеного маскарада. Им не было места среди тех, кто замуровывал боль в глянцевых упаковках и притворных улыбках.       Леви смотрел на нее. На ее пальцы, впившиеся в его рукав, как в единственную возможную надежду. На оголенный нерв правды — ту, что бьет ниже пояса и перехватывает дыхание. На тень абсолютного, животного страха в глазах. На ту самую хрупкость, которая непостижимым образом разбила камень в его груди и вынудила чувствовать. Ощущать кожей. Видеть сквозь туман войны. Микаса не просила о платье. Она просила о поддержке в шаге через порог в этот чужой мир. О том, чтобы он был рядом, пока она пытается примерить на себя маску нормальности — маску, сорванную с нее жизнью и теперь такую неудобную. Не те слащавые маски, которые носили все люди в округе, а подлинную, слишком тяжелую для притворства. И места ей не было — лицо было искажено горечью потерь, а во рту — вечный привкус пепла.       Ни тени эмоции на его лице. Лишь едва заметное движение век, легкая тень, мелькнувшая в глубине синих глаз. И еще один кивок. Короткий, резкий, как щелчок затвора. Капитуляция. Безоговорочная. Перед ее нуждой. Перед этим проклятым, живым стуком под ребрами — единственным доказательством его собственного, мучительного возвращения к жизни. Он сделает это. Ради нее. Ради этого неуклюжего, болезненного биения, которое связывало их незримой, но неразрывной нитью. Красной нитью судьбы, сковавшей их тела воедино. Он шагнет в этот пестрящий, едкий мир пустых лиц, натянутых улыбок и притворных масок. Будет стоять там, как монумент среди гламура и суеты, сканируя угрозы среди стеллажей и манекенов, ощущая, как запах новых тканей и дешевых духов смешивается в его ноздрях с вечным призраком джунглей, грязи и крови. Более едкого противоядия, чем этот мир чужих масок, и представить нельзя. Но он выстоит. На пару часов. Выслушивая и замечая шепотки за спиной. Плевать на осуждения себя — главнее защитить ее от любых нападков. Леви будет стоять. Рядом с ней. Потому что она — единственный луч в его кромешной тьме, и он, Леви Аккерман, выживший в аду и застрявший в чужом мире, отдаст ей последнее, что у него есть.       Даже если этим последним будет его собственное, израненное сердце, только начавшее биться в такт новому пульсу. Исштопанное по краям, стянутое тугой веревкой, но сердце, готовое биться ради нее. Ради себя — последнее, о чем хотелось думать. Он отдаст не задумываясь. И будет стоять за ее спиной каменной стеной, огорождая от невзгод и очередной агонии. Пусть держится, цепляется — Леви будет держать крепко, поглаживая рукой по спине, считывая дрожь под тонкой тканью. Им предстояло пройти многое вместе: от первого вздоха до последнего шага в эту иллюзорную жизнь. За свою душу перестал думать — не там она, не здесь. Она была спрятана глубоко, завалена обломками прошлого, и лишь в моменты передышек рядом с ней удавалось откопать обломок, отдышаться. Так становилось легче вдыхать. Вдыхать этот странный, откровенный воздух мира, где они оба были чужими, но где теперь билось одно сердце на двоих, обтянутое рубцами и красной нитью.       Воздух здесь был иным. Не уличная духота, пропитанная выхлопами и пылью, а густой настой запахов: терпкой новизны ткани, приторного химического аромата освежителя и человеческого пота, припудренного удушливо-сладкой парфюмерной пылью. Он налипал на легкие, как густой сироп. Примерочная сдавила Микасу со всех сторон; стены, затянутые вылинявшим бордовым бархатом, пожирали не только свет, но и звуки, оставляя лишь гулкую тишину в ушах — знакомую до боли. Зеркало во всю стену, в оправе из тусклого деревоподобного пластика, поймало отражение. Микаса стояла босиком на крошечном, ворсистом коврике, его синтетический ворс впивался в ступни — жалкая подделка уюта в месте, пропитанном фальшью. В чужом месте. Для нее и для него.       На вешалках перед ней висели принесенные вещи: костюмы для какой-то другой, сухой жизни — строгий брючный костюм из плотного льна цвета морской волны, с широкими клешами и жилетом с глубоким, неприличным в своей откровенности вырезом; тяжелое, не по сезону пальто из грубой шерсти темно-коричневого цвета; юбка-карандаш в клетку и, наконец, платье — шифоновое облако с абстрактным узором, невесомое и совершенно чуждое. Стопка кружевного нижнего белья и атласных ночнушек лежала на пуфике. Но ее взгляд лишь мельком коснулся этих чужих силуэтов, намертво вцепившись за грубую, выцветшую ткань, сжатую в руках. То самое. Блекло-голубое платье. Выстиранное до серости в ледяной воде, с потертыми, расползавшимися швами на плечах, оно безвольно обвисало в ее пальцах — красноречивый свидетель пережитого. Грубая, мешковинная материя все еще хранила призрачный отпечаток ее тепла, единственную знакомую вещь в этом холоде. Единственное платье. Весь ее мир, спресованный до размеров пыльной картонной коробки. Этот мир требовалось сбросить. Окончательно и навсегда.       Она сделала глубокий, дрожащий вдох. Застоявшийся воздух обжег гортань. Выдох не принёс облегчения, лишь вывернул наружу внутреннюю пустоту и сковывающий ком страха. Медленно, с каким-то болезненным, ритуальным усилием, она начала стягивать платье через голову. Шершавая ткань зацепилась за ухо, резко дернула прядь волос — знакомая, бытовая, ничтожная боль, песчинка на фоне пережитой пустыни. И вот оно, скомканное, повисло на ее согнутой руке, как сброшенная, чужая и изношенная кожа. Просто жалкий лоскут ткани, прошедший сквозь ад и немоту, хранящий молчание пережитого.       Искусственно охлажденный, липкий от кондиционера воздух обволок оголенную спину. Она замерла от внезапного ледянящего прикосновения. Руки дернулись сами собой. Широко распахнутые глаза уставились в безжалостную зеркальную гладь. Отражалось не тело — каркас, обтянутый пергаментной, бледной кожей. Жира почти не осталось — организм пощадил, не доев себя окончательно. Тени округлой груди лишь подчеркивали костлявую резкость лопаток, торчавших из спины, словно обломки крыльев. Позвоночник выпирал жутким изломанным гребнем, каждый позвонок четко проступал под натянутой кожей. Ребра обозначались так явственно, что казалось: стоит втянуть живот, и они разорвут тонкую плоть. Ключицы выгнулись хрупкими, зыбкими мостками над грудной клеткой. Острые выступы тазовых костей резали воздух. Лишь бедра сохранили жалкие остатки былой формы, да грудь — угасающий, болезненный намек на женственность. Розовые соски сжались от холода.       Это зрелище не просто заставило сердце бешено колотиться, вырываясь из грудной клетки. Оно вырвало почву из-под ног. Отхлынувшую кровь сменила ледяная волна тошноты, а по коже побежали мурашки от леденящего стыда и отвращения. И тогда, сквозь эту вычурную картину, проступили они. Как клеймо души, выжженное на плоти. Шрамы.       Пальцы, холодные и чужие, будто принадлежавшие не ей, медленно, с мучительной нерешимостью поползли вверх по ребрам. Они наткнулись не на гладкость, а на шероховатость, на выпуклую преграду. Первый шрам. Длинный, тонкий, как след от туго натянутой струны, затянувшийся неровной, белесой полосой. Кожа вокруг него была странно плотной, неживой, будто вымерла уже давно. Прикосновение к нему не вызвало боль (физическая боль там давно умерла), а вспышку леденящего стыда, ударившего под диафрагму. Она вздрогнула, но пальцы не остановились, движимые неуловимой силой и потребностью осязать это падение в бездну, запечатанное навеки телом. Вот второй — короче, глубже, с рваными краями. Вот третий — круглый, вдавленный, словно след от раскаленого пятака. И еще… и еще… Они плелись по ее боку, переползали на спину, к позвоночнику, сетью выжженных знаков на коже. Клеймо. Каждое прикосновение било хлестким ударом по сердцу. Больно. Она чувствовала их не только кожей, но и изнутри — жгучим клеймом на душе, напоминанием о каждой унизительной секунде, о каждом прикосновении, от которого хотелось содрать кожу до мяса, до кости, лишь бы стереть это навсегда. Пожалуйста, сотрись… Она закрыла глаза, пытаясь представить, как было до. Гладкую, чистую кожу, без этих мерзких рубцов. Не идеальную, нет, просто свою. Ту, что дышала, чувствовала ветер и солнце, а не хранила шрамы, как архив прошлого. Такую, которой не нужно было прятаться, которая не вызывала этого леденящего ужаса и отвращения в глазах других… в ее собственных глазах. Но картина не складывалась. Память выдавала лишь обрывки, залитые грязью и болью, а воображение упрямо проецировало на сетчатку все те уродливые полосы, как неизгладимые чернила судьбы. Чистое тело стало вымыслом, недостижимой целью, потерянным раем, навсегда отгороженным колючей проволокой этих шрамов.       Стыд накатывал волнами, горячими и тошнотворными. Стыд не только за то, что сделали с ней, но и за то, что осталось. За это изуродованное, чужое тело, выставленное напоказ безжалостным зеркалом. За то, что она осмелилась его раздеть, осмелилась посмотреть. За эту слабость, за эту способность трогать. Каждый шрам под пальцем был не просто следом — это был немой крик ее души, физическое воплощение грязи, которую, казалось, никогда не смыть. Боль была не острой, а глухой, разлитой, как тяжелый свинец, заполняющий все нутро. Боль от невозможности вернуть утраченную целостность, от вечного напоминания о том, что чистота и невинность не просто потеряны — они сожжены, вытоптаны, отмечены клеймом на самой плоти.       