Сквозь тьму и кровь

      На двенадцатый день Эндрю проснулся и понял, что почти здоров.       Боль ушла полностью, осталась только тупая, далекая память о ней, как о сне, который не хочется вспоминать. Порезы затянулись тонкими розовыми линиями. Нил не стер их, и Эндрю был благодарен за это. Шрамы были его. Его история. Его контроль.       Он сел на кровати, сжал и разжал кулаки. Пальцы слушались. Ноги держали. Голова не кружилась.       Я жив, — подумал он. — Почему?       Потому что какой-то рыжий ведьмак с глазами цвета безумия нашел его в лесу и решил, что он стоит спасения. Эндрю до сих пор не понимал почему.       Он встал, натянул рубаху свою, старую, но чистую, Нил стирал ее каждые два дня, словно это было само собой разумеющимся, и вышел в коридор.       Руны на стенах тускло мерцали.       Эндрю уже привык к ним. В первые дни они его пугали, казалось, что они следят за ним, оценивают, решают, опасен он или нет. Теперь он почти не замечал их свечения. Почти.       Но сегодня что-то было не так.       Руны горели ярче обычного. И в воздухе висел странный запах: озон, старое железо и еще что-то, от чего по спине бежали мурашки. Что-то холодное. Что-то мертвое.       Эндрю прошел на кухню.       Нил стоял у окна, спиной к нему. Волосы сегодня были распущены. Огненные кудри падали на плечи, горели в утреннем свете, но даже их жар не мог прогнать тот холод, который Эндрю чувствовал кожей.       — Что происходит? — спросил Эндрю.       Нил не обернулся.       — Ничего, — сказал он. Голос был ровным, но Эндрю заметил: пальцы Нила сжимали край подоконника так, что побелели костяшки. Кольца на них тускло мерцали, не ярко, как обычно, а как-то болезненно, словно камни болели.       — Не ври, — Эндрю подошел ближе. — Руны горят ярче. В воздухе что-то... не так. Я чувствую.       Нил наконец повернулся.       Эндрю сделал шаг назад.       Глаза Нила обычно яркие, небесно-голубые, гипнотические сегодня были темными. Не серыми, не бледными — темными. Как небо перед самой страшной бурей. Как вода в омуте, на дне которого покоятся утопленники.       — Ты чувствуешь, потому что твоя магия проснулась, — тихо сказал Нил. — Она делает тебя чувствительным к тому, что обычные люди не замечают.       — И что же я должен замечать?       Нил посмотрел в окно. За стеклом был лес: обычный, утренний, с птицами и ветром. Но Эндрю вдруг понял: птиц не слышно. Совсем.       — Их привлекает, — сказал Нил, и в его голосе впервые прозвучала усталость. Не та, что бывает после долгого дня. Другая. Вековая. — Они всегда приходят, когда я долго нахожусь на одном месте. Чувствуют меня. Как акулы чувствуют кровь.       — Кто? — спросил Эндрю. — О ком ты говоришь?       Нил не ответил. Вместо этого он подошел к двери, провел пальцами по косяку, где были вырезаны руны. Они вспыхнули ярко, синевато-белым светом, и Эндрю показалось, что он услышал тихий, далекий крик. Словно кто-то очень голодный завыл за стеной дома и отступил.       — Никто, — сказал Нил. — Никто не придет. Пока руны держатся.       Он прошел мимо Эндрю, не глядя на него, и начал готовить завтрак. Молча. Деловито. Словно ничего не случилось.       Но Эндрю видел: его руки дрожали. Совсем чуть-чуть. Незаметно, если не знать, куда смотреть.       Он не стал спрашивать. Он уже понял: Нил не ответит. Но в этот раз Эндрю не обиделся. Потому что понял другое: то, что приходит к дому Нила, то, от чего защищают руны, — это не просто опасно. Это нечеловечески.       Мертвое, — подумал Эндрю, вспоминая запах. — Оно пахнет смертью.       Он посмотрел на Нила: на его огненные волосы, живые, горячие, на его руки, которые резали хлеб.       Или он сам пахнет смертью, — подумал Эндрю. — И руны защищают дом от него.       Он отогнал эту мысль. Она была слишком страшной.

