Сезон сакуры

Микава Аканэ постучала, створки разъехались, и я оказалась в пустой комнате с горячим источником — один на один с заходящимся от волнения сердцем. Тёмные зеркала купален отражали балки потолка. Некоторые напольные фонари из тонкой бумаги и клёна горели, но в целом вся комната была погружена в медово-чернильный полумрак. Водная гладь не выдавала ни единого движения. У дальней стены виднелся уступок сцены с застывшими в молчании музыкальными инструментами. Сквозь маленькие горизонтальные разрезы на перегородках пробивался свет из соседнего зала. «Слышишь?». — Что?.. — я скинула капюшон и замерла, вслушиваясь. «Ничего. В этом и суть». В самом деле не раздавалось ни шороха, ни голоса, ни журчания воды, ни шагов. Думая о королевской банной комиссии, представляешь немного иное, коль скоро место это невероятно важное. В каком-то смысле, даже важнее залов Тэнсюкаку, ведь именно здесь в первую очередь устраивалось то, что не шло ни в какое сравнение с дворцовыми переговорами; именно здесь в полной мере разворачивались те большие, угрожающие силы, что правят всем нашим миром. В конце концов, безмолвие вдруг дало мне понять, что вообще-то здесь меня никто не спасёт. Я огляделась, отмечая тонкие фарфоровые вазы у стен, доходящие мне почти до пояса. Панно, ползущие вниз, исписанные иероглифами, изображениями журавлей и хризантем. На противоположной от входа стене висели три панно из одного набора, сплошь украшенные похожими узорами. Кроме них не было ничего. На первом — бирюзовые сэйгайха, дальше — раймон. Третье панно утопало во мраке и разглядеть рисунок не представлялось возможным. На мгновение — короткий, сжатый момент потери самообладания — вдруг подумала, что и Камисато Аято, должно быть, бывает здесь. Представила тонкий лиловый шёлк халата, мелькающие белые лодыжки, крохотные прозрачные капли воды так живо, что могла даже чувствовать низом живота его незримое присутствие здесь. Стоило моргнуть и всё исчезло. Глупость какая, он не мог знать, что я здесь. У всякой осведомлённости есть предел. Но почему-то чувство чужих глаз не пропало, только усилилось, наливаясь и ширясь, как множится напряжение перед бурей. Мне представилось, как раскроется правда — ведь мои песни в самом деле не сдались лорду Акахите. Не получится прикрыться незнанием, притвориться лупоглазой крольчихой. Урок первый: информация важнее всего. Вопреки предположению Томы, я вовсе не сидела под деревом весь день. А слухи о неуёмном аппетите Акахита Акиры витали так свободно, будто ему самому даже приносило удовольствие их создавать и подпитывать. И зная, я всё равно пришла, надеясь на лучшее. «Он будет тебя презирать, ты же знаешь? Ты нарушила обещание, соврала, сговорилась с оппонентом за спиной… ммм… полный набор». И пока О-Кику говорила, руки у меня холодели, а дышать в и без того душном помещении становилось всё труднее. В какой-то момент иррациональной тревоги я не сдержалась. Поддалась желанию сбежать. Как можно быстрее, будто ничего не было. Просто куда-нибудь подальше. Даже развернулась, дёрнулась — и тут же налетела в полумраке на чужую фигуру. Словно длинная тонкая булавка прошла через грудь и пригвоздила меня к месту, как бабочку к подушке. Я воочию представила, что это мог быть лорд Камисато, и я — лгунья и химера — на самом деле здесь его милостью, которой мне больше не дождаться. Но фигура двинулась, выплыла на свет и приобрела черты юноши с тёмными волосами, собранными в высокий хвост золотой лентой. Я попятилась. Лорд Акахита шёл босиком, ступая по гладкому дереву бесшумно, почти вскользь. — Очень мило, что вы всё же решились прийти. Честно, я не думал, что у вас хватит отваги. Вот только ничего действительно смелого не было в такой двуличности. Мне вспомнились доверчивые глаза Томы в морском полудне. Чтобы не думать об этом, я произнесла, оглядываясь: — Ваши друзья ещё не приходили. — Друзья? — переспросил лорд Акахита с таким удивлённым лицом, будто вообще не понял, что значит это слово, потом опомнился и бросил небрежно: — Ах, да. Они и не придут. — Но вы же сказали… — начала было я, но он перебил. — Спеть, — улыбнулся с игровым лукавством в каждом изломе. — Я же не говорил, что петь нужно будет для них. Пару секунд мы