Грани безупречности

⋅───⊱༺  Глава 6 ༻⊰───⋅

"˚̣ ꒷︶†︶꒷˚̣︶ ͡𑁬♱໒ ͡ ︶˚̣꒷︶†︶꒷ ˚̣

Рацио думал о том, что только что произошло. О том, как Авантюрин стоял на коленях у его ног. О том, как его губы — наглые, жестокие — смыкались вокруг него. О том, как тело предательски откликалось, как накатывало удовольствие, которое он не хотел, но которое брало своё. И внутри, где-то глубоко, шевелилось то, что он отказывался признавать: ему понравилось. Мысль эта разъедала, как кислота. Рацио зажмурился, сжал челюсти. Ему понравилось. Не сам факт унижения, не шантаж, не грязь — а прикосновения. Чужие губы, чужой язык, чужое тепло. Он хотел этого. Хотел, чтобы этот парень — его студент, которого он пытался спасти — делал это с ним. И эта правда была хуже любого предательства. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые он не мог остановить. Дома он скинул пиджак, прошёл на кухню, налил воды. Не пил. Смотрел на стакан, на свет, преломляющийся в гранях. Потом поставил обратно. Работать он не мог. Тетради так и остались в портфеле — он не хотел их видеть. Не хотел видеть ничего, что напоминало бы о колледже, о студентах, о нём. Рацио включил ноутбук, сел на диван, закутался в плед. Открыл первый попавшийся фильм — какой-то старый, чёрно-белый, где люди говорили на незнакомом языке. Смотрел не в экран — сквозь. Перед глазами всё ещё стояло лицо Авантюрина. Бледное, с синяком на скуле, с глазами, в которых плескались страх и злость. И губы. Эти губы. Рацио сжал пальцами край пледа. Ему понравилось, и он не знал, как жить дальше с этим знанием. В дверь позвонили. Он не сразу понял, что это звонок. Секунду сидел, вслушиваясь в тишину, потом резко поднялся. Внутри ёкнуло — глупо, иррационально. Кого это могло принести в десятом часу вечера? Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. Авантюрин. Рацио замер. Сердце пропустило удар. Авантюрин стоял на площадке, прислонившись плечом к косяку. Толстовка была порвана на рукаве, джинсы — в грязи. Он смотрел в пол, и его плечи вздрагивали. Рацио не открывал. Стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается. Злость. Разочарование. И что-то ещё, чему он не давал выхода. Авантюрин поднял руку, снова нажал на кнопку звонка. Длинно, настойчиво. Рацио открыл. Авантюрин стоял перед ним, и только сейчас Рацио заметил, в каком он состоянии. Лицо бледное, под глазами — тени, на скуле — свежая ссадина поверх старого синяка. Толстовка порвана в нескольких местах, рукав весь в грязи. И колени. Сквозь разорванные джинсы виднелись содранная кожа, кровь, запёкшаяся и свежая одновременно. Он опирался на стену, чуть сгибая ноги, будто стоять было больно. — Простите, — сказал Авантюрин. Голос его был тихим, хриплым. Ни нахальства, ни жестокости. Только усталость. И боль, которую он не прятал. Рацио молчал. Смотрел на него, не двигаясь. — Я… — Авантюрин сглотнул, на секунду отвёл взгляд, но тут же заставил себя вернуть обратно. — Я пришёл извиниться. За то, что было. За флешку. За… за всё. Простите. Он говорил быстро, будто боялся, что не успеет. Будто каждое слово давалось ему с трудом, но он не мог остановиться. — Я не должен был. Я не хотел. Я просто… — он замолчал, сжал губы. — Простите. Он не ждал ответа. Развернулся — медленно, опираясь на стену, — и сделал шаг к лестнице. Колени подогнулись, он покачнулся, но удержался. Пошёл вниз, волоча ноги. — Стой, — сказал Рацио. Голос сорвался, прозвучал хрипло. Авантюрин замер, не оборачиваясь. — Зайди, — сказал Рацио. — Немедленно. Авантюрин обернулся. В глазах его было удивление — и надежда, которую он тут же спрятал. Рацио отступил в квартиру, пропуская его. Авантюрин вошёл, останавливаясь в прихожей. Смотрел на свои грязные кроссовки на светлом полу, будто боялся испачкать. — Садись, — сказал Рацио, кивнув на стул у стены. Авантюрин сел. Рацио прошёл в ванную, взял аптечку, вернулся. Поставил на пол, присел на корточки перед парнем. Молча. Не глядя ему в глаза. — Штаны сними, — сказал он. Авантюрин стянул джинсы, поморщился, когда ткань отлипла от содранной кожи. Колени были в ужасном состоянии — ссадины во всю чашечку, грязь смешалась с кровью, кое-где виднелись мелкие камешки. Рацио взял пинцет, вату, спирт. Обрабатывал молча, аккуратно, не спрашивая, что произошло. Только когда закончил, наложил повязку, убрал аптечку, выпрямился. — Что случилось? — спросил он, глядя в сторону. Авантюрин молчал. Сжимал пальцами край стула, смотрел в пол. Рацио ждал. — Машина, — сказал наконец Авантюрин. Голос его был глухим. — Я переходил дорогу. Не