***

      Следующие три дня Эндрю почти не видел Нила.       Тот появлялся только чтобы принести еду, сменить повязки, хотя в них уже не было нужды, и бросить короткое «Как себя чувствуешь?». Эндрю отвечал односложно, и они расходились.       Но Эндрю наблюдал.       Он заметил, что Нил почти не спит. По ночам, когда Эндрю просыпался от тишины, в поместье Спиров никогда не было тихо, кто-то скребся, кто-то ходил, кто-то плакал, он слышал шаги за стеной. Нил ходил по дому. Иногда останавливался. Иногда что-то бормотал на языке, которого Эндрю не знал, гортанном и древнем.       Он заметил, что Нил никогда не выходит из дома без клинка. Даже во двор просто подышать, просто проверить руны на деревьях, он всегда брал оружие. И не простой нож, а тот самый, с письменами на рукояти.       Он заметил, что камни в кольцах Нила меняют цвет в зависимости от времени суток и от настроения хозяина. Когда Нил спокоен, они тусклые. Когда он тревожится, вспыхивают. А когда он злится, Эндрю видел это всего раз, когда пролил отвар на пол, камни загорались ярко, с кроваво-красным отливом, и в воздухе начинало пахнуть гарью и старой кровью.       Он заметил, что руны в доме не просто узоры. Они дышат. Мерцают в такт дыханию Нила. И когда Нил проходит мимо, они становятся ярче, как собаки, которые радуются хозяину.       И еще он заметил: иногда, когда Нил думает, что Эндрю спит, он садится у крыльца на пень, снимает кулон-оберег и смотрит на него. Долго. Неподвижно. И лицо у него в такие моменты становится... старым. Не морщинистым — нет. Но выражение. Такое бывает у людей, которые видели, как умирают империи. Как рушатся города. Как гибнут целые миры.       Сколько тебе лет на самом деле, Нил? — думал Эндрю, молча подглядывая за ним. — Сто? Двести? Пятьсот?       Он не знал. И боялся спросить.

***

      На пятнадцатый день Эндрю впервые зашел в комнату, которую считал «запретной».       Это произошло случайно. Нил вышел в лес проверять обереги и забыл закрыть дверь в дальнюю комнату на втором этаже. Эндрю не хотел туда идти. Правда. Но что-то потянуло его, то же самое, что заставляло в детстве заглядывать в темные углы, зная, что там может поджидать боль. Тот же голодный, болезненный интерес зверька, который чует запах хищника, но все равно идет на него.       Комната оказалась маленькой. Тесной. В ней не было кровати, только массивный стол из черного дерева, стул без спинки и стены, покрытые рунами. Не такими, как в коридоре. Другими. Черными. Они не мерцали, они пульсировали, как живые раны, как вены, по которым течет что-то темное и медленное.       Эндрю сделал шаг внутрь и воздух ударил в лицо.       Холодный. Не такой, как на улице зимой. Другой. Мертвый. Он пах землей, старой гнилью и чем-то сладким, тошнотворным, как цветы, которые распускаются на кладбищах. Эндрю почувствовал, как волосы на руках встали дыбом, как по позвоночнику пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой.       На столе лежала книга. Старая, в черном кожаном переплете, с тяжелыми бронзовыми застежками, которые не открывались без ключа. Обложка была покрыта письменами, не рунами, а чем-то другим, более древним. Эндрю показалось, что буквы шевелятся, когда он смотрит на них. Он моргнул — нет, померещилось.       Рядом с книгой стояла стеклянная колба с мутной жидкостью, в которой плавало что-то похожее на человеческий палец. Длинный, с черным ногтем. Эндрю не был уверен, что это не его воображение.       Дальше человеческая челюсть. Верхняя, без зубов, покрытая мелкими трещинами. На ней кто-то вырезал руны. Кровь в трещинах запеклась давно, почернела.       Маленькие пузырьки из темного стекла, запечатанные воском. Внутри каждого что-то шевелилось. Эндрю не хотел знать, что.       Высушенная рука. Не человеческая, слишком тонкая, слишком длиннопалая. С когтями. Кто это мог быть? Не человек. Не животное. Что-то другое.       Череп. Маленький, птичий, с трещиной на лбу, через которую прорастал сухой, мертвый цветок. Черный. С лепестками, похожими на рваную ткань.       