молча глядели друг на друга, будто отрешённые, говорящие на разных языках. Я оттаяла первой, понимая, что надо взять себя в руки. Он обошёл меня, маневрируя в тусклых лучах медового света, делающих его похожим на статую, отнимая последние крохи человеческого. Урок второй: на каждый случай есть множество способов, только найди верный. Сейчас верным было бы прикинуться дурочкой до поры, до времени. — Ну, ладно, — вздохнула. — Что бы вы хотели услышать? Он медленно опустился на одну из квадратных подушек, что покрывали бортики источника, положил ногу на ногу. Разрез халата обнажал изящное гладкое колено. Пар от воды тонкими белыми нитками завивался за его спиной. Акахита сцепил руки в замок и положил их колени, всё это время не сводя с меня взгляда, и голос его скользил бархатом в тот момент, когда он совершенно беспристрастно спросил: — А что вы обычно поёте комиссару? — Ничего, — мгновенно отозвалась я, выбивая у него всякую надежду насладиться моей растерянностью. Только бы в тишине не было слышно моё глупое беспокойное сердце, выколачивающее ритм на манер тайко. — Правда? — с притворным удивлением тёмные брови поднялись вверх. — И даже никаких колыбельных на ночь? Опять эта мерзость. «Разве ты не сама даёшь людям повод потешаться над собой? Благо тут хоть темно и жарко, так что твои красные уши неплохо вписываются». — Знаете, я лучше пойду… Уже даже развернулась, чтобы уйти, ругая себя за опрометчивость и надежду вынести что-то путное из этих его игр, как лорд Акахита вдруг выпрямился и рявкнул: «Стоять!» так неожиданно, что я оцепенела. Не видела его лица, не рискуя оборачиваться, но лопатками чувствовала бесшумное приближение. Шаг, ещё шаг. Отступи чуть назад и наткнёшься на него спиной. Я старалась не шевелиться, ощущая, как прилипает к позвоночнику желудок. Акахита был спокоен и молчалив, точно предгрозовое небо. Я сжала зубы до скрипа, краем глаза следя за движениями сбоку. И вдруг вспышка исчезла, будто её никогда не было. Он стоял у плеча, добродушно улыбаясь, как мальчишка на ярмарке. — Я же просто пошутил. Повернуться на негнущихся ногах. Давай же, Кей, приди в себя уже. Нельзя было дать ему подумать, что он может одним только страхом заполучить надо мной какую-то власть. Я не улыбнулась в ответ на его просиявшее лицо. Такое ровное и складное, будто там, под поверхностью, на самом деле ничего нет. Но думать так было бы до смертельного наивно. — Можете спеть то, что пели тогда в «Призрачной беседке»? Урок третий: мир не всегда справедлив и добр, и мириться с этим приходится чаще, чем хочется. Время для противодействия было неподходящее. И я послушно открыла рот и начала негромко: «Позволь мне раскрыть твой секрет. Лицо, что ты прячешь под маской ужасающее. Покажи его всем ради меня». Под поверхностью бездонная яма, которая не знает насыщения. Мальчик, привыкший получать, что хочет. Избалованный игрок в бога. Наглый, самовлюблённый, скользкий. «Таковы они все. Змеиная яма, а ты в ней ещё барахтаешься, маленький кролик». По крупицам собрать каждую секунду его присутствия, каждое его слово. Нужно было мимикрировать под обстановку, слиться с гладкими водными отражениями. Песня закончилась куда более непринуждённо, чем началась. Её когда-то пела женщина по имени Ичико с Ясиори, из деревни, которой давно нет на карте. Да и деревня та никогда не была мне домом. Это не моя песня. Мне нечего терять, кроме пропущенных нот. Когда даже дрожание звука в горячем воздухе затихло, Акахита Акира вскинул руки и захлопал, как очарованный ребёнок. Звонкие хлопки отдавались эхом. Я смотрела на его ладони, на то, как они сходятся и расходятся, а потом произнесла непроницаемо: — Ваш черёд, — всё стихло, он замер и даже придвинулся чуть ближе, будто в предвкушении. — Ах, да. Ваш вопрос. «Что скрыл комиссар? Спрашивай. Что он скрыл ото всех». Акахита сидел недвижимый, ровный и вытянутый, словно журавль у озера. И с неотвратимостью штормового фронта стало ясно — он знает, что я хочу спросить, будто читает мои мысли. И он ждёт именно этого. Это бы убедило его в своём предположении — я здесь из-за комиссара, пусть даже не приложившего к этому руку самостоятельно. Ведь даже там где его не было, оставался просвечивающий след вездесущей воли Камисато Аято. Он никогда не ответит мне честно на такой прямой вопрос. Тогда, обрезая дистанцию несколькими шагами, опускаясь на пол, подобрав под себя ноги, я всё же задала вопрос, но совсем иного свойства: — Что вам желанно более всего, лорд Акахита? Он смотрел на меня пронзительно почти минуту, казавшуюся вечностью. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Глаза не шевелились. Даже не моргнул. Внутриутробный взгляд, ждавший, что я отвернусь. Я не поддалась, только сжала руки, лежавшие на коленях, в кулаки. Что-то в нём переменилось с этим моим движением. Он склонил голову, будто рассматривал маленького оникабуто на полу. А потом ровно выдал: — Раздевайся. Нет, не всё так просто. Я для него не более чем пыль, кружащая в воздухе. Шум капель, к которому привыкаешь. Стараясь сделать это как можно тише, я сглотнула. Урок четвёртый: просто дай людям говорить и они выдадут сами себя. — Я думала, такой деловой человек, как лорд Акахита Акира изберёт что-то более выгодное, — медленно развязала завязку на хаори, делая вид, что подыгрываю. — Сейчас я скучающий человек, а потом уже лорд. — Тогда с чего бы мне вам повиноваться? Спустила одно плечо. Со вторым с повязкой помедлила. Он не мог видеть моих лопаток. Даже если увидит, можно списать на простые кожные узоры. Так или иначе, я преступница. — Может сказать твоему хозяину, чтобы научил тебя манерам? — он даже не оскалился, скорее избрал насмешку, как орудие. Я скинула накидку, продолжая сидеть ровно. Он наклонился вперёд, но я тут же вскочила на ноги и отступила. — Тронете меня хоть пальцем, лишитесь руки. Разумеется, это был блеф. Ни на что такое я и не рассчитывала. Просто надавила на его больное место: Акахита же не мог допустить мысли, что он спасует перед пусть даже образом комиссара. Это было явно по тому, как он натужно-легкомысленно рассмеялся звонким, мальчишеским смехом. — Моя ошибка. Это не влюблённость. Ты просто его марионетка и с упоением отыгрываешь эту роль, — встал. — Что он тебе обещал? Мору? Должность? Свою постель? Ему всё труднее было сдерживать отвращение, похожее на лицевые судороги, и я поняла, что нащупала нужное. Он ещё во время свадьбы сам в этом признался, думал, я не уловлю в его скользких намёках собственную слабость. — Я думаю, вас просто раздражает, что Камисато Аято превзошёл вас во всём. «Не зли его, бестолочь!» — О-Кику среагировала быстрее меня. Не завопи она, я бы не отделалась так легко. Всё было как-то смазано. Я почувствовала за секунды до того, как это произошло. Что-то мелькнуло, просочилось из широкого рукава Акахиты ему в руки. Мне обожгло кожу, как от энергии. Наверное, поэтому я не почувствовала разреза. Это было лезвие. Тоненькое, как шпилька кандзаси и наточенное так, что могло бы рассечь крыло бабочки. Он управился за оборванный, совсем крошечный миг. Не угрожал. Просто резанул. Я ахнула и попятилась от удара, но Акахита не собирался причинять мне вреда. Я поняла это, когда повязка на руке вдруг ослабела, а потом разошлась. Он разрезал слои ткани, лишь немного задев мне плечо. Тонкая алая струйка засочилась вниз к запястью, оставляя кривую дорожку. Я ухватилась за руку, но спрятать уже не могла. Огрызки повязки упали к ногам. Узоры светились. Не так ярко, как могли бы, но это не меняло факта, что за обычные татуировки их уже не выдашь. «Кимура ему рассказал», — тут же взъелась О-Кику. — «Эта шпилька зачарована чем-то. На ней какая-то тёмная энергия, Бездна бы его побрала!». Всё это было ради повязки? Ради моей кожи? Акахита Акира не шевелился, обратившись в камень под светом моей руки. Кончик его крошечного оружия обагрился красным. Гранатовые зёрнышки крови переливались на полу у моих ног. Ему будто нравилось зрелище, которое открылось взору. Урок пятый: тебя определяют не обстоятельства, а твои действия. Делай, что можешь с тем, что есть. — Вы ведь знаете, что это за узоры, да? — проговорила так невозмутимо, как могла, будто подначивала его, а не выманивала ответ. — Заключим сделку. — С чего бы? — Как я и сказала, вы деловой человек. А я не служу комиссии Ясиро. Скажите мне, что скрыл бывший комиссар и я отплачу вам. — И чем ты собралась мне платить, пташка? Песнями? — Я добуду вам фуэки-рюко. Все. Я