заметил. Она меня задела, я упал. А потом… испугался. Встал и убежал. Даже номер не запомнил. — Убежал? — Рацио повернулся к нему. — Испугался, — повторил Авантюрин. — Думал, что если скорая, полиция, то узнают… отец узнает. Или… я не знаю. Испугался. Он замолчал. Рацио смотрел на его профиль — бледный, с опущенными ресницами, с поджатыми губами. На колени, перевязанные белым бинтом, на котором уже проступали розовые пятна. И вдруг понял, что злость уходит. Не вся — остаётся где-то глубоко, но отступает, уступая место чему-то другому. Усталости. Жалости. Пониманию. — Зачем ты пришёл? — спросил Рацио. Голос его был тихим, без привычной жёсткости. Авантюрин поднял голову. Посмотрел на него — прямо, без вызова, без нахальства. Глаза его были красными, влажными, но он не плакал. — Я соскучился, — сказал он. — Это глупо, да? Я вас шантажировал, я сделал… то, что сделал. А я скучал по вам... И понял, что вы для меня… важны. Очень. Я не хочу, чтобы вы меня ненавидели. Я не хочу, чтобы всё это было. Я не знаю, что со мной. Простите. Я просто… простите. Он замолчал, опустил голову. Рацио смотрел на его макушку, на спутанные светлые волосы, на бинты на коленях. Внутри всё переворачивалось. Он хотел сказать, что не ненавидит. Что он сам виноват. Что он тоже соскучился — по этому парню, по его тихому восхищению, по тому, как он смотрел на него в медкабинете, с доверием, которого больше не было. Вместо этого он вздохнул. Глубоко, тяжело, как после долгого бега. — Я тоже извиняюсь, — сказал он. — За то, что сказал тебе в актовом зале. За то, что не пытался понять. За то, что… за всё. Авантюрин поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — удивление, надежда, благодарность. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Рацио покачал головой. — Не сейчас, — сказал он. — Потом. Всё потом. Сейчас… иди в ванную, умойся. Я дам тебе сухую одежду. Ты останешься здесь сегодня. Авантюрин смотрел на него, не веря. Потом медленно кивнул. Встал, опираясь на стену, и пошёл в ванную, волоча ноги. Рацио остался стоять в прихожей. Смотрел на закрытую дверь, на бинты, которые он только что намотал, на грязные кроссовки, которые Авантюрин забыл снять. И чувствовал, как внутри, там, где ещё минуту назад всё кипело, становится тихо. Не пусто — тихо. Как после долгой бури, когда ветер стихает и можно наконец выдохнуть. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли забыть то, что случилось. Не знал, сможет ли этот парень измениться. Но сейчас, глядя на закрытую дверь, он понимал: он простил. Не потому что был великодушен. Потому что увидел в глазах Авантюрина то, чего не видел раньше. Искренность. И боль. И желание всё исправить. Рацио выдохнул, прошёл на кухню, поставил чайник. Достал две кружки. Сахар — Авантюрин любил с сахаром, Рацио помнил это по случайному разговору в коридоре, когда тот ещё не ненавидел его. Всё меняется. Всё возвращается. Он смотрел на пар, поднимающийся над кружками, и думал о том, что это, наверное, и есть прощение. Не когда ты забываешь обиду. Когда ты решаешь, что человек важнее.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

Авантюрин вернулся из ванной, умытый, в чистой футболке Рацио, которая висела на нём, как платье. Сел на диван, поджал ноги, обхватил колени руками. Смотрел в одну точку на полу. Рацио сел напротив, в кресло. Помолчал, собираясь с мыслями. — Мне нужно позвонить твоим родителям, — сказал он. — Предупредить, что ты останешься у меня. Чтобы не волновались. Авантюрин дёрнулся. Поднял голову, и в глазах его мелькнул страх, который он тут же спрятал. — Не надо, — сказал он. — Надо, — Рацио говорил ровно, но настойчиво. — Ты несовершеннолетний. Если ты пропадёшь на ночь, они вызовут полицию. Я не хочу проблем. — Они не вызовут, — Авантюрин сжал пальцы на коленях. — Им всё равно. Рацио смотрел на него. Вспомнил синяки, которые видел в медкабинете. Вспомнил, как Авантюрин врал про падения. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Тем более, — сказал он. — Если им всё равно, они не будут возражать. Я просто позвоню, скажу, что ты у меня. — Нет, — Авантюрин покачал головой. Голос его стал тише, но твёрже. — Не надо. Пожалуйста. У нас и так… отношения с вами натянутые. Я не хочу делать ещё хуже. — При чём здесь мои отношения с тобой? — Рацио нахмурился. — Вы меня не знаете, — Авантюрин посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у Рацио защемило сердце. — Вы не знаете, какие они. Если вы позвоните, они приедут. Или потребуют, чтобы я вернулся. И тогда… тогда вы всё узнаете. И я не хочу, чтобы вы узнали. Не так. Рацио молчал. Смотрел на этого парня — бледного, с перебинтованными коленями, в чужой футболке, который дрожал, хотя в комнате было тепло. И понимал, что не имеет права настаивать. Но и отпустить не мог. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду звонить. Но ты позвонишь сам. Скажешь, что остаёшься у друга на ночёвке. И поставишь на громкую. Авантюрин сжал челюсти. — Зачем? — Чтобы я слышал, — сказал Рацио. — Чтобы убедиться, что ты не врёшь. И что с тобой всё в порядке. Авантюрин смотрел на него долго. Потом медленно кивнул, достал из кармана джинсов телефон. Пальцы его дрожали, когда он разблокировал экран, нашёл номер. Нажал вызов, включил громкую связь, положил телефон на журнальный столик между ними. Гудки. Один. Второй. Третий. Рацио смотрел на экран, на имя контакта: «Отец». Четвёртый гудок. Пятый. Авантюрин закусил губу, сжал кулаки. На шестом гудке трубку взяли. — Алло, — голос был низким, хриплым, с лёгкой одышкой. Мужской. Усталый. — Пап, — сказал Авантюрин. Голос его дрогнул, и он прокашлялся, пытаясь говорить ровно. — Это я. — Сын, — в голосе отца мелькнуло что-то — удивление? облегчение? — Ты где? Я звонил, ты не брал. Авантюрин посмотрел на Рацио. Тот сидел, не двигаясь, слушал. — Я у друга, — сказал Авантюрин. — Останусь на ночь. Не жди. Пауза. Отец молчал. Рацио слышал его дыхание — тяжёлое, прерывистое. — У друга, — повторил отец. Не вопрос. Констатация. — Ладно. — Ты где пропадал? — вырвалось у Авантюрина. Он сам не ожидал этого вопроса, но слова уже сорвались с губ. — Тебя не было дома. Две недели. Я… Он замолчал, сжал зубы. Отец молчал. — Я волновался, — тихо добавил Авантюрин. — Думал, что с тобой… — Всё нормально, — перебил отец. Голос его стал жёстче. — Работа. Не бери в голову. — Какая работа? — Авантюрин не мог остановиться. — Ты не брал трубку. Я звонил. — Сын, — отец вздохнул. — Не сейчас. Я занят. — Чем? Тишина. Рацио смотрел на телефон, на имя «Отец», и чувствовал, как напряжение в комнате растёт. Авантюрин сидел, вцепившись в край дивана, и ждал. — Клиент не приехал, — сказал отец. Голос его был ровным, будничным, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Так что ты сегодня свободен. Можешь ночевать у друга. Авантюрин замер. Лицо его побелело, губы сжались в тонкую линию. — Что? — переспросил он. — Не приехал, говорю, — отец кашлянул. — Отменил в последний момент. Так что отдыхай. Завтра позвоню. — Пап, — Авантюрин смотрел на Рацио. В глазах его был ужас. — Ты чего… ты о чём? — Ты слышал, — отец говорил спокойно, даже с лёгкой досадой. — Не загружайся. Бывает. — Я не… — Всё, сын, — перебил отец. — Мне пора. Звони, если что. Трубка дала короткие гудки. Авантюрин смотрел на телефон, на надпись «Вызов завершён». Руки его тряслись. Он не поднимал головы. Рацио сидел, не двигаясь. Внутри всё оборвалось. Он прокручивал в голове разговор, каждое слово, каждую интонацию. «Клиент не приехал». «Ты сегодня свободен». «Отменил в последний момент». Слова были обычными, будничными. Но смысл их был чудовищным. Он смотрел на Авантюрина — на его бледное лицо, на дрожащие пальцы, на перебинтованные колени. И понимал. Всё. Синяки, которые не были от падений. Страх прикосновений. Умение делать минет. «Не приехал» — значит, должен был приехать. Должен был приехать к Авантюрину. Рацио почувствовал, как внутри всё переворачивается. Не злость — тошнота. Глубокая, тягучая, поднимающаяся откуда-то из живота. Он закрыл глаза, сжал подлокотники кресла. Подумал о том, что этот парень, который только что стоял на коленях у его ног, который шантажировал его, угрожал, — этот парень делал это не потому что хотел унизить. А потому что умел только так. Потому что его научили. Потому что его заставляли. Авантюрин поднял голову. Глаза его были сухими, но в них было столько боли, что Рацио не выдержал, отвёл взгляд. — Теперь вы знаете, — сказал Авантюрин. Голос его был ровным, пустым, но в глазах плескалось что-то опасное. — Довольны? Рацио смотрел на него и вдруг почувствовал, как в голове со щелчком встаёт на место последний кусочек пазла. Синяки. Страх прикосновений. Отвращение к себе. Умение делать то, чему не учат в нормальной семье. Всё это время он видел отдельные фрагменты, но отказывался соединять их в одну картину. А теперь картина сложилась. И она была чудовищной. Он понял, почему Авантюрин спит на лекциях. Почему сдаёт пустые листы. Почему не может сосредоточиться. Потому что в его жизни не было места для учёбы. Потому что его дом был не местом силы, а