И кинжал. Не тот, который Нил носил на поясе. Другой. С лезвием из черного металла, на котором выступали капли росы, но в комнате не было влажно. Рукоять была обмотана почерневшей кожей, и на ней, в навершии, блестел камень. Красный. Как свежая кровь.       Эндрю замер, разглядывая артефакты.       Что-то в них было смутно знакомое. Он читал о таких вещах. Давно. В поместье Спиров была старая библиотека, герцог не пользовался ею, и слугам разрешалось брать книги, если они не пачкали страницы. Эндрю много читал по ночам, когда не мог спать. О ведьмаках. О магии. О запретном.       Там была книга. Старая, с вырванными страницами, которую он нашел в самом дальнем углу, за шкафом. В ней говорилось о некромантах.       Эндрю тогда не придал значения. Мало ли басен ходит по миру. Но сейчас воспоминания возвращались кусками, обрывками, заставляя сердце биться чаще.       Некроманты не просто общаются с мертвыми. Они повелевают ими. Они могут поднять армию из могил, если захотят.       Они не умирают, как обычные люди. Их сила продлевает жизнь. Сто, двести, пятьсот лет. Некоторые говорят — тысячу.       Их сторонятся даже другие ведьмаки. Некромант это проклятие. Это чума. Это существо, которое притягивает смерть, как пламя притягивает мотыльков.       Духи тянутся к ним. Мертвые чувствуют их за мили. Поэтому некроманты живут в уединении. В местах, где нет живых. Потому что их присутствие опасно.       Эндрю перевел взгляд на руны на стенах. Черные. Пульсирующие.       Они защищают не от живых, — понял он. — Они защищают от мертвых. От духов. Которые идут на запах Нила, как акулы на кровь.       Он посмотрел на книгу в черном переплете. На пузырьки с чем-то шевелящимся внутри. На челюсть с рунами. На черный цветок, растущий из черепа.       Нил — некромант.       Мысль пришла не как удар, как холодная волна, поднимающаяся от ног к голове, заставляющая кожу покрыться мурашками.       Он — некромант. Самый жуткий из всех ведьмаков. Тот, кого боятся даже те, кто умеет испепелять людей адским огнем.       Эндрю вспомнил, как Нил говорил об огне: «Я видел, как он сгорел». Видел. Не слышал. Не читал. Видел своими глазами.       Сколько же тебе лет? — подумал Эндрю, глядя на пустой стул. — Двести? Пятьсот? Тысяча?             Он вспомнил запах, который иногда появлялся в доме: озон, старое железо и что-то сладкое, кладбищенское. Запах смерти.       Он вспомнил, как Нил не спал по ночам. Как ходил по дому, бормоча что-то на древнем языке. Как проверял руны на стенах каждое утро, словно боялся, что они не выдержат.       Он защищает этот дом от духов. От мертвых. Которые хотят до него добраться.       Потому что он — их.       Эндрю вдруг стало холодно. Не снаружи, внутри. Страх липкий, иррациональный скрутил желудок. Он смотрел на черные пульсирующие руны и думал: что, если они однажды не сработают? Что, если то, что снаружи, ворвется внутрь?       И в следующую секунду он понял: он должен уйти. Сейчас же. Пока Нил не вернулся. Пока он может сделать вид, что ничего не видел.       Но ноги не слушались.       И тогда он услышал шаги.       — Выходи, — сказал голос за спиной.       Эндрю обернулся.       Нил стоял в дверях. Его лицо было бледным, бледнее обычного, почти прозрачным. Глаза горели, не небесно-голубые, как обычно, а темные, глубокие, как вода в омуте, на дне которого покоятся утопленники. Кудри растрепались, падали на лицо, и в них застряли сухие листья, видимо, он бежал.       В одной руке он держал клинок не в ножнах, а обнаженный. На лезвии поблескивала черная жидкость. Не кровь. Что-то другое. Что-то, от чего воздух вокруг металла казался искаженным.       — Ты не должен был сюда заходить, — сказал Нил. Голос был спокойным, слишком спокойным. Но Эндрю видел: пальцы, сжимающие рукоять клинка, дрожат. И камни в кольцах горят багровым — тревожным, голодным.       — Ты забыл закрыть дверь, — сказал Эндрю. Он не извинялся. Он не умел. Но в голосе не было вызова, только холодная, острая настороженность.       — Знаю, — Нил шагнул в комнату, и воздух вокруг него сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Эндрю почувствовал запах смерти резче, чем обычно. — Не заходи сюда больше. Никогда.       