Ей хотелось вскрикнуть, вырвать эти шрамы ногтями, содрать кожу до крови, до чистоты, но руки лишь дрожали бессильно скользя по холодной, неровной поверхности ее собственного тела, ставшего чужим и враждебным. Зеркало же безмолвно и беспощадно фиксировало каждую дрожь, каждый спазм отвращения на лице, каждый сантиметр изувеченной кожи, напоминало и давило с каждым брошенным взглядом.       Сквозь толщу обрывков воспоминаний, так и не сумевших сложиться в целое, возникло имя. Леви. Имя, вышитое на душе красной нитью. Имя, чьи слоги переливались на языке холодной сталью и невысказанной надеждой. Ветеран. Человек, чья прямая спина, зоркий взгляд и железная хватка приковывали внимание. Грубые руки, каменное лицо, прорезанное морщинами опыта, и глаза — невероятно выразительные, глубокие, как пропасти, в которых тонул весь ее страх. Все это было в нем, вбито в самое нутро, жестче любой стали. Тот, кто нашел ее тогда. Почти неживую, зажавшую хлипкий плакат, в этом самом платье — уже выцветшим, но тогда уже пахнущим кровью и горечью потерь. Кто молча держал в объятьях, не словами, а самим присутствием давая тепло. Тепло живого человека, прошедшего сквозь канавы и нескончаемую смерть. Настоящее. Человеческое тепло. Не едкую фальшь напускного сочувствия, что резала глаза сейчас своим слащавым блеском. Он дал ей молчаливую защиту. Стена за ней плотная, крепкая — не пробить. Не рай — воздух. Именно это она ощущала сейчас, пытаясь вынырнуть из хлестких воспоминаний и отражения в проклятом зеркале. Воздух. Когда он рядом, дышать становилось возможнее. Не легко — с привкусом пепла на губах, с болью, сжимающей горло. Но возможнее. Как будто тяжелый, влажный полог удушья чуть приподнимался над грудью, впуская хоть глоток. Глоток свежести, отправленной общей горечью. Неделимой. Его присутствие было якорем в бушующем океане ее страхов и демонов. Единых демонов и теней.       Леви не расточал пустых слов утешения — солдатская сноровка, привычка к суровой среде. Не обнимал понапрасну — но всегда был рядом. По-настоящему. Осязаемо. Хлесткое одиночество разбилось вдребезги в тот миг, когда он появился — навсегда и безвозвратно. Он стоял где-то за шторой примерочной. Его стойкость, его привычная к бою напряженность даже на людях — не угроза для нее, а щит. Защита. Стыд смешивался с дикой, невыразимой благодарностью, комом подкатывавшим к горлу. До боли хотелось вырваться отсюда, броситься к нему, вцепиться в его черную, всегда безупречную чистую рубашку, уткнуться лицом в грудь — спрятаться от кричащей жестокости мира. И вдыхать. Вдыхать мускусный, терпкий аромат его кожи, смешанный с запахом стали и выносливости. Уснуть под мерный, негромкий стук его сердца — того самого, что разбило лед в его душе. Теперь оно билось отчаянно и преданно за нее. Сидя на его широкой кровати, в спальне, где витал дух бурбона, табака и чего-то неуловимого, присущего ему, безопасного, надежного. От него пахло пеплом сожженных мостов и железной выдержкой. Родной запах. Знакомый до боли.       Шум. Леви сидел на софе, утопая в ее чрезмерно мягкой, плюшевой обивке, словно в болотной трясине, не находя опоры под тяжестью собственных костей. Газета лежала раскрытой на коленях — черные строчки расплывались в бессмысленный узор, как запачканный грязью камуфляж, утративший функцию. Солнечный свет — нарочито яркий — лился сквозь огромные витрины, заливая приторным сиянием ряды тканей, блеск бижутерии, ухоженные, озабоченные лица женщин, сновавших меж стеллажей с сосредоточенной лёгкостью, непонятной ему.       Гул — смех, перешептывания, звяканье металлических вешалок, отдаленный плач ребенка — обволакивал его не звуками, а плотной, липкой субстанцией, давящей на барабанные перепонки, нависающей тяжестью на висках. Каждый взрыв смеха — неестественно громкий — отдавался эхом за ребрами, сжимая диафрагму; каждый резкий звук — звон упавшей монеты, скрип двери — заставлял мышцы спины и плеч рефлекторно сжиматься, готовясь к невидимому удару, к взрыву, которого не могло быть здесь, среди этих ярких тряпок и приторных ароматов.       Привычная поза — прямая, руки одеревеневшие. Он моргнул, стараясь сбросить наваждение: «Здесь нет джунглей. Здесь нет засады в кронах манекенов. Здесь нет ни черта». Слова звучали чужими — как карта местности, набитая Чарли до отказа. Его реальность была выжжена другим солнцем, пропитана запахом пороха, готового вспыхнуть при малейшей дрожи воздуха, страха, въевшегося в кости глубже всего. Винтовка словно вросла в тело — до сих пор ощущается ее вес и металлический лязг. Продавщицы за прилавком — их накрашенные улыбки казались ему непроницаемыми масками, за которыми таилась лишь вежливая настороженность; их взгляды, скользившие мимо, но неизменно цеплявшие белый шрам от вьетконговца, рассекающий лицо, ощущались как острые иглы, вонзающиеся в плоть. Отвратительно. Мерзко. Дети, носившиеся между ног матерей с визгами, вызывали слепой, животный импульс: схватить, прикрыть своим телом, укрыть от невидимой угрозы, чье дыхание чудилось за спиной. Леви был пустошью выжженной земли — затерянным посреди этого нарочито цветущего мира, пахнущего новой тканью и дешевым парфюмом. Чужой. Сломанный механизм, заклинивший шестеренками в идеально отлаженном мире. Его пальцы бесцельно сжимали край газеты, сминая ее в бессильной злобе за этот нелепый фарс перед глазами.       Леви ждал Микасу. Слишком долго за этой проклятой бархатной завесой примерочной. Секунды растягивались в минуты; каждая — наполненная нарастающим гудением тревоги в висках, ощущением надвигающейся катастрофы за тонкой тканью. Тишина за шторкой была не пустой, а зловещей, плотной, как затишье перед шквалом «Катюш», когда воздух сгущается до железа, а кожа чувствует приближение невидимого ада, готового захлестнуть головой в омут смерти. Мысль ударила, обжигающая и яростная: «Проверить. Увидеть». Не рассудок — инстинкт, закаленный в горниле бесчисленных мгновений на грани дыхания и пустоты — выпрямил его спину одним резким, беззвучным движением. Газета бесшумно скользнула на плюш. Плевать на остальных — она всегда будет приоритетом. Плевать на гул — он не уйдёт никогда. Вдох-выдох. Леви встал.       Шаги по мягкому, поглощающему звуки ковру казались ему громкими, неуместными в этом фальшивом мире. Лица покупателей мелькали расплывчатыми пятнами безликой озабоченности; и сосредоточенность на выборе платья или блузки казалась ему нелепой, дикой — как возня в окопе перед атакой, когда смерть уже витает в воздухе. В какой-то миг их лица слились с ликами погибших: Дик, Моррис, Бозард. Они смотрели на него, выжигали в нем дыру из невысказанных слов. Темные пятна с яркими глазами на белом полотне. Презрение — то, что считывалось в секунду на их обезображенных лицах. Леви моргнул, гулко выдохнул, пытаясь сбросить пелену, возникшую перед глазами так ярко и четко. Это не они. Другие. Он шел сквозь ряды вешалок, похожих на стройные, безликие шеренги приговоренных, прямо к двери бордового бархата — шлюзу в иную, тревожную реальность, где таилась его единственная уязвимость, его личная зона поражения, его Микаса. Остановился перед ней. Дыхание сжалось в горле холодным комом — не проглотить. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, тяжелым, как перед грозой в джунглях. Только ответь — станет на душе хоть на каплю легче. Этот мир слишком фальшив, приторен и чужд. Только ответь.       — Микаса? — голос его прозвучал хрипло, приглушенно, словно он пытался достучаться сквозь толщу стены огня, дыма и собственного онемения, сквозь годы, отделявшие его от мира, где слова имели вес. Сейчас же важна лишь тишина. Все любили молчать. Необходимо держать зубы на замке, сглатывая непрошеные выводы. Только их души кричали громко в этой мнимой тишине. Немые слова — родные.       В ответ — молчание. Глухое, абсолютное. Как в бункере после прямого попадания, когда звон в ушах заглушает все. Тишина, которая кричала громче любого снаряда, гулко отдаваясь в пустоте черепа. Сердце колотилось дико, отчаянно, пытаясь вырваться из грудной клетки, гнало кровь в виски тяжелыми, глухими ударами. Биение сердца сладкой болью отдавалось по телу. Каждая доля секунды — ледяная игла страха под лопаткой. Леви больше не думал. Невозможно было терпеть эту тишину. Увидеть, прощупать на целость, сжать в руках — ничего больше не нужно. Резким, отработанным до автоматизма движением — таким же, каким вскидывал автомат или швырял гранату в темноту зелени — он рванул шторку в сторону.       Полумрак примерочной резко ударил контрастом с ярким освещением в магазине. Густой, удушливый запах ткани, химической свежести и… ее страха — острого, звериного — ударил в ноздри, перехватывая дыхание. И она. Стоящая спиной, застывшая перед этим огромным, безжалостным зеркалом, залитая искусственным светом сверху. Худые, резко очерченные лопатки подрагивали, как крылья пойманной, израненной птицы, готовой упасть вниз. На ней — только тот жилет цвета морской волны, его глубокий вырез обнажал округленную грудь, совсем белую, без единого пятнышка — а сзади… сеть, сеть белесых, неровных шрамов, выглядывающих из-под ткани, у самой шеи. Зрелище ударило в солнечное сплетение с невероятной, физической силой, вырвав воздух и сжав горло ледяными, невидимыми тисками. Нежная кожа груди и карта прошлого. Сердце больно кольнуло под ребрами. Инстинкт сработал быстрее мысли. Шаг внутрь. Шторка захлопнулась за спиной глухим шорохом, отсекая внешний, фальшивый гул, оставляя только их двоих в этом бархатном, чужом мире.       