местом, где его продавали. И Рацио, который требовал дисциплины и упрекал в разгильдяйстве, требовал невозможного. Авантюрин ждал ответа. Внутри у него всё кипело — злость на Рацио за этот звонок, за то, что он заставил его позвонить отцу при нём, за то, что теперь вся правда выплыла наружу. Но злость быстро схлынула, оставив после себя только пустоту и нестерпимую усталость. И слёзы, которые подступали к горлу, комком застревали в груди. Он подумал о том, что сейчас Рацио посмотрит на него с отвращением. Назовёт мерзким. Грязным. Выгонит. Или, что хуже, вызовет полицию, соцслужбы, и тогда всё рухнет окончательно. Он сжался, готовясь к удару. Но Рацио не сказал ни слова. Он смотрел на Авантюрина, на его дрожащие плечи, на сжатые кулаки, на лицо, которое пыталось быть бесстрастным, но не могло. И вдруг понял, что этот парень сейчас ненавидит себя больше, чем кто-либо мог бы его ненавидеть. И что он боится не наказания — боится, что Рацио увидит в нём то, что он сам видит в зеркале каждый день. Рацио медленно раскрыл руки. Не сделал шаг вперёд, не позвал. Просто раскрыл руки — приглашение, которое можно было принять или отвергнуть. Ладони вверх, пальцы расслаблены. Никакого давления. Только тишина и этот жест. Авантюрин смотрел на его руки. Не верил. Колебался. Внутри боролись страх и отчаянное желание поверить, что этот человек не оттолкнёт. Что он не такой, как все. Что он не потребует ничего взамен. Секунда. Другая. Авантюрин шагнул вперёд. Медленно, будто шёл по краю пропасти. Потом ещё шаг. И ещё. И вдруг оказался в чужих руках — тёплых, надёжных, которые сомкнулись у него за спиной, не сжимая, просто держа. Рацио чувствовал, как дрожит это тело. Как напряжены плечи, как сжаты кулаки, которые так и не разжались. И как первая волна слёз прорывается наружу — беззвучно, судорожно, вырывая из груди Авантюрина всё, что он копил годами. Рацио гладил его по спине. Медленно, спокойно, не спрашивая, не пытаясь утешить словами. Просто водил ладонью по лопаткам, по позвоночнику, по напряжённым мышцам, которые постепенно, по одному, начинали отпускать. Авантюрин плакал. Сначала тихо, потом громче, уткнувшись лицом в плечо Рацио, сжимая его рубашку пальцами так, что побелели костяшки. Он не помнил, когда в последний раз его обнимали. Не помнил, когда в последний раз чьи-то руки не причиняли боли. И сейчас, в этих объятиях, он чувствовал себя маленьким, слабым, испуганным — и впервые за долгое время не стыдился этого. Рацио молчал. Он знал, что слова сейчас не нужны. Что этот парень не поверит ни одному обещанию, ни одной клятве. Что единственное, что он может дать — это тепло. И время. И тишину, в которой можно выплакать всю боль, не боясь, что её используют против тебя. Он гладил Авантюрина по спине, пока плечи того перестали вздрагивать, пока дыхание не выровнялось, пока слёзы не высохли, оставив на щеках мокрые дорожки. И продолжал гладить, даже когда Авантюрин затих, обессиленный, прижавшись к нему, как к единственному безопасному месту в этом мире. — Хочешь посмотреть фильм на ноутбуке? — тихо спросил Рацио, на что получил утвердительный кивок.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

После фильма Рацио поднялся, потянулся, разминая затекшую шею. Авантюрин остался на диване, свернувшись клубком под пледом, и смотрел на него сонными глазами. — Я в душ, — сказал Рацио. — Ты пока располагайся. Можешь включить что-нибудь ещё. В шкафу чистое бельё. Авантюрин кивнул, но не пошевелился. Рацио прошёл в ванную, разделся, включил воду. Щеколда на двери была сломана уже месяца три — всё руки не доходили починить. Он привык, тем более что жил один. Стянул резинку с волос, встал под тёплые струи. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, и он стоял, закрыв глаза, чувствуя, как напряжение дня постепенно уходит вместе с паром. Он думал о том, что только что случилось. О том, как Авантюрин плакал у него на плече. О том, что этот парень не плохой. Совсем нет. Просто сломанный, загнанный в угол, отчаявшийся. И внутри него, где-то под слоем грязи и боли, была добрая, красивая душа. Рацио был в этом уверен. Он видел её мельком — в медкабинете, когда Авантюрин смотрел на него с надеждой; в машине, когда благодарил за одежду; сейчас, когда прижимался к нему и дрожал от слёз. Он не знал, как помочь. Но знал, что должен. Что-то придумать. Может, поговорить с матерью, если она вообще существует в жизни этого парня. Может, найти способ, чтобы Авантюрин подольше оставался здесь, у него, подальше от отца. Не навсегда — но хотя бы