Он взял Эндрю за плечо. Пальцы были холодными, слишком холодными для живого человека. Такими холодными бывают камни на дне реки. Или руки мертвецов.       Эндрю не сопротивлялся. Позволил вывести себя в коридор, чувствуя, как руны на стенах вспыхивают ярче, когда Нил проходит мимо. Как цепи, которые проверяют, на месте ли заключенный.       — Что это за комната? — спросил Эндрю. Голос не дрожал. Он не позволял ему дрожать.       — Моя, — ответил Нил и закрыл дверь. На этот раз слышно, как щелкнул замок. — Иди на кухню. Я приготовлю чай.       Эндрю не двинулся с места.       Он смотрел на Нила. На его огненные волосы живые, как будто горячие, парадоксальные на фоне того холода, который исходил от него самого. На кулон-оберег, мерцающий на груди. На руны, виднеющиеся из-под ворота рубахи.       Ты — некромант, — думал он. — Ты можешь поднимать мертвых. Можешь убить одним словом. От тебя пахнет смертью, даже когда ты улыбаешься. Даже когда ты варишь мне кашу.       Мне страшно.       Мне должно быть страшно.       Любой нормальный человек испугался бы.       Но ты спас мне жизнь. Ты перевязывал мои раны. Ты не задавал вопросов. Ты не просил ничего взамен.       Ты — чудовище. Но ты не причинять мне вреда.       Эндрю сделал вдох. Глубокий, как перед прыжком в ледяную воду.       — Ты некромант, — сказал он.       Это не было вопросом.       Нил замер. На секунду, на одну короткую, бесконечную секунду его маска дрогнула. Эндрю увидел в его глазах что-то дикое, затравленное, очень древнее и очень одинокое. Увидел и не отвел взгляда.       А потом маска вернулась.       — Чай, — повторил Нил и ушел на кухню, оставив Эндрю одного в коридоре с мерцающими рунами и запахом смерти из закрытой комнаты.       Эндрю не пошел за ним сразу. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверь, за которой скрылись артефакты, пульсирующие руны и череп с черным цветком.       Я должен бояться, — повторил он себе. — Он опасен. Он угроза для всего живого. Если он потеряет контроль или захочет навредить, никто не сможет его остановить.       Даже императорская гвардия. Даже другие ведьмаки. Некромантов боятся все. Потому что некроманты — это смерть, ожившая и ходящая среди людей.       Мне нужно бежать. Прямо сейчас. Пока он на кухне. Пока он не вернулся.       Бежать.       Эндрю не двинулся с места.       Потому что он вспомнил.       Как Нил нашел его в лесу в крови, в грязи, почти мертвого. Как принес в дом, перевязал раны, вливал в рот отвары, когда Эндрю был без сознания. Как сидел у его постели по ночам, Эндрю это чувствовал даже сквозь лихорадку, даже сквозь бред.       Как Нил смотрел на его шрамы и не спрашивал. Не жалел. Не отворачивался.       Как Нил готовил ему кашу каждое утро. Как заваривал мятный чай. Как поправлял плед, когда Эндрю спал.       Как Нил сказал: «Я не отравлю. Если бы хотел убить, оставил бы в лесу».       Да, он опасен. Да, он угроза для всего живого.       Но не для Эндрю.       Почему — Эндрю не знает. Не понимает. Не верит до конца.       Но это так.       Эндрю оттолкнулся от стены и пошел на кухню.       Нил сидел за столом, перед двумя кружками с чаем. Его лицо было спокойным — идеальная маска, за которой ничего не видно. Но пальцы дрожали и камни в кольцах все еще горели тревожным багровым, хотя он пытался это скрыть, сжав руки в кулаки.       Эндрю сел напротив. Взял кружку. Чай был мятным. Горячим. Живым.       Нил смотрел на него. Долго. Пристально. В его глазах была пустота. Но не та, которая пугала Эндрю раньше. Другая. Пустота человека, который ждет приговора.       — Ты не спросишь? — сказал Эндрю.       — О чем? — Нил поднял брови. Притворялся, что не понимает. Но Эндрю видел: он знает.       — Не притворяйся, — Эндрю отпил чай. Мята обожгла горло. — Я был в той комнате. Я видел. Ты некромант. Это правда?       Нил молчал. Долго. Так долго, что Эндрю решил: он снова уйдет от ответа. Просто встанет и выйдет, как делал всегда, когда вопросы становились слишком личными.       Но Нил не встал.       — Правда, — сказал он наконец. Тихо. Так тихо, что Эндрю пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я некромант.       Эндрю ждал продолжения. Объяснений. Оправданий. Истории о том, почему это не так страшно, как кажется.       Но Нил замолчал. Просто сидел и смотрел в кружку, на мятные листья, плавающие в воде.       — И все? — спросил Эндрю. — Ты не скажешь больше?       Нил поднял глаза. В них снова была та древняя, бездонная пустота, но под ней, глубоко, Эндрю увидел что-то хрупкое. Страх. Не перед Эндрю. За Эндрю.       — Не спрашивай больше, — сказал Нил. — Пожалуйста.       Эндрю смотрел на него. На огненные кудри, на бледное лицо, на дрожащие пальцы. На человека, который мог поднимать мертвых и командовать армиями теней, но который сейчас сидел напротив и боялся, что его собеседник встанет и уйдет.       — Хорошо, — сказал Эндрю.       Эндрю не спросил: Сколько тебе лет? Откуда ты взялся? Ты убивал людей? Сколько? Ты можешь убить меня? Ты убьешь меня, если я останусь?       Он не спросил ничего из этого.       Эндрю просто взял кружку и сделал еще один глоток.       Чай был мятным. Горячим. Живым.       Нил смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. А потом, впервые за все время, уголок его губ чуть приподнялся. Не улыбка. Так, намек на нее.       — Спасибо, — сказал он одними губами, без звука.       И вышел, оставив Эндрю одного на кухне.       Эндрю сидел, сжимая кружку в руках, и думал.       Нил — некромант. Самый страшный из всех ведьмаков. Тот, кого боятся даже те, кто не верит в магию.       Он — угроза для всего живого.       Но он спас Эндрю. Он не причинил ему вреда. Он не попросил ничего взамен.       Почему?       Ответа не было. Только тишина, мятный чай и огонь внутри, который пульсировал в такт сердцу.       Может быть, я тоже чудовище, — подумал Эндрю. — Может быть, поэтому он не боится меня. И я не боюсь его.       Может быть, чудовища должны держаться вместе.       Он допил чай, поставил кружку на стол и пошел в свою комнату.       За стеной, в запретной комнате, что-то шевельнулось. Тихо. Едва слышно. Эндрю решил, что ему показалось.       Он лег на кровать, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.       Впервые за много дней без страха.

***

      На восемнадцатый день Эндрю проснулся с твердым убеждением: больше нельзя откладывать.       Он почти полностью выздоровел. Тело слушалось, раны зажили, сил было достаточно, чтобы уйти. Уйти и забыть этот дом, этого рыжего некроманта с глазами цвета безумия, его руны, его запах смерти, его молчание.       Уйти и умереть.       Потому что огонь внутри не утихал. Он спал — да, не бушевал, как в первые дни. Но Эндрю чувствовал его. Всегда. Теплое, пульсирующее ядро в груди, которое иногда вспыхивало, когда он злился, когда боялся, когда просто смотрел на Нила слишком долго.       Нил не давил на него. Ни слова об обучении за эти дни. Ни «ты должен», ни «пора решать». Только молчаливое присутствие, только чай по утрам, только свежие повязки, которые уже не нужны были.       Это молчание было хуже любых уговоров.       Потому что Эндрю привык, что от него чего-то хотят. Спиры хотели, чтобы он прислуживал. Дрейк хотел его тело. Кэсс хотела его благодарности. А Нил... Нил, казалось, не хотел ничего. Просто чтобы он не умер.       И это было так непривычно, так пугающе, что Эндрю не знал, что с этим делать.       Если я останусь, он научит меня контролировать огонь, — думал Эндрю, лежа без сна на кровати. Я смогу защитить себя. Никогда больше не буду жертвой.       Но если он научится контролировать огонь... это значит, что Эндрю принимает его. Принимаю, что он ведьмак. Что он — чудовище, как они.       Он вспомнил лицо Кэсс, когда она смотрела на него с той материнской теплотой, ради которой он терпел восемь лет насилия. Что бы она сказала, если бы узнала, что ее слуга ведьмак? Что ее сын сгорел дотла от руки мальчика, которого она пожалела?       Он вспомнил Дрейка. Его руки. Его голос. Его улыбку. Боль, унижение, потерю контроля.       Если Эндрю научится контролировать огонь, он больше никогда не будет слабым. Никогда.       