Его рука, движимая слепым порывом защиты, схватила первую попавшуюся ткань — легкая, мягкая на ощупь ткань шифонового платья — и накинула на ее оголенные, дрожащие плечи, пытаясь укрыть, спрятать, защитить от отражения зеркала, от мира, от ее собственного взора. Ткань тяжело упала, укутав ее хрупкую фигуру, ее стыд, ее наготу. Леви видел, знал: никакого стыда за свое отражение быть не должно. Нужно лишь время. Время, которого теперь было слишком много. На войне его никогда не было. Он повернул ее к себе. Легко, но с железной, бережной хваткой. Рука мягко сжала хрупкое плечо, проводя по нему большим пальцем, ощущая гладкую кожу под подушечкой пальца. Нежно. Слишком хрупко. Прикосновение отдалось сладким стуком сердца под грудью.       Ее глаза. Обычно такие темные, глубокие, как ночь в горах, где он когда-то терял товарищей, были залиты слезами. Они слабо блестели маленькими озерками, наполненными дрожащим ужасом, стыдом и таким всепоглощающим отчаянием, что его собственное сердце сжалось в комок ледяной боли, знакомой и чуждой одновременно. В этих озерах, в их дрожащей поверхности, он увидел отражение того, что она видела в зеркале — испещренную шрамами спину, клеймо, выставленное на обозрение. И свое собственное отражение — лицо человека, который знал цену рубцам, знал, как они жгут изнутри долгие годы после того, как плоть затянулась. Знал, как они прорастают в душу корнями и гниют там. Без слов, движимый глухой, рвущейся из самой глубины его раненой, окаменевшей души нежностью, которую он сам считал давно умершей, он осторожно, как прикасаются к взведенной гранате, взял ее холодную, почти невесомую руку в свою. Его ладонь — грубая, иссеченная мелками шрамами от осколков, мозолей от приклада — была ярким контрастом ее хрупкости, прозрачности. Он поднес ее руку к своему лицу. К белой, плотной, нечувствительной полосе — немому свидетелю другого ада, другой войны. Прижал ее ладонь к шраму. Кожа под рубцом была мертвой, полностью зажившей. Он чувствовал лишь легкое, трепетное давление ее пальцев. Успокаивающе. Умиротворенно. В прикосновении чувствовался дом. Настоящий. Который только что появился. Его не было раньше. Это все было напускным: большой коттедж, пустые комнаты. Дом был в ней. Его израненная душа смогла найти пристанище после стольких лет скитаний. Чертовски больно.       — Les cicatrices montrent notre expérience, — прошептал он тихим голосом, надрывным, как далекий гром над полем, где кости смешались с грязью. Привычной грязью под ногами, которая хлюпает и вязнет в кровавом месиве, затекая под ботинки и шнуровку. Язык детства, язык последнего прибежища для того, что слишком хрупко, свято для грубости английского, речи команд и отчетов. Смертельных слов, от которых гибли тысячи. Не время для него — для него никогда не будет времени. — Elles ne parlent pas de la laideur.       Его взгляд — неотрывный, пронзительный — искал в ее глазах понимание, сквозь толщу слез, стыда и отчаяния. Леви видел в них ту же выжженную пустошь, что была и в нем, до края забитая, переполненная. Только ее пустыня была опалена иным, более личным, более страшным адом — адом не поля боя, а истязаний и горя. Его война отходила на задний план — это физическое, уже мертвое, давно похороненное в земле под взрывы канонад и трель автоматов. Он аккуратно, едва касаясь, приблизил свой лоб к ее влажному, холодному от пота и страха лбу. Прохлада приятно обволакивала кожу. Тепло его выносливый кожи встретилась с ледяным дыханием ее прошлого, живущего под самой кожей — глубоко и емко. Их дыхание смешалось — его, чуть учащенное от адреналинового мандража, ее, прерывистое, сдавленное глухими всхлипами, застрявшими в горле. Единый воздух. Дышать в унисон было невозможно, почти нереально. Но так… осязаемо, живо, что дергались кончики пальцев от осознания: их связала более плотная нить, чем можно себе представить. Леви смотрел вглубь этих серых, подернутых дымкой, глаз, пытаясь передать то, что не выражалось словами, то, что знали их шрамы и молчание между ними, наполненное раскаленным, обжигающим пониманием. Больше всех самых громких слов — сразу в нутро, в самое сердце.       — C’est temporaire, — выдохнул он, и слова повисли в липком, искусственно охлаждаемом воздухе примерочной, как дым после единственного выстрела в тишине. — Je suis avec toi.       Не пустые утешения — они были лишними, искусственными, ненужными. Не обещания чуда — его не бывает. В жизни боль может настигнуть даже в самый неподходящий, спокойный момент, когда не подозреваешь о напасти или засаде. Жизнь не дает передышки — заставляет выживать, цепляться, вылезать и снова пытаться дышать. Пока не выдернет, пока не придавит каменной плитой окончательно. Можно лишь бы пытаться мигом цепляться за спасение, словно вытаскивая тело из трясины канавы, затопленной грязью и смрадом. И — вот сейчас — они могли пробовать дышать, держась за друг друга и вдыхая аромат настоящей жизни — их личной, взаимной и переплетенной жизни. Эти слова были единственными, что могли передать всю суть их существования в этом разбитом мире. Солдатская клятва товарища по окопу, оказавшемуся в самом пекле. Он здесь. На передовой ее личной, нескончаемой войны. Стена. Щит. Единственная твердая земля посреди зыбучих песков ее души.       И тогда напряжение в ее худом, изможденном теле дрогнуло. Не распалось — дрогнуло, как струна перед тем, как лопнуть, не найдя точку опоры. Слезы покатились по щекам, оставляя мокрые, блестящие дорожки на бледной коже. Признать перед ним свою окончательную сломленность — перед его присутствием, перед этой немой, но невероятно плотной силой, исходившей от него. Микаса тихо склонила голову. Ее влажный лоб коснулся его плеча, чуть ниже ключицы, там, где ткань простой хлопчатобумажной рубашки впитывала ее боль, стыд, немой крик. Леви почувствовал этот влажный жар, эту тонкую, непрекращающуюся дрожь, пробежавшую по ее холодной спине. Она рвано, судорожно вдохнула, погружая лицо в складки ткани у его шеи, в ложбинку между плечом и ключицей. Вдыхала. Глубоко, отчаянно — глоток единственного свежего воздуха. Вдыхала его запах. Не навязчивый одеколон. Мускусный, терпкий, до боли знакомый запах его кожи — смесь пота, непреклонной выносливости, холодной стали, выдержанного бурбона, горьковатого табака и его глубоко личного аромата. Запах стены, выдержавшей обстрел. Запах безопасности, добытой ценой крови.       Леви стоял неподвижно, как скала, принявшая на себя всю ярость обрушившегося шторма, не дрогнув. Его пальцы с неожиданной, почти пугающей в своей редкости нежностью, коснулись ее шеи. Нащупали там, под линией роста волос, у самого основания черепа, еще один шрам. Небольшой, неровный, знакомый ему, как свои собственные раны. Он провел по нему подушечкой большого пальца, легким, повторяющим извилистый контур движением. Не стирая. Не скрывая. Признавая. Принимая. Как еще один знак на израненной, но общей карте их выжженной земли, их совместного пути. Ее дыхание под его пальцами начало мучительно, медленно выравниваться. Надрывные всхлипы сменились глубокими, дрожащими, но уже более ровными вдохами. Волна паники, казалось, откатывалась, теряя свою разрушительную силу, оставляя после себя лишь изможденную тишину и тяжелую, влажную усталость после битвы, где поле боя было ее собственным отражением. Усталость на двоих — вечная битва с самими собой. Вечная спутница их горя и агонии.       — Il faut y aller, — ее голос прозвучал хрипло, приглушенно, прямо в ткань его рубашки словно она боялась, что звук, вырвавшись наружу, разобьет хрупкую передышку. Она не поднимала головы. Ее пальцы все еще цеплялись за складки его рубашки на спине. Так спокойнее. Надежнее.       — Achète tout ce qu'il y a ici.       Леви почувствовал, как она, все еще прижавшись лбом к его плечу — источнику тепла и запаха безопасности — коротко, почти незаметно кивнула. Согласие. Необходимость. Принятие для новой, пока еще немыслимый жизни. Только потом, медленно, с усилием она оторвалась от него. Пальцы разжали тонкую ткань его рубашки, оставив на ней влажные, скомканные полосы — немые свидетельства ее боли.       Микаса повернулась к зеркалу, одной рукой придерживая легкую ткань платья, укрываясь, прячась в его тонкой фактуре. Смотрела. Не отворачиваясь. Не впиваясь в белесые реки шрамов с ненавистью или в острые углы выпирающих костей с тем отвращением, что выворачивало душу. Не зажмуриваясь от подступавшей ранее тошноты. Смотрела. На свое отражение, на лицо, все еще бледное, влажное от слез, но уже без той искажающей гримасы, что сводила красивые черты лица в маску страдания. В ее глазах, красных, слегка опухших не было прежнего леденящего ужаса перед собственным телом, перед картой своих мучений. Была усталость. Глубочайшая, бездонная усталость человека, прошедшего через ад и выбравшегося с другого конца. Была печаль — тяжелая, свинцовая, как гиря на душе. Но главное — исчезла всепоглощающая, выворачивающая душу наизнанку тошнота, то нестерпимое желание вырвать глаза, лишь бы не видеть этой правды. Она видела. Видела изможденное тело, скрытое тканью, угадывала контур ребер под жилетом. Видела шрамы — эти белесые, неровные рубцы, застывшие на коже. Видела тени под глазами, резкие линии ключиц. Отражение больше не вызывало приступа ненависти, осуждения. Оно стало… реальностью. Горькой, несправедливой, мучительной, но неоспоримой реальностью.       