знаю, где они будут совсем скоро. «Ты правда думаешь, он поведётся на это враньё?». Он непростительно долго молчал, крутя в длинных пальцах игольчатую шпильку. Кровь стала подсыхать. — Хочешь знать, что стало с бывшим комиссаром? — и вдруг, расплывшись в лукавой улыбке, отозвался легко: — Хорошо, я расскажу. Пошёл по часовой стрелке, обходя меня полукругом, пока не оказался за спиной. Я расправила плечи, не давая догадаться, что у меня сводит поясницу от его присутствия за плечом. «Что-то не то. Он не согласился бы так просто. У него в этом свой интерес». — Но для начала, скрепим нашу сделку… Я уже готова была протянуть руку, хотя пожимать его ледяные мраморные ладони мне хотелось меньше всего. Казалось, они принадлежат какой-то рептилии, не человеку. Вот только Акахита ещё стоял позади. Я почти успела обернуться, но куда раньше его рука вдруг проскользнула под моими и перехватила поперёк талии. Дёрнул назад, я вцепилась ногтями в кожу, пытаясь выбраться, но вместо этого оказалась прижата к нему спиной. Торс почти не подавал признаков жизни, будто он даже не дышал. А потом резкая короткая боль пронзила место под лопаткой и я услышала над самым ухом горячий шёпот: — Небольшое напоминание. Всё пропало: руки, мерзкое ощущение чужой хватки, тела, даже боль почти сразу унялась. Я вывернулась, со всей силы пихнула его так, что он налетел на бортик. Потянулась через плечо. Пальцы наткнулись на что-то влажное и липкое. Рана. Края ровные, но порез глубокий и формой напоминающий: «Х». Я оскалилась, была готова выцарапать ему глаза окровавленными пальцами, но вытянутая на расстояние руки шпилька проткнула намерение, и Акахита тут же произнёс: — В день, когда кузнец Сэндзю Кунами погиб, случилось ещё кое-что. Пропала фуэки-рюко. Провал с защитой важного кузнеца — это уже серьёзная ошибка, за которой последовало наказание. Но вот потерять ещё и печать… бывший комиссар не мог такого допустить. И он соврал. Сказал всем, что реликвия нашлась. Что хранится в безопасности. Отчасти так и было. Я смотрела попеременно то на свои багровые пальцы, то на его самодовольное расслабленное лицо. Смотрела, а в голове у меня начинало звенеть. То ли от духоты, то ли от жара, то ли от происходящего. Неужели об этом они все столько шептались? Его ложь была камнем преткновения и их главным козырем? — Бывший лорд Камисато не стал бы врать о таком. Он был слишком предан долгу. — Верно, был, — беспристрастно, как судья и палач в одном лице, согласился Акира. — Но превыше всего он ценил семью и прекрасно понимал, что его клану после провала понадобится достаточно сил, чтобы выстоять. Едва оперевшийся о бортик, лениво развалившийся, плавающий в этой истории Акахита выпрямился, поднял один из фонарей и медленно пошёл вдоль стены. Мне казалось, он войдёт в тень и там обернётся аспидом, скинет эту неуклюжую человеческую оболочку и станет тем, кем и должен быть — гадиной. — Ты же видела рукоять фуэки-рюко, да? Что на ней было? Я не отрывала глаз. Он шёл вдоль стены с панно. Узор волн висел первым. — Сэйгайха. — Потому что море — это деньги. На рукоятке другой фуэки-рюко были узоры грома. Оглушающая сила Всемогущего сёгуна, — прошёл мимо второго панно. — А что же было на последней печати? Ещё немного. Я инстинктивно попятилась, будто там, в темноте, могло ждать чудовище страшнее Оробаси, страшнее Чтецов Бездны, и Вишапов, и демонов вместе взятых. Чудовище с лицом, знакомым до боли в полых, растрескавшихся костях. Акахита Акира остановился. Поставил фонарь на пол и отошёл. Недостающее панно выплыло на свет. Узоры проступили, как чернила на бумаге, и я увидела. Ункимон. Облако. Обиталище небожителей. Опоздала с пониманием на целую жизнь. И бессмысленный рой завитков вдруг сложился в стройную картину плывущего воздуха. Наполненная пустота. Рот у меня будто забился могильной землёй. А Акахита продолжал, как ни в чём не бывало: — Старик Камисато вовсе не потерял печать. Он её скрыл. Присвоил себе. Говорят, не обошлось и без жертв. Его милейшая служанка пропала в тот же день, а он сделал вид, что её и не существовало никогда. Надо же, как удобно. И всё — от узоров, облаков, криков, обещаний, заброшенных святилищ, клятв до предательства, мононоке и