Он вспомнил Нила. Его огненные волосы. Его древние глаза. Его руки, которые перевязывали раны так осторожно, словно Эндрю был сделан из стекла. Его молчание, которое не требовало ничего взамен.       И потом он вспомнил ту комнату.       Черные пульсирующие руны. Колбу с пальцем. Челюсть с вырезанными знаками. Книгу, которая, казалось, шевелилась. Череп с черным цветком, растущим из трещины. И запах — сладкий, тошнотворный запах смерти, который пропитал стены.       Нил — некромант, — напомнил он себе. Самый жуткий из всех ведьмаков. Тот, кого боятся даже другие ведьмаки. Тот, кто повелевает мертвыми.       Он опасен. Он угроза для всего живого.       Если Эндрю останется с ним, он будет жить под одной крышей со смертью.       Эндрю перевернулся на другой бок. За окном было темно: глубокая ночь, безлунная, беззвездная. В коридоре скрипнула половица. Нил снова не спал.       Почему он не спит? — подумал Эндрю. — Боится, что духи прорвутся? Или боится самого себя?       Он вспомнил глаза Нила в тот момент, когда тот сказал: «Я — некромант». В них было что-то затравленное, древнее, одинокое. Не гордость. Не вызов. Стыд. И страх — не перед Эндрю, а за него.       Он боится, — понял Эндрю. — Боится, что я испугаюсь, как и все остальные.       Но Эндрю уже испугался. Испугался в тот момент, когда увидел те артефакты. Когда понял, кто он.       Но он до сих пор здесь. Почему?       Эндрю закрыл глаза и попытался представить, что будет, если он уйдет.       Он выйдет из этого дома, пойдет через лес, выберется на дорогу. Найдет город или деревню. Попросит еду. Кров. Его худоба и синяки вызовут жалость или подозрение. Кто-то позовет стражу. Кто-то спросит, откуда он. Кто-то узнает о сгоревшем наследнике Спиров.       Или не узнает. Может быть, он сможет затеряться среди крестьян, стать никем, работать за еду, спать в хлеву. Прожить остаток своих дней в страхе, что его найдут. Что огонь внутри проснется снова — и на этот раз сожжет не только врагов, но и невинных.       А потом огонь сожжет его, вспомнил он слова Нила. Медленно. Неотвратимо.       Эндрю умрет в агонии. Один. В грязи. Как бездомная собака.       Никто не придет. Никто не перевяжет его раны. Никто не заварит ему мятный чай.       Только смерть. И тишина.       Эндрю открыл глаза.       В темноте он почти видел лицо Нила — его холодные глаза, его огненные волосы, его руки в кольцах. Человека, который живет один в лесу, потому что его присутствие привлекает духов. Который носит клинок даже дома. Который не спит по ночам, потому что боится того, что может прийти во сне.       Нил — чудовище, — подумал Эндрю. — Но он спас мне жизнь. Он лечил меня. Он дал мне кров и еду. Он не попросил ничего взамен.       Он — некромант. Он может поднимать мертвых. Он, наверное, убивал. Много. Иначе не выжил бы.       Но он не убил его.       Он мог. Легко. Эндрю был без сознания четыре дня. Он мог сделать с ним все, что угодно. Но он не сделал.       Он просто... лечил. Кормил. Ждал.       Почему?       Эндрю не знал ответа. Может быть, Нил видел в нем отражение себя — одинокого, сломленного, готового сгореть. Может быть, он искал искупление. Может быть, ему просто надоело быть одному.       Но это не важно, — решил Эндрю. — Важно то, что он здесь. И он предлагает мне помощь.       Да, он опасен. Да, он угроза для всего живого.       Но не для него.       Эндрю не знает почему. Может быть, потому что он уже мертв внутри. Может быть, потому что в нем тоже есть что-то темное. Может быть, потому что чудовища узнают друг друга.       Но это так.       Он сел на кровати. Сердце билось ровно — ни страха, ни волнения. Только холодная, тяжелая решимость.       Он остается. Он будет учится. Он выживет.       И если однажды Эндрю станет таким же, как он — чудовищем, которое живет в лесу, чтобы не навредить никому — что ж.       Значит, так тому и быть.       Он лег и закрыл глаза. Сон пришел быстро, глубокий, без сновидений.       В коридоре скрипнула половица. Нил все еще не спал.       Но Эндрю больше его не боялся.