Прямо здесь, в настоящем, стоял он. Его отражение за ее спиной — не каменное изваяние солдата-ветерана, а живой человек. Человек с белым шрамом на лице, знакомой тенью в глубине усталых глаз. Человек, чье плечо только что было ее единственной твердой землей, крепостью. Чей запах — этот сложный, родной аромат — еще витал в застоявшемся воздухе. Его присутствие в отражении, его спокойная, бдительная поза, готовность в любой миг снова встать на защиту... Шрамы не исчезли. Уродство не превратилось в красоту. Но они перестали быть клеймом невыносимого, дышащего стыда. Они стали просто… частью ее жизни. Суровой, выжженной, но ее жизни. Леви стал за короткий срок неотъемлемой и главной частью ее жизни. Его шрам в отражении казался теперь не просто рубцом, а знаком их внезапной, крепкой связи, их общей, опаленной огнем земли, на которой только они могли понять друг друга.       В ее взгляде, устремленном в собственное отражение, мелькнуло что-то неуловимое, едва зародившееся. Не принятие. Еще нет. Слишком рано. Слишком глубоки раны. Но — прекращение войны. Перемирие. С зеркалом. С тем, что оно безжалостно показывало. С собой. На этот час. На этот шаг из примерочной. Этого было достаточно. Этого хватило, чтобы сделать следующий вдох без спазма, чтобы почувствовать под ногами не зыбучий песок отчаяния, а хоть и шаткую, но почву.              Леви видел ее новый взгляд в зеркале — спокойный, печальный и по-своему принимающий. Видел, как тень невыносимой тошноты, искажавшей ее черты, отступила из глубины ее глаз, сменившись тяжелой ношей — ношей безжалостного настоящего. Видел, как ее плечи, все еще острые под тканью, потеряли тот жуткий, неестественный угол напряжения, готовый переломиться от любого дуновения. Он не улыбнулся. Не вздохнул с облегчением — просто дыхание еще было роскошью, за которое платили кровью. Просто почувствовал, как огромный, холодный камень тревоги, впившейся ему под самые ребра, чуть сдвинулся, ослабив свою удушливую хватку, позволив дышать чуть глубже, всего на глоток. Его миссия здесь, в этом душном, фальшивом аду благополучия, была на данный момент выполнена. Очередная точка на карте. Плацдарм удержан. Враг — ее собственные демоны отражения — отброшен на временные позиции. Дальше — зачистка следующего рубежа.       Леви развернулся. Его рука потянулась к тяжелой, неподатливой бархатной шторке. За спиной оставалась она, Микаса, все еще смотрящая в зеркало, но уже не одинокая в своем отражении, не брошенная на растерзание собственному взору. Остался запах ее слез, смешанный с грубой тканью и слабым, но неистребимом, как сама жизнь, ароматом его кожи — ароматом выживания, пепла сожженных мостов и той железной выдержки, которая теперь, казалось, обволакивала их обоих. Становясь невидимой прочной броней из потемневшего дуба и закаленной стали в этом маленьком, душном мире за бордовым бархатом — их блиндаже. Он отодвинул занавес. Гул магазина — фальшивый, назойливый, сладковато-приторный — снова хлынул внутрь. Теперь он нес не угрозу, не сигнал тревоги, а просто фон. Пустой фон, наполненный мишурой и ядовитым блеском чужой, не их войны. Фоновый шум для их следующего, неизбежного шага из временного укрытия обратно на открытое, всегда вражеское поле боя — территорию под названием «обычная жизнь». Выбираться наверх из толщи мутной воды окопа было необходимо — задержка грозила гибелью. На время — не навсегда. Передышки хватало ровно до следующего штурма. Но пока — они шли. Вместе.       Примерочная давила на легкие. Микаса вышла, поправляя на плечах пиджак. Продавщица принесла его безмолвно, с профессионально-отстраненным видом, но в глазах мелькнуло что-то — не то любопытство, не то смутное беспокойство. Пиджак лежал на ней щитом, грубой тканью, прикрывавшей спину, сглаживавшей резкие углы лопаток под тонким жилетом. Он висел непривычно, как чужая кожа — новая, без единого шрама, еще не принявшая форму тела. Она сделала шаг, затем другой, ощущая, непривычную жесткость новых туфель под ногами, гулкое эхо шагов по полу. Двигалась к кассе, спиной чувствуя невидимые взгляды, улавливая обрывки смешков и шелест дорогой ткани. Мир вокруг обрел болезненную резкость — яркую, агрессивную, чуждую.       У кассы, бросив взгляд в большое окно, она увидела его. Леви. Стоял чуть поодаль витрины, прислонившись к стене в прохладной тени навеса. Дым сигареты струился из его губ, серой, невесомой вуалью на фоне ослепительно яркой улицы. Вокруг — пыль и снующие туда-сюда люди. Он смотрел куда-то поверх машин, поверх пешеходов, в какую-то свою точку на горизонте — туда, где его личный фронт еще не свернул знамена. Согнутая спина, резкая линия плеч под черной рубашкой, белый шрам, ясно видимый даже отсюда. В его позе читалась та же усталая бдительность, что и в магазине, но здесь, на улице, он казался еще более одиноким, еще более чужим. Ветеран, неугодный людям, презираемый и женщинами, и мужчинами. Ветеран, погрузившийся с головой в чужую, вязкую кровь. Он был островом скалы посреди бурлящего, бессмысленного потока. Вид его, курящего, замершего в своем вечном ожидании засады или приказа, сжал ей сердце знакомой болью и чем-то еще — яростным, защитным.       Кассирша — накрашенная кукла с застывшей улыбкой — протянула чек. Микаса механически открыла потертый кошелек Леви. Кожа кошелька под ее пальцами была шершавой, как старая рана, испещренной трещинами времени и, возможно, въевшейся грязью вьетнамских джунглей — молчаливым свидетельством того, что не смыть. Она достала пачку купюр. Зеленые прямоугольники легли ей на ладонь невесомо и в то же время невыносимо тяжело. Его деньги. Они не пахли новизной банка или магазинной пылью. От них веяло едким дымом сигарет, горьковатой гарью пороха и чем-то глубинным, неистребимым — железной выдержкой, что пропитала каждое волокно бумаги, как кровь пропитывает землю. Зеленые доллары. Оплата. Не заработок, не удача — именно оплата. Заработанные потом, болью и кровью в горниле адского котла за океаном. Каждая купюра казалась ей не бумажкой, а спресованным сгустком дней, проведенных в грязи и страхе, ночей под свист пуль и грохот артиллерии.       Она ощущала их текстуру под подушечками пальцев — жесткую, почти грубую. Они были холодными, но в их складках, в потертостях чудилось остаточное тепло его ладони, сжимавшей их перед боем или в бессоннице. В минутах передышек. Просто бумажки? Нет. Это были векселя, выплаченные демонами — такими же людьми — в богато обставленных кабинетах. Ими оплатили за сломанную душу, за израненную спину, за мир, навсегда искаженный в глазах, за вечный гул в ушах, заглушивший тишину. Как громко кричала эта, с виду обычная, бумага, сжатая в ее нервных пальцах! Она вопила о боли, агонии, о том, что страдания души оплачиваются пачками банкнот — ими было невозможно заштопать сердце или купить забвение. Она немо кричала о тысячах погибших солдат, мирных жителях. Громко. Больно. Война всегда оплачивается деньгами — кровавыми, пропахшими грязью окопов, отчаянием и смрадом безвременно ушедших. Держа их, Микаса не отдернула руку. Она ощутила всю тяжесть этой бумаги, всю плотность чужой, искалеченной судьбы, проступившую сквозь волокна. Это была цена, заплаченная за него — за его боль, за его шрамы, за его вечную войну внутри. И она принимала ее. Принимала эти деньги — не просто как оплату за тряпки, а как неотъемлемую, горькую часть его жизни, которую он нес на себе, как свои шрамы. Сжимая купюры в ладони, она вбирала в себя и этот груз, и эту горечь — не соучастницей, но той, кто добровольно разделял его бремя, прикасаясь к темным страницам его прошлого через эти зеленые, пропахшие войной бумажки.       Пока кассирша отсчитывала сдачу металлическим звоном монет, из-за спины донеслись голоса. Женские. Сначала — шепот. Затем — нарочито громкий, рассчитанный на то, чтобы услышали. Спина мгновенно напряглась, ладонь судорожно сжала потертый кошелек, впиваясь пальцами в грубую обшивку.       — Ну и ну, — прошипел первый голос, нарочито растягивая гласные. — В таком-то дорогом костюме щеголяет… Откуда у нее? На одно пальто можно весь месяц жить! — Пышная женщина, в кричаще ярком платье, активно жестикулировала руками, бросая косые, оценивающие взгляды на Микасу. Уголки накрашенных губ презрительно взмыли вверх. Привычное осуждение, от которого хочется выплюнуть легкие.       — От него же, ясное дело, — пробился другой голос, сладковато приторный. Тощая женщина, с паутиной морщин у глаз и сединой в черных, туго стянутых волосах, брезгливо сморщила нос, словно уловила дурной запах, разглядывая хрупкую фигуру Микасы. — Смотри-ка, его кошельком распоряжается! В руках держит!       — И как она может? — фыркнула первая, пышная, с преувеличенным содроганием. — С этим… ветераном. Белая ворона. Шрам-то на лице видела? Жуть просто. — Ее голос дрожал от брезгливости.       — Деньги, милочка, — вставила третья, рыжеволосая, в потертом рабочем фартуке поверх дешевого платья и потрескавшихся туфлях на каблуке. Голос хрипловатый, с нарочитой грубостью. — Все на деньги. Платит, значит… за что-то… За постель, поди. — Она издала злобный, резкий смешок, похожий на скрежет стекла. Красные, неровно накрашенные губы растянулись в издевательской улыбке, обнажив ряд желтоватых зубов. — Явно не за умную беседу!       — Бедняжка… — с фальшивым, капающим сочувствием протянула пышная, кивая в сторону окна. — Терпит этого сухаря, наверное, из жалости. Или страха. Гляди, каменное лицо… — Она резко замолкла, поймав взгляд. Не Микасы. Из окна на нее смотрели синие глаза — суженные, холодные, как лезвие, с абсолютным, леденящим презрением в уголках. Леви медленно отвел сигарету от губ, едва заметно приподняв бровь. Тяжелый, мертвящий взгляд капитана, от которого сердце останавливается, а ноги подкашиваются. Женщина резко отвернулась, побледнев, грубо хлопнула по руке тощую, тыча пальцем в сторону подсобки. — Пошли! Быстро!       Слова впивались в спину, как осколки битого стекла. «За постель». Фраза ударила под дых, вырвав воздух. В горле встал ком едкого отвращения — не к нему, никогда к нему, а к этой липкой грязи, что они швыряли в самое ценное. Не гнев сначала, а ледяной стыд — словно ее раздели догола перед этими глазами. Знакомая волна тошноты из примерочной накатила с новой силой, но теперь — от яда их ртов. Она ощутила, как под пиджаком проступает холодный пот, как снова, сквозь тонкую ткань, жгут шрамы — не физически, а памятью о том, за что их могли принять эти женщины. За что они сочли бы возможным заплатить. Скотины.       Леви. Он был человеком. Единственным, кто нашел ее в грязи и отчаянии, не отвернулся от ее шрамов, не содрогнулся от ее пустоты. Он, ветеран, пропахший дымом и смертью, был человечнее всех этих разряженных кукол, вместе взятых. Он согревал молчанием. Давал опору, не требуя платы. Его руки, шершавые от войны, касались ее с такой бережностью, какой эти твари не знали с рождения. Он никогда не тронул ее без ее воли. Никогда. Его уважение к ее границам было нерушимый стеной в мире, где все продавалось, покупалось. Если бы однажды она сама… если бы она захотела тепла его рук, его тела — это была бы не плата. Их общее доверие. Их общая передышка в кромешной тьме. Не то, о чем они смели думать.       Ее пальцы, сжимавшие потертый кошелек — его кошелек, пропахший порохом и его непоколебимой выдержкой, — задрожали мелкой, гневной дрожью. Мир вокруг поплыл, расплываясь в красках и злобных, искаженных лицах. Они не знали. Абсолютно ничего. Ни о шрамах под тканью. Ни о бездонной пустоте, которую он заполнил своим простым «Я с тобой». Ни о том, что каждый его рубец — море крови на его руках. Ни о том, что эти купюры оплачены кровью сотен людей. Ни о том, что эти деньги в ее руке — не плата за тряпки. Это броня, которую он снял с себя, чтобы прикрыть ее. Щит, выданный сегодня в душной примерочной. Их слова были грязью, которую они, не моргнув, швыряли в нее, в него, в хрупкий мир, который они с таким трудом выстроили посреди всеобщего хаоса души. Нелюди.       Кассирша протянула сдачу и пакеты. Микаса не удостоила ее взглядом. Ее глаза скользнули по прилавку, остановившись на стопке белоснежных платков. Совершенно чистых. Нетронутых. Как воплощение утраченного — чистоты, невинности, мира до крови и боли. Движением почти рефлекторным, рукой, все еще дрожащей от сжатого гнева, она взяла один. Шелк скользнул между пальцами, холодный и нежный на прикосновение. Она поднесла его к шее, к тому месту, где под линией роста волос скрывался самый заметный шрам — белый, с затянувшимися краями, но навсегда огрубевший. Не глядя в зеркало, уверенным, резким движением повязала платок. Руки все еще предательски дрожали. Микаса бросила взгляд на отражение в стеклянной витрине. Узел под подбородком. Белый флаг. Платок. Защита для ее раны — и немой вызов всему этому фальшивому миру. Она швырнула на прилавок купюру, явно превышающую стоимость платка, не дожидаясь сдачи. Ее голос, когда он прозвучал, был низким, хрипловатым, но удивительно четким:       — Он заплатил кровью. Он — человек. В отличие от вас.       Микаса не оглядывалась. Не видела, как слетели фальшивые улыбки, как лица исказились злобным изумлением, как сузились их глаза и раскрылись рты в немом вопле возмущения. Но почувствовала — спиной, кожей, каждым нервом — тяжесть их взглядов. Злых, осуждающих, полных ненависти к тому, что посмело выйти за рамки их мелочного, приторного мирка. Она взяла пакеты — тяжелые, набитые новой жизнью, новой одеждой. Повернулась и пошла к выходу. Шагала через этот гулкий, яркий ад, сквозь строй невидимых, осуждающих глаз, держа голову высоко, чувствуя, как белый шелк платка нежно трется о кожу, прикрывая шрам. Как броня, сотканная из нежности. Как клятва: он — человек. Единственный настоящий. Остальные — шум, фон, желчь и зависть. Плевать на них. Есть ориентир, маячивший впереди сквозь слепящее стекло, — так иди к нему. Забудь навсегда лица тех, кто не видел крови и не носил ее на себе, как вечный крест. Сотри из памяти каждый взгляд, полный мелкой, удушающей ненависти. Навсегда.       Дверь распахнулась, выпуская ударную волну уличного шума и слепящего солнца. Леви, стоявший чуть в стороне, мгновенно отреагировал. Его сигарета шлепнулась на тротуар, где он тут же раздавил ее каблуком с резким движением. Он не удостоил взглядом женщин у витрин; их злобные гримасы и презрительные ужимки не заслуживали его внимания. Его глаза — пронзительные, холодные — были прикованы только к ней. К ее лицу, бледному, но с неожиданной собранностью в скулах, в резкой линии губ. К белому платку на ее шее, концы которого трепетали на ветру. Он шагнул вперед, одним движением выхватив тяжелые пакеты из ее ослабевших рук. Движение было отточеным, привычным — как отбирают оружие и вещмещок у контуженного товарища в зоне обстрела, чтобы дать ему шанс доползти. Он брал на себя ее ношу, как брал ответственность за свою роту. Его пальцы на миг коснулись ее — шершавые, твердые, знакомые. Затем он резко поднял руку. Жест был отточен временем — командирский, не терпящий промедления. Такси, желтое пятно в потоке машин, резко притормозило у тротуара.       Леви распахнул дверцу такси. Он швырнул пакеты внутрь на сиденье —новая жизнь, упакованная в бумагу. Затем обернулся к ней. Луч солнца, пробившийся сквозь городскую пыль, лег наискось на его лицо. Он высветил шрам, сделав его еще более резче, почти сияющим знаком отличия на фоне белой кожи. Скулы проступили, как скальные уступы. В его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнуло что-то — не улыбка, а внезапное облегчение. Признание. Уважение? Он не мог слышать слов, брошенных продавщицам, но прочел все по остаточной дрожи в ее пальцах, по тени отвращения, еще плескавшейся в глубине ее взгляда — отвращения к этим мелочным людям. Его солдатская сноровка позволяла считывать ее эмоции, чувства и… мысли? Взрослый мужчина, выжженный войной дотла, и девушка, чья душа была искалечена чужими смертями и жестокостью судьбы. Два острова в одном шторме. Разные по возрасту, опыту, шрамам, но связанные незримой нитью понимания крепче любого каната. Самого крепкого жгута, перетягивающего рану. Его взгляд скользнул по ее новому костюму, одобрительно отметив выбор, но задержался на белом шелке у ее шеи. Уголок его губ дрогнул в едва уловимом движении. Он наклонился чуть ближе, к самому ее уху, опаляя кожу горячим дыханием, пахнущем табаком и горечью, и прошептал хрипло:       — Petit oiseau, nous devons aller de l'avant.       Его рука легла ей на спину — не на плечо, а чуть ниже воротника пиджака, точно между лопаток. Он провел ладонью немного по ткани. Направление. Опора за спиной. Она шагнула в прохладную, пахнущую затхлой тканью сидений, старым табаком и пылью тень салона такси. Леви сел следом, плотно притворив дверь с глухим ударом, отсекая гул улицы, злобные взгляды, весь тот яркий, ядовитый блеск чужого мира. Сквозь грязное стекло окна мелькнули лица женщин у входа магазина — искаженные злобой, уродством, куда более глубоком и неизлечимом, чем любой шрам на коже. Микаса откинулась на потертое сиденье, закрыв глаза. Она почувствовала, как остаточная дрожь — та, что клокотала в животе и сжимала горло, — медленно начала отступать, отпуская тугую пружину внутри. Она сжала руки на коленях, ощущая под пальцами шершавую ткань брюк. Потом, осознанно, с усилием, разгладила образовавшиеся складки, проведя ладонями по бедрам долгим, успокаивающим движением. Она не оглядывалась больше. Двигаться дальше. Только вперед. Вместе. В их коконе из пота, стали, старой кожи и нового шелка, под гул двигателя, увозящего от искусственного мира в следующую передышку.       