на время, чтобы перевести дух, чтобы прийти в себя. Рацио понимал, что это не решение, а только отсрочка. Но сейчас, стоя под горячей водой, он не мог думать ни о чём другом. Он набрал ванну, выключил душ и лёг в горячую воду, вытянув ноги. Тепло разливалось по телу, расслабляя мышцы, разгоняя остатки напряжения. Рацио закрыл глаза, откинул голову на бортик. В голове крутились мысли — о колледже, об экзаменах, об отце Авантюрина, о том, как сделать так, чтобы этот парень не сломался окончательно. Дверь открылась негромко. Рацио открыл глаза. Авантюрин стоял на пороге в одной футболке — его, Рацио — и трусах. Лицо бледное, волосы спутаны, глаза красные, но уже сухие. Он смотрел на Рацио в ванне, не смущаясь, не отводя взгляда. Рацио приподнял бровь, сведя их к переносице. Негодование — лёгкое, незлое. Но ничего не сказал. Не стал спрашивать, зачем он пришёл. Просто наблюдал. Авантюрин присел на край ванны. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от того, что оставаться одному в чужой квартире было страшно. Он не смотрел на Рацио — смотрел на воду, на свои бледные колени. — У вас есть вторая зубная щётка? — спросил он. Голос был ровным, почти безразличным, но Рацио слышал в нём напряжение. — В тумбочке у раковины, — сказал он. — Не открытая. Возьми. Авантюрин кивнул, подошёл к раковине, открыл ящик. Достал щётку, нашёл пасту, начал чистить зубы. Рацио смотрел на него, не отводя взгляда. На бинты на коленях, на чужую футболку, которая сползла с плеча, на сосредоточенное лицо. — Каково это? — спросил Рацио. Авантюрин поднял голову. Во рту была паста, он не мог ответить, просто смотрел вопросительно. — Спать с человеком против своей воли, — сказал Рацио и тут же поморщился. — Ох, прости. Мне интересно не потому что… не подумай неправильно. Чисто… научный интерес. Он смутился собственной неловкости, но не стал забирать слова обратно. Авантюрин сплюнул пасту, прополоскал рот. Посмотрел на Рацио в зеркале, потом повернулся. — Хотите узнать? — спросил он. Рацио почувствовал, как внутри всё сжалось. — Нет, — сказал он. — Определённо нет. Авантюрин не обратил внимания. Он подошёл к ванне, присел на край, опустил руку в воду. Затем перекинул ногу через бортик, залез в воду, сел Рацио на живот. Вода плеснула через край, заливая пол. Рацио замер, чувствуя тяжесть чужого тела на своём животе, чужие колени по бокам от бёдер. Авантюрин сидел на нём, совершенно спокойный, без намёка на смущение. — Не надо, — сказал Рацио. Голос его сел. — Почему? — Авантюрин наклонился вперёд, и его пальцы коснулись груди Рацио — легко, почти невесомо. Провели по ключице, спустились ниже, к рёбрам. — Вы спросили. Я отвечаю. Но словами не объяснить. Рацио хотел оттолкнуть его. Схватить за плечи, скинуть, встать, выйти. Но он не мог. Не потому что не хотел — потому что если он сейчас резко дёрнется, Авантюрин ударится о бортик. У него и так разбиты колени, синяки не прошли. А если он просто возьмёт и отодвинет его, аккуратно, — Авантюрин увидит, что ему некомфортно, и тогда… тогда он поймёт, что победил. Рацио оказался в ловушке. Он не мог скинуть парня, не причинив боль. Не мог уйти, потому что Авантюрин сидел на нём. Не мог даже пошевелиться, потому что любое движение воспринималось бы или как попытка освободиться, или как согласие. Авантюрин провёл пальцами по косым мышцам Рацио, скользнул выше, к плечам. Его прикосновения были лёгкими, почти клиническими — никакой ласки, никакой страсти. Просто исследование. — Чувствуете? — спросил он, наклоняясь к самому уху Рацио. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Вы не можете меня скинуть. Потому что не хотите сделать мне больно. Но и терпеть не хотите. Вы в тупике. Рацио сжал челюсти. Чувствовал, как вода остывает, как чужое дыхание касается шеи, как пальцы — сухие, тёплые — скользят по его плечам, не задерживаясь, не нажимая. — Это называется беспомощность, — сказал Авантюрин. — Когда вы не можете сказать «нет», потому что «нет» сделает только хуже. Не вам — другому. И вы просто сидите и ждёте, когда это закончится. Он отстранился, посмотрел на Рацио сверху вниз. В его глазах не было торжества. Только тихая, спокойная грусть. — Я понял, — сказал Рацио. — Угу, — Авантюрин кивнул. — Только это чувство гораздо сильнее, если знаешь, что человек не заботится о том, чтобы не сделать тебе больно. Он замолчал. Посидел ещё несколько секунд, потом медленно слез с Рацио, встал на мокрый пол. Вода стекала с него, футболка прилипла к телу, но он не обращал внимания. — Извините, — сказал он. — Я