***

      Утром Эндрю спустился на кухню раньше обычного.       Нил уже был там, сидел за столом с кружкой чая, глядя в окно. Его волосы были собраны в пучок, но несколько кудрей выбились и падали на лицо, как всегда. Рубашка была расстегнута у ворота, и Эндрю увидел край рун, они спускались с шеи на грудь, темные, древние.       Сегодня Эндрю смотрел на них иначе.       Руны некроманта, — подумал он. — Защита. Или проклятие. Кто знает.       Нил повернул голову, услышав шаги. В его глазах небесно-голубых мелькнуло удивление. Эндрю никогда не вставал так рано.       — Ты рано, — сказал Нил.       — Я решил, — ответил Эндрю.       Он сел напротив, положил руки на стол. Пальцы не дрожали.       Нил смотрел на него. Долго. Пристально. Камни в его кольцах мерцали спокойно, ровно, без тревожного багровца, который Эндрю видел в тот день, в запретной комнате.       Интересно, — подумал Эндрю, — эти камни реагируют на эмоции? Или на присутствие смерти?       — И? — спросил Нил тихо.       Эндрю сделал вдох. Огонь внутри шевельнулся, как зверь, почуявший, что о нем говорят.       — Я остаюсь, — сказал он. — Я буду учиться. Контролировать огонь.       Нил не улыбнулся. Не кивнул. Не сказал «я знал, что ты примешь правильное решение». Он просто смотрел и в его глазах, в этой древней, бездонной голубизне, Эндрю увидел что-то похожее на облегчение.       А потом — что-то еще.       Сомнение.       — Ты знаешь, кто я, — сказал Нил. Не вопрос. Утверждение.       — Да, — ответил Эндрю. Голос не дрогнул. — Ты некромант.       Слово повисло в воздухе — тяжелое, холодное, как могильная плита.       Нил отвернулся к окну. Кудри упали на лицо, скрывая глаза.       — И ты все равно хочешь остаться? — спросил он. В его голосе не было вызова. Только усталость. И что-то похожее на боль. — Ты знаешь, что это значит? Что я могу поднимать мертвых? Что ко мне тянутся духи? Что я ходячее проклятие?       — Знаю, — сказал Эндрю.       — Ты видел ту комнату, — продолжал Нил, не поворачиваясь. — Ты видел, что там. Ты понял, кто я. И ты все еще хочешь остаться?       Эндрю молчал. Думал.       Он мог бы сказать: «Ты спас мне жизнь». Мог бы сказать: «Ты не причинил мне вреда». Мог бы сказать: «Мне некуда идти».       Но это было бы неправдой. Или не всей правдой.       — Это плохая идея, — сказал он наконец. — Я все еще считаю, что это плохая идея. Учиться у некроманта. Жить с некромантом. Доверять некроманту.       Нил медленно повернулся. В его глазах застыло что-то тяжелое. Он ждал. Словно приговор.       — Но, — Эндрю выдержал его взгляд, — я видел, как ты перевязывал мои раны. Как варил мне кашу. Как сидел у моей постели по ночам, когда думал, что я сплю. Как сказал «пожалуйста».       Он замолчал. Горло сжалось от злости, от страха, от чего-то еще, чему он не знал названия.       — Ты — некромант, — продолжил он. — Ты опасен. Я это знаю. Я это чувствую, когда ты рядом. От тебя пахнет смертью, даже когда ты завариваешь чай.       Нил не отвел взгляда. Не защищался. Просто слушал.       — Но почему-то, — сказал Эндрю, и голос его стал тише, почти шепотом, — почему-то ты не опасен для меня. Я не знаю почему. Может быть, потому что я тоже чудовище. Может быть, потому что у меня нет выбора. Может быть, потому что я схожу с ума.       Он сжал кружку в руках. Керамика была теплой.       — Но я остаюсь, — сказал он. — Не потому, что ты некромант. И не вопреки этому. А потому, что ты единственный, кто не хотел от меня ничего, кроме того, чтобы я остался жив.       Тишина.       Долгая, тяжелая тишина, в которой было слышно, как потрескивают дрова в печи.       Нил смотрел на него. Долго. Так долго, что Эндрю начал жалеть, что сказал так много.       А потом Нил сделал то, чего Эндрю не ожидал.       Он улыбнулся.       Не криво, не насмешливо, не снисходительно. По-настоящему. Чуть-чуть, одними уголками губ, но глаза, его древние, бездонные глаза, стали светлее. Как небо после грозы.       — Ты идиот, — сказал Нил. В его голосе не было злости. Только тепло, усталое, осторожное, но тепло.       — Знаю, — ответил Эндрю.       — Это действительно плохая идея, — добавил Нил. — Я мог бы тебя убить. Случайно. Во сне. Если духи прорвутся.       — Не прорвутся, — сказал Эндрю. — Ты слишком хорошо их держишь.       Нил поднял бровь.       — Откуда ты знаешь?       — Ты до сих пор жив, — ответил Эндрю. — И твой дом стоит. Значит, ты контролируешь то, что внутри тебя. Лучше, чем я контролирую свой огонь.       Нил замолчал. Посмотрел на свои руки, на кольца, на руны, на старые шрамы, такие же, как у Эндрю.       — Ты не боишься? — спросил он тихо.       — Боюсь, — честно ответил Эндрю. — Но не тебя. Того, что во мне.       Нил кивнул. Словно понимал.       — Мы начнем завтра, — сказал он. — Сегодня отдыхай. Завтра будет трудно.       — Я не боюсь трудностей, — сказал Эндрю.       Нил посмотрел на него. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.       — Знаю, — сказал он. — Поэтому ты еще жив.       Он встал, подошел к печи, налил Эндрю еще чаю. Мятного, горячего, живого.       — Эндрю, — сказал Нил, не оборачиваясь.       — Что?       — Ты спросил меня однажды, почему я тебе помогаю.       — Ты не ответил.       — Знаю, — Нил поставил кружку на стол. — Я отвечу. Когда-нибудь. Не сейчас.       — Почему?       — Потому что история слишком длинная, — Нил повернулся, и кудри упали на лицо, скрывая один глаз. — И слишком темная. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как смотрел на ту комнату.       Эндрю молчал. Внутри шевельнулось что-то — не огонь, не страх. Жалость? Нет. Он не умел жалеть.       Понимание.       — Я уже смотрел, — сказал он. — И все еще здесь.       Нил долго смотрел на него. А потом кивнул один раз, коротко, словно принимая какое-то решение.       — Завтра, — повторил он. — В полдень. Выходи во двор.       Он вышел, оставив Эндрю одного на кухне.       Эндрю сжал кружку в руках, чувствуя тепло, идущее от керамики, и тепло, идущее изнутри. Два огня. Один — чужой, один — свой.       Завтра я научусь их различать, — подумал он. — Под руководством некроманта. Самого опасного существа из всех, что я знаю.       Если кто-то узнает, меня сожгут на костре раньше, чем мой собственный огонь успеет меня убить.       Он отпил чай. Мята обожгла горло.       Но никто не узнает.       Потому что никому нет дела до мальчика-слуги, который сбежал из поместья.       И до рыжего некроманта, который живет в лесу, чтобы не навредить никому.       Может быть, они заслуживают друг друга.       Он допил чай, поставил кружку на стол и пошел на улицу смотреть на лес, на небо, на мир, который остался позади.       Нил стоял у крыльца, прислонившись к косяку, и смотрел вдаль. Его огненные волосы горели на утреннем солнце, и на секунду Эндрю показалось, что он видит не человека, а что-то другое. Что-то древнее, как сама земля. Что-то темное, как ночь. Что-то смертельное, как... как он сам.       Нил повернул голову, поймал его взгляд.       — Иди сюда, — сказал он. — Посмотри. Сегодня хороший день для начала нового пути.       Эндрю подошел и встал рядом.       Лес был тихим. Птицы не пели, они всегда замолкали, когда Нил выходил на улицу. Но в этой тишине не было угрозы. Только покой.       — Почему птицы молчат? — спросил Эндрю.       — Чувствуют, кто я, — ответил Нил. — Животные умнее людей. Они знают, что смерть рядом.       — Ты — смерть? — Эндрю посмотрел на него.       Нил покачал головой.       — Я тот, кто рядом со смертью. Спутник. Смотритель. Не больше.       Он замолчал. Эндрю не стал спрашивать дальше.       Они стояли на крыльце, глядя на лес, и молчали. Два изгоя. Два чудовища. Два человека, которые не знали, зачем они здесь, но почему-то были благодарны за то, что не одни.       Завтра начнется обучение, — подумал Эндрю. — Завтра я сделаю первый шаг к тому, чтобы стать тем, кем никогда не хотел быть.       Но сегодня просто тишина. И чай. И рыжий некромант, который смотрит на лес так, будто ждет, когда из-за деревьев выйдет кто-то, кого он знал тысячу лет назад.       Эндрю закрыл глаза и вдохнул утренний воздух.       Он пах хвоей, росой и чуть-чуть, едва уловимо смертью.       Но Эндрю уже привык.