поглощения скверны — всё вдруг сошлось хоть сколько-то понятной картиной. В голове удивительно прояснилось и стало тихо и пусто, как в покинутой комнате. Какова цена будущего? Какова цена жизни одной служанки? Осуществить такое можно лишь кровью. Кимура сказал, что не убивал Хигучи, что никогда не посмел бы причинить ей вреда — и я знаю, что это была единственная правдивая вещь во всём его гнилом существе. Но мононоке рождена предательством. — Зачем?.. — едва шевеля губами спросила я, мне показалось, я стала звуком битого стекла. — Зачем? — переспросил Акахаита, словно я была недоразвитой. — Потому что фуэки-рюко это божественная мощь. Она способна на многое, но какой прок от неё, лежащей в подвале дома? Такаси Кимура сказал то же самое, но не ясно кто чьими словами вещал. Я не могла пошевелиться, и пол ходил у меня под ногами ходуном, как мёртвый песок сумерских и натланских пустынь. — Сэндзю — единственный носитель секрета изготовления печати был мёртв. Это последнее чудо. Таких больше не будет в мире. Заставить печать буквально служить тебе на благо — это оригинальный ход, надо отдать должное. Использовать её силы. Парочкой человек ради такого можно и пожертвовать. Рука сама скользнула к животу. «Ты спрашивала себя когда-нибудь, откуда у тебя тот уродливый шрам, Кейрин?» — так он тогда сказал. Такие шрамы бывают только от лезвий. От вспоротых животов. Дело фуэки-рюко — разделять. Я — то, что осталось от этого разделения. Ошмётки от личности Хигучи, которая добровольно легла бы под нож хозяина, если бы он приказал. Кимура сказал, он не успел. Не успел спасти её тогда? Лезвие, способное разрезать даже мироздание если придётся. Узоры, сотворённые рукой человека. Цуру всё знал, но не счёл нужным мне рассказать. Они все всё знали. Каждый по крупице, вместе — целый океан. Слишком бесцельная, чтобы быть собранной. Слишком много во мне криво пришитых кусков. Не могу стать мононоке, не стала печатью — просто досадный рудимент. Человеком тоже стать не способна. Пустое место. Чей-то след на песке. И всё из-за них. Из-за чьей-то жажды власти. Из-за чьего-то честолюбия. Две из девяти. Второй была я — всё это время. — Как думаешь, пташка, насколько быстро наш общий друг сообразил?.. Мои светящиеся руки в пустой комнате, приложенные к чужим ключицам. «Зачем вы спасли меня?». И длинная тень Камисато Аято, неотступно следующая за мной по пятам всё это время после. «А ещё он не хотел, чтобы ты общалась с этой гадюкой. Теперь угадай, почему?». Дело только в печати. И все красивые камелии на глади воды, все ласковые дождевые капли, улыбки и рука, придерживающая меня от падения всякий раз — всё плывёт и рябит, как косящееся отражение на потревоженном водном зеркале. «Я же говорила. Много раз говорила, но ты не слушала. Ему нет до тебя никакого дела. Не будь той комнаты — он бы даже не взглянул на тебя». И Акахита это прекрасно понимал. Он вовсе не собирался унижать его через меня — знал, что в этом нет никакого смысла. Всё равно, что переломать цветы в лесу Тиндзю — не велика потеря, вырастут новые. Дело было лишь в печати. Убедиться в правдивости слухов, а потом передать красноречивое послание: «Я знаю твой грязный секрет». В этом знании видимое превосходство. — Что ж, передавай привет комиссару, — он поправил халат, чинно разгладил складки и, уходя, бросил легкомысленно: — Если, конечно, сможешь с ним говорить. Я бы на твоём месте сбежал куда подальше — на зло им всем. Чего бы ни хотел на самом деле Акахита Акира — он этого добился. Урок шестой: подумай о лучшем решении и сделай наоборот. Кровь текла по спине. По руке. Но мне не было больно, я ничего не чувствовала. Мне не было даже грустно и не хотелось заплакать. Я уже потратила все свои слёзы в прошлой жизни. Он не отпустит меня. Капризный мальчишка никогда не разожмёт руку. Внутри у меня поверхность голой, выжженной пустыни начала трескаться и под ней обнаружилась бурлящая лава. Гнев закипал в самой глубине, где должно было быть сердце, сварил его заживо, опалил лёгкие, и я была готова дышать огнём. Я плохо учусь, но учусь. И есть уроки, которые ему никогда не понять. Урок седьмой: за каждую ложь придётся заплатить сполна. Мой седьмой урок, который давно пора было преподать.