хотел, чтобы вы поняли. Не чтобы унизить. Рацио смотрел на него. На мокрые волосы, на бледное лицо, на бинты, которые промокли и теперь темнели на коленях. — Я понял, — повторил он. — Иди. Вытрись. Простыни в шкафу. Авантюрин кивнул, вышел, прикрыв за собой дверь. Рацио остался лежать в остывшей воде, глядя в потолок. Чувствовал на коже следы чужих пальцев — не больно, не приятно. Просто память о том, что он только что был беспомощен. И это было страшно. Не потому что Авантюрин сделал что-то ужасное. А потому что он показал правду. Ту, которую Рацио никогда не знал. Он закрыл глаза, выдохнул. И подумал о том, что этот парень, который только что сидел на его животе и объяснял ему, что такое беспомощность, — этот парень был умнее, чем казался. И сильнее. И заслуживал не жалости — понимания.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

Авантюрин стоял у окна, уперевшись лбом в холодное стекло, и смотрел на тёмный двор. Фонарь за окном мигал — то загорался, то гас, и тени от веток ползли по стене, как чьи-то длинные пальцы. В чужой квартире было тихо, слишком тихо, и эта тишина давила, напоминая, что он здесь чужой. С малознакомым мужчиной, который видел его насквозь, который знал то, что не должен был знать. Который не прогнал, хотя имел полное право. Авантюрин сжал пальцы на подоконнике. Ему было тяжело доверять. После всего, что происходило в его жизни, доверие было роскошью, которой он не мог себе позволить. Каждый взрослый, который проявлял заботу, рано или поздно требовал плату. Каждое тёплое слово оборачивалось приказом опуститься на колени. И он ждал, что сейчас Рацио тоже потребует чего-то. Может, не сегодня, но потом. Обязательно. Дверь в ванную открылась. Авантюрин не обернулся — сначала услышал шаги, босые, почти бесшумные на ковре, потом уловил запах геля для душа — свежий, с нотками мяты и чего-то древесного. И только когда тень упала на стену рядом с ним, он медленно повернул голову. Рацио стоял в двух шагах, вытирая волосы полотенцем. На нём были только домашние штаны — серые, мягкие, сидевшие низко на бёдрах. Торс оставался обнажённым, и Авантюрин невольно затаил дыхание. Он уже видел тело Рацио — в раздевалке, когда тот переодевался из тоги, — но тогда было темно, мельком, и он не смотрел. Сейчас же свет из коридора падал на широкие плечи, на грудь с чёткими мышцами, на живот, который сужался к поясу, на косые мышцы, уходящие вниз, под резинку штанов. Кожа была бледной, гладкой, без единого пятнышка — как у статуи, которую вылепили специально для музея. Влажные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб и резкие скулы. Взгляд — холодный, настороженный — скользнул по Авантюрину и остановился где-то на уровне его плеча. Рацио всё ещё не простил. Это читалось в том, как он держался — чуть отстранённо, с напряжением, будто ждал очередного удара. И всё это вместе — мокрые волосы, капли воды, стекающие по шее, сжатые губы, тени под глазами — выглядело потрясающе. Авантюрин не мог отвести взгляд. В груди разливалось что-то тёплое, почти болезненное — не влечение, нет. Что-то другое. Трепет перед тем, кто оказался сильнее, чем казалось. Перед человеком, который не сломался под тяжестью его ненависти, который выдержал удар и не ударил в ответ. Рацио был красивым — это факт, который невозможно было отрицать. Но его красота была не в идеальных пропорциях или правильных чертах. Она была в том, как он держал спину, даже когда уставал. В том, как его голос оставался ровным, даже когда внутри всё кипело. В том, как он не побоялся раскрыть руки, когда Авантюрин плакал. Авантюрин смотрел на него и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, где он прятал всё, что боялся показать, распускается что-то хрупкое, почти забытое. Уважение. Восхищение. Желание быть рядом, даже если это страшно. Он отвернулся к окну, потому что смотреть дальше было невыносимо. — Знаете… — сказал он. Голос сел, пришлось прокашляться. — Я не считаю вас заурядным. Тишина. Рацио не ответил сразу — Авантюрин слышал, как полотенце шлёпнулось на спинку стула, как шаги приблизились, остановились рядом. — Что? — спросил Рацио. Голос его был низким, чуть хриплым после душа. — Заурядным, — повторил Авантюрин. Он не оборачивался — боялся, что если увидит лицо Рацио, то не сможет договорить. — Я тогда в актовом зале сказал… что вы заурядный. Это неправда. Вы не заурядный. Вы… — он запнулся, подбирая слова. — Вы другой. Не такой, как все. И внешность у вас… красивая. И как личность — вы захватываете дух. Просто… быть рядом с вами — это как стоять на краю обрыва. Страшно, но не хочется уходить. Он замолчал, чувствуя, как горло сжимается от этих слов. Слишком откровенных, слишком глупых. Зачем он это сказал? Рацио молчал. Секунду. Другую. Третью. Его лицо оставалось неподвижным, но Авантюрин видел, как что-то в нём меняется — не смягчается, скорее становится тяжелее, собраннее. — Я был не прав, — сказал наконец Рацио. Авантюрин замер. — Когда говорил, что ты не прикладываешь достаточно усилий, — продолжил Рацио. Голос его был ровным, но в нём не было привычной жёсткости. — Ты вкладывал. Огромные усилия. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. Авантюрин смотрел на него, не дыша. — Ты не разбрасывался талантом, — сказал Рацио. — Ты пытался выжить. И я… — он сделал паузу, сжал челюсти. — Я не имел права судить. Авантюрин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Рацио перебил его жестом — коротким, резким. — Завтра утром мы идём в полицию, — сказал он. Голос его стал холодным, не терпящим возражений. Руки скрестились на груди — поза закрытая, жёсткая. Взгляд — ледяной, непроницаемый. Таким Авантюрин видел его на первой лекции, когда боялся поднять глаза. Таким, с кем не спорят. Авантюрин замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Воздух перестал поступать в лёгкие, будто кто-то сжал грудную клетку стальными обручами. Он сделал шаг назад, потом ещё один — не контролируя себя, просто пятясь, пока не упёрся спиной в кухонный стол. Холодный край врезался в поясницу, но он не почувствовал. В голове зашумело. Всё поплыло — стены, свет, лицо Рацио, которое расплывалось, как акварель под дождём. Авантюрин сжал край стола, вцепился в него побелевшими пальцами, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Дыхание стало поверхностным, частым, он не мог вдохнуть — каждый вдох давался с трудом, будто воздух превратился в воду. Авантюрин смотрел на Рацио расширенными, испуганными глазами, и молчал. И в этой тишине было больше паники, чем в любом крике. Рацио сделал шаг к нему — медленно, осторожно, как к раненому зверю. — Авантюрин, — сказал он. Голос уже не был холодным. — Посмотри на меня. Авантюрин не мог. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. Он слышал своё сердце — оно колотилось где-то в горле, мешая дышать. И одну единственную мысль, которая билась в висках: «Полиция. Всё узнают. Все. Отец. Клиенты. Колледж. Рацио. Все узнают». Авантюрин не слышал его. Не мог. В ушах шумело, перед глазами всё плыло, и единственное, что он чувствовал, — это как грудную клетку сдавливает невидимыми тисками. Он рванул к двери — не думая, не соображая, просто спасаясь. Руки дрожали, когда он нашарил ручку, дёрнул, выскочил на лестничную клетку. — Авантюрин! — крикнул Рацио, но тот уже бежал вниз по ступеням, перепрыгивая через две, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Холодный воздух ударил в лицо, когда он вылетел на улицу. Ночь. Пусто. Фонари мигали, ветер гнал по асфальту сухие листья. Авантюрин побежал к дороге, не разбирая пути, просто подальше, подальше от этого человека, от слов «полиция», от всего, что рушилось внутри. Рацио выскочил следом, не успев даже обуться — босиком, в одних штанах, но не чувствовал холода. Увидел фигуру, метнувшуюся к фонарю, и рванул за ней. Догнал у края газона — схватил за плечо, развернул, но Авантюрин вырвался, сделал ещё несколько шагов, споткнулся, упал на колени. Рацио навалился сверху, мягко, но жёстко, повалив парня на спину лицом к себе, прижимая плечи к холодной земле. — Авантюрин! — Голос Рацио был резким, но не злым. — Посмотри на меня. Дыши. Авантюрин не мог. Глаза его были широко распахнуты, зрачки расширены, дыхание — рваное, поверхностное, он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью, но он не плакал — они просто лились сами, без всхлипов, без звука. Вокруг ни души. Только ветер, только мигающий фонарь, только двое на холодной земле. — Почему? — спросил Рацио. Голос его стал тише, почти умоляющим. — Почему ты не хочешь в полицию? Объясни. Я хочу понять. Авантюрин не ответил. Не мог. Каждое слово застревало в горле, превращаясь в беззвучный крик. Он смотрел на Рацио, на его бледное лицо, на влажные волосы, прилипшие ко лбу, на напряжённые скулы — и не видел ничего, кроме страха. Страха перед тем, что будет. Перед тем, как все узнают. Перед тем, как он останется совсем один. Рацио ждал. Секунду. Другую. Потом понял, что не дождётся. Слёзы Авантюрина стали только сильнее — беззвучные, горячие, они падали на траву, на руки Рацио, на расстёгнутую куртку. Внутри