***

      Дорога вдоль океана мелькала за окном смутной полосой света и тени. Они молчали, уставившись каждый в свое окно. В салоне веяло дешевым освежителем, безуспешно пытавшимся перебить запах пота и старой, пропитанной чужими жизнями обивки. Леви смотрел в окно, но вместо мелькающих пальм и домиков перед ним вставали неотвязные воспоминания о грязи Вьетнама, дельты Меконга: липкой, вонючей, ржавого цвета, со смрадом разложения. Там, в мангровых болотах, вода не очищала, а травила; каждый шаг — по колено, а то и по пояс в жиже — был русской рулеткой: змеи, мины, ловушки; трупы — свои, чужие — раздувались на солнце, всплывая в протоках с жуткой регулярностью, как мины замедленного действия, отравляя воду и воздух, что въедался в легкие. Там вечно витал запах скорой смерти. Вкус той воды, случайно хлебнутой, — сладковато-гнилостный, с металлическим привкусом крови, грязи и страха. Как она липла к коже, въедалась в поры, не отмывалась неделями. Там вода была врагом. Еще одной ловушка в бесконечной мясорубке. Там не купались — выживали или тонули, получая пулю в лоб от партизана в кустах. Другого не дано.       Резкая остановка машины у безлюдного съезда на пляж Санта-Моника вырвала Леви из воспоминаний. Он отсчитал купюры — очередная оплата чей-то жизнью — и глухой стук захлопнувшейся двери физически отсек прошлое. Их сразу накрыл оглушительный ритм прибоя, а чистый, соленый воздух ударил в легкие, смывая городскую пыль и часть той въевшейся грязи воспоминаний; Леви судорожно вдохнул — впервые за столько времени воздух не обжигал. Они пошли по тропинке меж дюн с колючей травой. Громкий хруст песка под ногами прозвучал тревожно знакомо — точно так же хрустел валежник во вьетнамских засадах. Леви инстинктивно замер, взглядом сканируя дюны в поисках угрозы, но вокруг простиралась лишь пустынная полоса песка и безбрежная синева океана. Ветер трепал короткие пряди Микасы, прижимая ткань жилета к телу, обрисовывая хрупкость плеч. Они были здесь. Перед ними дышал океан — только стихия, ничего более. Только холодный ветер и крики чаек, кружащих над водой.       Пляж был почти пуст. День переходил в ночь, унося с собой остатки отдыхающих людей. Лишь редкие фигуры брели в сторону парковок — семьи с сонными детьми на руках, парочки, весело смеющиеся, одиночки с пустыми лицами. Они несли с собой отрывки смеха, криков, скрип надувных матросов — этот шум быстро тонул в приливных волнах, пеной собравшихся у песчаного берега. Леви и Микаса шли мимо них, не оглядываясь, уходя все дальше, к тому месту, где не осталось ни одной живой души — одни крики чаек и мелодия волнующихся волн, — а берег терялся в вечерней дымке. Им не нужна была толпа — лучше не видеть людей вокруг. Им была необходимы пустота и тишина, чтобы услышать хоть что-то, кроме гула в собственных голосах. Тишина была роднее и ближе — только для них.       Впереди виднелось то, что они искали. Участок берега, где высокие дюны вздыбившись песчаными волнами, образовали естественный рельеф, отгороженный от мира. Вокруг — ни души. Только песок, темнеющий с каждым мгновением, бескрайний океан и небо, полыхающее последними алыми всполохами. Шум прибоя здесь был гулким, утробным, заполняющим все пространство, но не давящим, а… обволакивающим, словно пелена. Микаса остановилась у самой кромки воды, где пена лизала песок, оставляя мимолетные мокрые узоры. Она долго смотрела на горизонт, на ту тонкую линию, где небо переходило в кроваво-багровый оттенок. Лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине темных глаз клубилось что-то невысказанное, тяжкое. Затем, не глядя на Леви, она наклонилась. Тонкие, ловкие пальцы расстегнули пряжки туфель, сбросив их на песок. Потом медленно подвернула штанины новых брюк до колен. Босые ступни Микасы, бледные и хрупкие на фоне темнеющего песка, коснулись влажной полосы, оставленной отхлынувшей волной. Она вдохнула полной грудью, закрыв глаза на мгновение, ощущая прохладу, чистоту, мелкий песок, уходящий из-под пят. Ее фигура, очерченная на фоне полыхающего заката, казалась почти невесомой. Когда она открыла глаза, ее губы дрогнули, нарушая немоту шепотом, едва слышным над рокотом волн:       — Combien?       Вопрос повис в воздухе, смешавшись с криком чаек. Леви стоял в паре шагов сзади, засунув руки в карманы — одна из них сжимала пустую пачку сигарет. Сколько чего? Сколько он пробыл там, где смерть впитывается в подкорку мозга и отпечатывается на душе? Или кого? Ее поза, ее взгляд, устремленный в ту бесконечность, где горели последние отсветы его войны, дали ему ответ. Горло сжалось в колющем спазме — не проглотить. В ушах загудело — не шум прибоя, а проклятый, вечный звон контузии, эхо рвущихся снарядов. Он увидел не чистую воду, омывающую ее босые ноги, а коричневую, зловонную жижу вьетнамских канав и дельт. Увидел перед глазами лица. Мальчишки, с которыми он делил последнюю сигарету и С-рацион, пока они тряслись от страха и ужаса в окопе. Сержант Бозард, чей сиплый смех оборвался хриплым бульканьем, когда пуля снайпера пробила горло. Лейтенант Дик, идеалист, веривший в «освобождение», пока осколок мины не превратил его веру в кровавое месиво на грязной стенке траншеи. Томас с его гармошкой и гитарой, разорванный на куски при подрыве на «растяжке» — куски плоти, застрявшие в колючей проволоке. Лица, навсегда оставшиеся в той грязи, или вернувшиеся домой в цинковых ящиках, завернутые в звездно-полосатый флаг. Каждый — чей-то сын, брат, друг. Каждый — вырванный кусок его собственной души. Вода там забирала, безжалостно топила и хоронила тела погибших. Здесь она лишь касалась кожи Микасы — прохладная и кристально чистая — и подчеркивала эту несусветную разницу, пропасть между этими мирами. До боли в груди. Леви прочистил горло и гулко выдохнул, бросая на нее взгляд — скрывать было нечего. Сдавленный голос прорвался, будто сквозь ту самую вязкую грязь:       — Plus d'une centaine.       Леви не уточнял. Не нужно. Она и так знала, о ком он. Тени встали между ними плотной стеной — незримые, но осязаемые. Товарищи. Братья по оружию. Потерянная рота. Потерянная молодость. Вечная вина, терзавшая каждого — ненавистно, гложуще, сжимая горло до боли. До спазмов, когда дышать вовсе не хотелось. На его руках больше крови. Как живут они — те самые толстопузые, с набитыми брюхами, у которых деньги так и вывались из карманов, — в своих позолоченных кабинетах, обставленных трофеями и дорогой мебелью? Каково им жить с кровью на руках? Им плевать. Леви — нет. Это он вел мальцов на смерть, своими руками добиваясь цели. Вечная вина.       — Amis. Famille. Camarades, — Микаса говорила все так же тихо, не оборачиваясь, глядя на багровую полосу заката, будто обращаясь к нему или к тем теням — тем, кто вечно окутывал их за спиной. Они стояли рядами — Леви чувствовал их даже сейчас. Тени, что тянулись за ним, как кандалы, — вечно в строю, с пустыми глазами и немыми ртами. — Nous avons tout perdu. Nous devons les laisser partir.       Девушка, что недавно дрожала в его руках, немо цепляясь за рукава и молила взглядом, теперь выглядела иначе: чуть сгорбленная осанка, прямой взгляд, устремленный за горизонт, заостреннее скулы и темные тени под глазами. Столько дней, проведенных в агонии между проблесками света и кромешной тьмой, закалили ее, придали уверенности. На время. Леви надрывался, стараясь запихнуть своих демонов в самые дальние уголки сознания — лишь бы ей стало легче. Свою клятву помнил наизусть: ты — последнее, о чем стоит думать. В тот день, когда он впервые увидел ее стальной взгляд, прямую спину и мечущуюся в глазах боль, в сознании щелкнуло, словно затвор: спасти, вытащить из горла ада, дать возможность жить — без оглядки на прошлое. На те шрамы, что она созерцала сегодня с нескрываемым отвращением и тошнотой. Вытравить, уничтожить любые больные воспоминания. Помочь наконец тому, кто этого по-настоящему достоин. Все эти дни рядом с ней Леви старался держаться, забываясь в ее запахе и прохладе ладоней. Она дала ему то, что он давно похоронил в себе, засыпав песком и залив цементом до дна, — живое сердце. Сердце ветерана, облитого кровью с ног до головы. Оно металось, билось отчетливо лишь рядом с ней. Сейчас же, пока она смотрела за горизонт — словно в собственные мысли, дожидаясь ответа или хотя бы кивка, — на ее изломанных, растоптанных крыльях медленно нарастали новые перья. Леви поклялся собрать их по кускам, скрепить и позволить взлететь. Пусть живет. Пусть его черная тень всегда будет рядом — защитой, оплотом, каменной стеной. Он выдержит любую напасть, любую агонию — свыкся, принял все безвозвратно. И вот сейчас, глядя на ее хрупкую фигуру, тяжелый камень с его плеч начал медленно спадать. Ношу, лежавшую на ней, он принял без слов, без умыслов. Камень падал — дыхание выравнивалось. В душе теплилось что-то незнакомое — надежда на нее и ее будущее. Нужно время. Просто время…       Лечи сделал шаг вперед. Песок под ботинками хрустнул — резкий звук на фоне рокота океана. Он подошел почти вплотную к ней, не глядя на багрянец заката, а на ее профиль — на линию скул, на ресницы, на трепещущие на ветру пряди волос. Глубоко внутри скручивался тугой узел терзаний. Отпустить? Как отпустить то, что вросло в плоть и кровь? То, что кричит по ночам, заставляет вздрагивать от хлопка, стука, видеть засаду в каждой тени? Видеть их лица. Отпустить — значило стереть. Предать их последний взгляд, их последний кровавый хрип. Каждая клетка тела помнила этот запах — смесь пороха, грязи и смерти. Мысли жгли клеймом: «После огня. Всегда после огня. Грязь в жилах. Запах. Всегда запах паленой плоти и тления. Они в воде. Там. В коричневой грязи. Не здесь. Никогда здесь». Тут была чистота. И она. Тонкие губы дрогнули, прежде чем вымолвить; глядя на нее искоса, с немым вызовом и горечью, он произнес:       — Quand est-ce que ça a été?       Слова, которая прежде застревали в горле, не выходили наружу — были запечатаны. Ему необходима была лишь толика правды — большего не требовалось. Не сейчас. Леви понимал ее глубоко, всем нутром, но эти слова… они ранили даже его, пронзая старые, не зажившие рубцы души. Его «когда» было ясно без лишних сказанных слов, а ее же — заставляло сердце колотиться быстрее, словно срываясь в пропасть. Горько. Правдиво. До скрежета зубов. Он чувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине — вечер был слишком теплым.       Микаса медленно повернула голову. Ее потемневшие глаза встретились с его синими, сверкнули на миг. В них не было осуждения. Была глубокая, бездонная усталость выгоревшей земли — точь-в-точь как его пустота внутри. И понимание. Страшное, обжигающее понимание и признание того прошлого, что они носили в себе — немота была красноречивее любых слов.       — Après qu'ils soient partis pour toujours, — прошептала она почти беззвучно. Каждое слово падало в тишину между ними с весом гильзы — громко, оглушающе. Медленно просачивалось в сознание, оставляя кровавые дорожки. Алые. — J'ai cru que j'allais mourir.       Леви знал, о ком она шептала. О тех, кого потеряла безвозвратно. О солдатах, похороненных на чужой земле под проливные дожди и гул канонад. О ее собственной горечи и вечной муке, которая стала второй кожей. Боль утраты была их общим, горьким языком. Он отпустил голову, всматриваясь в моллюска, бегущего по мокрому песку с панцирем на спине, словно этот крошечный домик мог защитить его от мира. Панцирь. Защита сверху. Его взгляд снова скользнул к горизонту, где последние лучи солнца цеплялись за воду. Выжженный пепел и разбитый железный полог над головой. Мирное небо, что отравляло своей тишиной и выжигало клеймом душу. Оно было слишком безмятежным, слишком чистым для тех, кто видел его разорванным в клочья. Их боль будет сочиться вечно — долго капая алыми каплями на душу. Их война будет длиться дольше операций, дольше прогулок в джунгли, дольше всяких засад; она и так пронизывала каждый день. Яд. Сплошной яд.       — La guerre ne part pas. Elle ne fait que s'apaiser un temps.       Это была его истина. Его кредо, выжженное на сердце. Война не заканчивается подписанием бумаг. Она переселяется внутрь. В кости, делая каждый шаг напоминанием. В мозг, искажая мысли и сны. В каждую клетку тела. Она дремлет, как мина, заложенная в самое нутро, — готовая рвануть в любой момент вспышкой ярости, ночным кошмаром, леденящем страхом в толпе. Она — тень, прилипшая к пяткам, неотвязная, даже на чистом песке, под мирным, обманчивым небом. Не оторвать, не переступить — тень войны будет следовать всегда за тобой. Она уже жила в них — другого не дано. Она стала их неизлечимой болезнью.       Микаса не ответила. Она лишь медленно моргнула своими длинными, темными ресницами — ни одной слезы не было. Ее взгляд опустился вниз, к своим босым ногам. К тому месту, где чистая, прозрачная вода Тихого океана, отливающая теперь нежными оттенками розового и золотого в лучах уходящего солнца, омывала ее бледные щиколотки. Она завороженно наблюдала, как вода набегала, обволакивала ступни, просачивалась между пальцами, унося с собой мелкие крупинки песка. Как песок, темный и мокрый, скользил, цеплялся за кожу, а потом смывался следующей волной. Чистая вода. Кристальная. Совершенной чужая той коричнево-кровавой жиже из его жизни, той липкой грязи, что засасывала ботинки и душила надежду. Она видела в этом в простом действии — воде, омывающей ноги, — отчаянную попытку смыть. Не память. Невозможно. Нелепо. Лишь пепел сегодняшнего дня, налет усталости и напряжения — его можно было сбросить с себя на время. До следующего вдоха. До следующего наплыва теней.       Потом, не говоря ни слова, не глядя на Леви, Микаса начала снимать одежду. Ее пальцы потянулись к поясу новых брюк. Расстегнули пуговицу, молнию. Резким, почти отчаянным движением, словно срывая повязку с незаживающей раны или сбрасывая оковы, она стянула их с белесых бедер, позволив упасть тяжелой ткани на влажный песок. Следом полетела легкий, тонкий пиджак, подхваченный порывом ветра. Она стояла в белом нижнем белье, хрупкая и одновременно невероятно сильная в своей обнаженной уязвимости. Вечерний ветер обвил ее фигуру, прикосновение было неожиданно холодным — мурашки выступили на коже. Леви скосил взгляд на ее спину — на открытые шрамы, белые полосы, на хрупкие позвонки, выступающие под кожей, на тонкую талию. Хрупкая красота, освещенная пламенем заката посреди синей пучины. Одинокая фигура, устремленная вперед, к горизонту, к неведомому покою. Открытые шраму ему — чистое доверие, безмолвная уверенность в его словах. Эти полосы кричали о боли, насилии, о том, что навсегда сломало ее мир, оставив трещины в душе. Они были частью ее. Как его шрамы — частью его, его собственной истории утрат. В этом простом жесте — снять верхнюю одежду, содрать чуждую кожу, показав свою, настоящую, израненную — они доверяли друг другу прошлое без прикрас, принимать его как неотъемлемую часть их жизни.       Микаса сделала шаг вперед, в набегающую волну. Она вздрогнула от прохладной воды всем телом — неожиданное чувство, приятное в своей новизне. Еще шаг. По щиколотку. Потом по колено. Она шла осторожно, ощущая дно под ногами, силу подводного течения, сопротивляясь ему. Потом остановилась — вода уже билась ей чуть выше талии. И только тогда повернула голову. Ее мокрые волосы прилипли к щеке, капли соленой воды стекали по вискам — живой контраст с тревожным утром и пыльным днем. Совершенно другое лицо. Внутри глаз — ни капли прежнего страха или опасения. Там, в серой, почти стальной глубине, кружилось немое приглашение. Вызов не только ему, но и самой себе, своей боли. Глубокое, безмолвное понимание того, что им необходимо сейчас, в эту минуту, здесь, на краю мира. Освободить себя наконец, скинуть невидимые оковы для передышки, вырвать с корнем ком горечи в горле: новой боли не будет. Она уже впиталась до кончиков волос, стала частью их. Вода должна была очистить, спасти тонущего в своем личном аду хоть на время. На немного. Всего лишь на каплю.       — Viens avec moi.       Тихий всплеск воды у кромки берега. Его взгляд метнулся от ее лица, освещенного закатом, к бескрайнему горизонту — столь похожему на языки пламени, пожиравшего зеленые джунгли. Память не позволяла вырваться из плена — держала крепко, смыкая костлявые, невредимые руки на шее и сдавливая, сдавливая, пока последний, хриплый вздох не вырвется из перехваченного горла. Товарищи. Лица, искаженные ужасом. Под грязной, мутной водой. Пустые глаза, смотрящие сквозь грязь. Руки, которые бессильно цеплялись за скользкие корни, пытаясь выбраться. Всегда. Пелена окутала спину, залезла в горло, сковала тело: липкая грязь, теплая кровь, предсмертные хрипы, чавканье болота под тяжелыми ботинками. Ощущение, что эта чистая вода перед ним не очищала, а душила, тянула на дно вместе с грузом погибших, пригвождала холодной плитой из вины и терзаний, — жала, давила до последнего. Как можно войти туда? Как можно окунуться в эту кристальную чистоту, когда в душе — вечная, непролазная грязь и тень смерти? Леви сжал челюсти до хруста. Боль в висках прострелила. Глаза распахнулись, сознание помутнелось: «Она там. В чистой воде. Она ждет. Выдохни! Выпусти наружу всю труху, всю копоть души! Хоть раз! Разорви эту петлю!»       Решение пришло внезапно. Не мыслью, а порывом из самой глубины, из того места, где, вопреки всему, еще теплилась жизнь. Желание смыть. Хотя бы попытаться. Леви резко наклонился. Пальцы, привыкшие к точным движениям — наложение жгута под огнем, перезарядке винтовки, — быстро, почти яростно, расшнуровали туфли, сдернули их, откинув в сторону. Носки полетели следом. Затем руки потянулись к пряжке ремня. Резкий звук молнии — громкий в тишине. Черные брюки упали рядом с ее светлыми, легкими, струящимися на ветру. Черная рубашка была сброшена одним движением — оперативно, без колебаний. Леви стоял теперь в одном темном белье, обнаженный перед стихией и перед ней — перед собственной бездной. Мускулистое, поджарое тело было истинным лицом войны. Грубые шрамы пересекали белую кожу на руках, ногах, груди — следы осколков, пуль, ножей, напалма. Страшный, неровный рубец на бедре — память о близком разрыве. Затянувшиеся отметины на колене — шрам от пули вьетконга. Его личный, кровавый путь через ад и вечную смерть. Одежда лежала на песке бесформенной кучей — символ всего наносного, всего, что можно сбросить, всей лжи и защиты. Вторая кожа — она не показывала настоящее. Она лишь временно укрывала душевные раны от посторонних глаз. Перед ней — это было лишним, ненужным грузом.       Леви шагнул в воду. Первое прикосновение прохладной влаги к горячей коже обожгло все тело, невольно заставив вздрогнуть — словно оголенным проводом прошлись по ногам, рукам, пустили ток в жилы. Слабая дрожь не от холода, а от кристально чистой воды под собой. Она была прозрачной. Сквозь нее виднелся песок, мелкие камушки. Ни грязи. Ни слизи. Ни раздувшихся тел, всплывших как буйки. Только чистота — немыслимая, почти кощунственная в своей невинности. Он шел к Микасе, ощущая, как песок уходил из-под ступней, как вода поднималась выше, обволакивая бедра, живот, смывая с кожи невидимую, но ощутимую пленку горьких, отпечатанных в сознании воспоминаний, городскую, затхлую пыль. Тело противилось очищаться — стирался лишь самый верхний слой. Микаса ждала его, стоя по грудь в воде — волны слабо покачивали ее легкую фигуру. Вокруг была только стихия. Тишина, если не считать вечный гул прибоя. Ни одной живой души на пляже — вода была все-таки прохладная для других. Только они двое и простирающийся во все стороны океан, далекий и такой близкий одновременно. Прозрачная вода омывала кожу, не очищая, а скорее обнажая. Обнажая его перед ней, перед этим небом, перед самим собой.       Леви остановился рядом с ней, посмотрел на ее лицо. Увидел капли на ресницах, на белой, округлой груди, на щеках. Увидел что-то в ее глазах — не боль, не тоску… а ожидание? Доверие, которого он не заслуживал? Ни одним кончиком пальца. Ни одним тонким волоском на голове. Не стал думать дальше. Думать — значило вспоминать, вновь осязать все по замкнутому кругу. Вспоминать — значило тонуть, захлебываясь собственной кровью. Он сделал глубокий, полный грудью вдох, вобрав в себя запах соли и этой хрупкой свободы, и резко нырнул вперед, с головой, в набегающую волну.       