Рацио всё оборвалось. Он медленно слез с парня, давая ему свободу. Авантюрин рванул снова — резко, как зверь, почуявший свободу. Вскочил, оттолкнулся от земли и побежал прочь, туда, где темнота смыкалась за поворотом. Рацио дёрнулся следом, успел схватить его за запястье — сильно, намертво, впиваясь пальцами в тонкую кость. — Нет, — выдохнул Рацио. — Не убегай. Он рванул Авантюрина к себе, прижал к груди, обхватив одной рукой за плечи, другой — за затылок, вплетая пальцы в спутанные, мягкие волосы. Чужое тело дрожало мелкой, нервной дрожью, грудь ходила ходуном, сбитое дыхание обжигало ключицу. Рацио молчал. Не говорил, что всё будет хорошо. Не обещал, что полиция не страшно. Просто держал, прижимал к себе, чувствуя, как слёзы Авантюрина пропитывают его футболку, как холодный ветер обжигает босые ступни, как где-то далеко лает собака и мигает фонарь. Авантюрин не сопротивлялся. Пальцы его вцепились в спину Рацио, сжимая ткань, и он стоял так, уткнувшись лицом в чужое плечо, и не мог остановиться. Не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать тепло чужого тела и слышать ровное, спокойное сердцебиение под ухом. Рацио гладил его по волосам. Медленно, тяжело, проводя ладонью от затылка к макушке и обратно. Не спрашивал больше ни о чём. Не требовал ответов. Просто был рядом в этой холодной ночи, на пустой улице, под мигающим фонарём, и держал его, как самое ценное, что у него было. Авантюрин стоял в чужих руках, прижатый к чужой груди, и чувствовал, как тепло проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все трещины, которые он так долго замазывал грязью и злостью. И это тепло причиняло боль. Острую, невыносимую, такую, от которой хотелось вырваться, убежать, забиться в угол, где никто не найдёт. Потому что он не заслуживал этого. Не заслужил. Каждый раз, когда кто-то проявлял заботу, расплата приходила позже. Не сразу — иногда через день, иногда через неделю, но она всегда приходила. И теперь, когда Рацио обнимал его, гладил по волосам, дышал ровно и спокойно, Авантюрин не чувствовал облегчения. Он чувствовал только липкий, тягучий страх, который поднимался из желудка, сжимал горло, заставлял сердце биться чаще. Не потому что он боялся Рацио. Рацио был другим. Рацио не требовал платы. Но это ничего не меняло. Потому что если не Рацио, то отец. Если не сегодня, то завтра. Отец узнает, что он ночевал не у друга. Отец узнает, что он рассказал. И тогда… тогда будет хуже. Гораздо хуже. Синяки, которые почти зажили, снова расцветут. Ботинки, которые молчали две недели, снова заговорят. Авантюрин закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Тепло Рацио обжигало, слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки, и где-то на грани сознания он вдруг понял, что больше не может. Не может чувствовать. Не может бояться. Не может надеяться. Всё смешалось в один комок — страх, благодарность, ненависть к себе, отчаянное желание, чтобы его оставили в покое, и такое же отчаянное желание, чтобы его не отпускали никогда. Тело обмякло. Рацио почувствовал это сразу — как напряжение, которое держало Авантюрина, вдруг схлынуло, как пальцы, вцепившиеся в его спину, разжались, как голова, уткнувшаяся в плечо, стала тяжелее. — Авантюрин? — Рацио отстранился, заглянул в лицо. Глаза парня были закрыты. Ресницы влажные, лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Он дышал — ровно, глубоко, как во сне, но это был не сон. Рацио понял: от переизбытка чувств, от боли, от страха, от того, что организм не выдержал, — Авантюрин потерял сознание. — Чёрт, — выдохнул Рацио. Он подхватил парня под колени и спину, поднял на руки. Тот был лёгким — слишком лёгким, почти невесомым, и это напугало Рацио больше, чем потеря сознания. Он понёс его к подъезду, ступая босиком по холодному асфальту, не чувствуя острых камешков, не замечая ветра, который пробирал до костей. В лифте он прижал Авантюрина к себе крепче, чувствуя, как чужая голова покоится на его плече, как чужие руки безвольно висят вдоль тела. И думал о том, что этот парень, который ненавидел себя так сильно, что готов был уничтожить всё вокруг, — этот парень просто устал. Устал бояться. Устал терпеть. Устал быть сильным. Дома Рацио уложил его на диван, укрыл пледом, проверил пульс — ровный, спокойный. Сегодняшняя ночь была слишком долгой. Слишком трудной. Он сел в кресло напротив, положил руки на колени и смотрел на спящее лицо Авантюрина — бледное, с синяками, с разбитой губой, с мокрыми дорожками от слёз. И не знал, что делать. Но знал, что не оставит.