Холод. Ошеломляющий, чистый. Леви ощутил, как вода затекала в уши, как обволакивала каждую клетку — прочувствовал всем нутром разом. Ярко, обезоруживающе, до белой, слепящей полосы под глазами. Вода сомкнулась над головой, погрузив в беззвучный, тяжелый мир. Он ощутил ее давление на уши, на кожу головы и прохладу, проникающую сквозь волосы. И… тишину. Настоящую, глубинную тишину, где только слышен лишь мерный стук собственной крови в висках и ее бег по сосудам. Ни звона в ушах. Ни голосов прошлого. Ни гула вертолетов. Ни предсмертного хрипа товарища по оружию. Только вода и тяжесть тишины, давящая на барабанные перепонки. Леви оттолкнулся ото дна, мощным движением вынырнул на поверхность, откинув мокрые, тяжелые пряди со лба. Вода потоком стекала по его лицу, крепкой шее, вздымающейся в такт дыханию груди. Морская вода забилась в ноздри, обжигая слизистую, — капилляры защипало от соли. Леви взглянул на руки — капли чистой воды стекали меж пальцев, сверкая в последних лучах солнца. Не кровь. Нетронутое, чистое, чуждое — но почему-то такое родное? Он когда-то был таким — чистым, без крови и вечной грязи на руках? Было ли это вообще в его жизни?.. Он протер глаза ладонью, смахивая воду и откидывая темные, мокрые пряди назад. И увидел ее.       Микаса стояла рядом, наблюдая за ним, чуть склонив голову набок. Капли стекали по ее вискам, скулам, падали на пухлые, слегка приоткрытые губы, скатываясь вниз по тонкой шее. Ее лицо… оно было иным. Вечная тень во взгляде, залегшая складка напряжения между бровями — все это будто разгладилось, исчезло. Ее глаза, всегда такие глубокие и печальные, казалось, светлели изнутри. В них плескалось что-то неуловимое, хрупкое, но невероятно важное. De l'espoir. Та самая, которую он похоронил давным-давно, замуровав под сотней замков в самом дальнем уголке души. Она попыталась откинуться назад, лечь на спину, доверившись течению воды. Но движение было неуверенным, скованным — страх глубины? Осторожность перед неизвестностью? Она замерла, балансируя, пока волны нежно плескались вокруг, поддерживая ее.       Леви, не раздумывая, протянул руку. Его ладонь легла ей под спину, чуть ниже лопаток, прямо над шрамами — пальцы коснулись шероховатых рубцов. Ощущение твердой, знакомой опоры. Его кожа встретилась с ее между старыми ранами — гладкой, мокрой от воды. Он не давил. Просто поддерживал. Удивительно просто. Его движение было таким же естественным, как подхватить споткнувшегося товарища в патруле. Помочь. Не дать упасть. Микаса расслабилась, позволив воде принять свое тело, опираясь на его руку. Ее голова откинулась назад, мокрые волосы раскинулись темным веером по водной глади. Она смотрела вверх. В небо, которое из багрово-оранжевого превращалось в глубокий фиолетовый бархат, усеянный первыми, яркими точками звезд.       — Le ciel est beau ce soir, — прошептала она, и в ее голосе проскочила нотка удивления перед красотой над головой, которую они не замечали месяцами. Им не было дела до небес, когда даже мирное небо казалось предательскими спокойным. Забытая роскошь.       Леви смотрел на нее. На ее лицо, освещенное отблесками заката и первым серебристом светом звезд. На ее глаза, безмятежно созерцавшие простор над головой. На ее губы, чуть приоткрытые, с ранкой в уголке рта. Уродство собственной души и ее сохранившаяся невинность. Его душа была изгажена, пропитана дымом и кровью, завалена осколками чужих жизней. Он был палачом, выжившим по чудовищной насмешке судьбы. А она… Несмотря на боль, шрамы, утраты, в ней еще теплилась эта искра. Эта хрупкая, почти задавленная, но не сломленная невинность. Та самая чистота, позволяющая видеть красоту звездного неба. Невинность, которую изуродовали те твари — те, кто оставил на ней свои метки. Знакомая ярость клокотала где-то глубоко внутри только при мысли о них… Ненависть. Как давно он это не ощущал. Давно забытое чувство. Одного выстрела, чтобы оборвать их существование, казалось мало. До хруста костяшек в кулаке. Вдох-выдох.       Прежде чем она поняла, что происходит, его руки — сильные, привыкшие нести куда более тяжкий груз, — обхватили ее под коленями и за спину. Он поднял ее — казавшуюся совсем невесомой, как перышко. Микаса вскрикнула от неожиданности, интуитивно вцепившись пальцами в его мокрые плечи. Леви не удал ей упасть, крепко прижав к себе. Ее мокрое тело, легкое и гибкое, прилипло к его груди. Кожа к коже. Он почувствовал биение ее сердца — как частый пульс испуганной птицы. И свое — тяжелое, гулкое, как удары кувалды по наковальне. Он сделал шаг. Потом другой. Нес ее по воде, туда, где глубина была выше пояса. Потом медленно начал вращаться. Круг. Потом еще один. Вода расступилась лёгкостью волнами вокруг них, брызги сверкали в лучах угасающего солнца и первых звезд.       Микаса сначала замерла, а потом… рассмеялась. Короткий, звонкий, чистый звук, похожий на трель незнакомый птицы. Он вырвался из нее неожиданно, как что-то забытое, давно потерянное во тьме. Она смеялась, запрокинув голову, глядя на кружащееся небо, на его лицо, такое близкое и сосредоточенное. И… уголки его губ слегка дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Мышцы лица, закостеневшие в привычной маске, напряглись. Это не было улыбкой. Еще нет. Но… почти. Напряженно. Сухожилие на шее натянулось, вены проступили. Он крепче сжал ее в руках. Крепче, словно боялся, что этот миг, этот хрупкий звук ее смеха, ускользнет, как вода сквозь пальцы. Он не улыбался давно. Казалось, целую вечность. Последний раз? Перед отправкой? В каком-то пабе, когда еще верил в людей, в себя, в саму жизнь. Сердце так сладко и больно сжалось в грудной клетке. Больно — от непривычности, от окаменевшей корки на сердце. Сладко — от ее смеха, от ее доверия, от этой воды и тишины, где на миг не было войны. Лишь на этот миг.       Вода продолжала выплескиваться волнами на берег. Они сидели на влажном песке у самой кромки прибоя, наблюдая, как последняя узкая полоса солнца гасла за горизонтом. Небо стало темно-синим, почти черным, но усыпанным мириадами ярких звезд. Их холодный свет отражался в гладкой, теперь почти черной воде. Грохот прибоя, крики чаек, шипение волн — все успокаивало в своей безмятежности. Они молчали. Вода медленно высыхала с кожи под легким ночным ветерком, оставляя ощущение прохлады и легкой стянутости от соли. Леви чувствовал влажный песок под собой, мелкие камушки. Взгляд упал на небо — здесь звезды были другими, не такими, как на том полушарии. Эти же не предвещали ночных засад перед утренним штурмом. Они не пахли тропической гнилью и въевшимся в ноздри металлическим привкусом пороха. Они просто… были другими. И весь мир вокруг — не вечный патруль в джунглях. Не вечные кандалы, сковывающие ноги, приковывающие ко дну. Неожиданный глоток свободы в таком простом действии — сидеть у воды и смотреть на небо. Слишком горько.              И тогда он почувствовал прикосновение. Легкое, как падение перышка, отозвавшееся током по нервам. Ее пальцы осторожно коснулись его руки, лежащей на песке рядом с бедром. Потом сомкнулись вокруг его пальцев. Нежно, обхватывая и сжимая ладонью. Маленькая рука на фоне его жилистой, с длинными пальцами, казавшаяся совсем холодной. Леви сдвинул пальцы, надавил и сомкнул их ладони. Так надежнее. Так спокойнее. Микаса не смотрела на него. Ее взгляд был тоже устремлен на звезды, на бескрайний океан.       — Restons encore un peu ici, — она издала тихий вздох, закрывая глаза и откидывая голову назад. — C'est propre ici.       Леви не ответил. Он лишь слегка развернулся к ней, подставив плечо. Ее голова, мокрая от волос, легла ему на плечо. Точка тепла и невероятной тяжести — не физической, а тяжести доверия. Вес ее хрупкой жизни, доверенной ему. Он почувствовал запах ее мокрых волос — соль, океан, что-то неуловимое ее, Микасы. Повернул голову, утыкаясь носом под ее ухом. Горячо. Влажно. Слишком тепло. Их связь. Невидимая, но прочнее стали, прочнее любой брони. Она не была основана на радостях. Она была выкована в боли, в потере, в грязи и порохе их личных войн. Они были двумя сломанными осколками, разбитыми в труху. Но… нашли друг друга. Его душа была выжжена. Ее — изранена. Но вместе… появлялось желание держаться, жить, пытаясь сбросить оплот с плеч. Жить…       — Mon petit oiseau, nous allons vivre.       Тихий вдох сорвался с ее губ. Стук в его груди, казалось, на миг замер, сжался в тугой комок, ожидая. И тогда — лёгкое касание. Ее мизинец, лежавший поверх его ладони на песке, дрогнул. Она развернула свою ладонь и крепко сжала его пальцы, прильнув к его дыханию шеей. Обжигающе. Незнакомая ласка, которую она не знала годами. Незнакомые слова, годами не срывавшиеся с его губ, — их не было вовсе некогда. Ее дыхание смешалось с его — соленое, горячее, неровное. В этом сплетении, в этом сжатии пальцев, в ее голове, доверенно лежащей на его плече, жила тишина. Не мир. Не забвение. Но — перемирие. Краткое, хрупкое, вырванное у вечной войны внутри. Шум прибоя, крики чаек, шелест ночного ветра в дюнах — все отступили за тяжелую, незримую завесу. Остался только стук двух сердец: одного — тяжелого, другого — трепещущего, как пойманная птица, но бившегося теперь в странном, новом ритме. Не в такт. Но — вместе. Под этими звездами, на краю бескрайней, темной воды, были две сжатые руки — единственно необходимое. Жить. Дышать. Чувствовать это обжигающее тепло. Хотя бы на миг. На украденное мгновение, в котором по-настоящему хотелось не просто существовать — жить.