Грани безупречности

⋅───⊱༺  Глава 9  ༻⊰───⋅

"˚̣ ꒷︶†︶꒷˚̣︶ ͡𑁬♱໒ ͡ ︶˚̣꒷︶†︶꒷ ˚̣

Рацио слышал, как за дверью ванной шумит вода. Льётся, переливается, барабанит по кафелю — монотонно, успокаивающе, но не для него. Он сидел на краю кровати, сжимая край матраса пальцами, и пытался собрать себя воедино. Мысли разбегались, сердце колотилось где-то в горле, и губы всё ещё помнили чужой рот — горячий, настойчивый, требовательный. Он был безнадёжно влюблён в этого парня. Рацио закрыл глаза, откинул голову назад. Внутри всё переворачивалось — от страха, от нежности, от осознания того, что он не имеет права на это чувство. Он профессор. Авантюрин — его студент. Сломленный, израненный, доверчивый. Но дело было не в этом. Рацио смотрел на него и видел не жертву, не ребёнка, которого нужно спасать. Он видел человека. Того, кто не сломался. Того, кто прошёл через ад и остался собой. Авантюрин был сильным. Не той показной силой, когда бьют кулаками по столу и кричат, что им всё равно. Настоящей — внутренней, тихой, которая позволяет вставать каждое утро, даже когда не хочется. Которая заставила его постоять за себя во дворе колледжа, когда трое старшекурсников пытались унизить. Которая позволила ему показать Рацио, каково это — не мочь сказать «нет». Рацио любил в Авантюрине эту взрослую, несгибаемую часть. Ту, что пряталась за маской нахальства и жестокости. Ту, что не просила о помощи, но принимала её с достоинством. Ту, что сейчас, после всего, что случилось, смогла отстраниться и уйти в ванную, оставив его одного с бешеным пульсом и сбитым дыханием. Он измученно потёр переносицу, провёл ладонями по лицу. Сказать Авантюрину, что любит его? Нет. Нельзя. Это может сломать мальчика. Рацио знал: для Авантюрина любое признание будет означать обязательства, страх, ожидание подвоха. Он не умел верить в искренность, потому что его предавали слишком много раз. И если Рацио скажет «я люблю тебя», Авантюрин либо не поверит, либо поверит и испугается. Испугается, что этот человек тоже чего-то хочет. Что его снова используют. И тогда всё, что они построили — это хрупкое, почти невесомое доверие — рухнет. Лучше молчать. Лучше быть просто профессором, который заботится о своём студенте. Просто взрослым, который помогает. Просто человеком, который рядом. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Дверь ванной открылась. Рацио поднял голову. Авантюрин вышел — мокрый после душа, в одной футболке Рацио, которая висела на нём, как платье, и в трусах. Волосы его, пшеничные, по плечи, были ещё влажными и блестели в тусклом свете ночника. Лицо — уже не такое бледное, на щеках появился слабый румянец. Глаза — живые, почти весёлые. Он выглядел довольным, даже счастливым, будто не было этой ночи, будто не было погони, наркотиков, боли. Будто он просто пришёл из душа после хорошего дня. Авантюрин плюхнулся на кровать — с размаху, так, что матрас подпрыгнул, — и тут же закутался в одеяло с головой, оставив снаружи только нос и глаза. Он свернулся клубком, поджал колени к груди, и в этом движении было что-то звериное, детское, неуловимо лисье. Он напоминал лисёнка, который нашёл безопасную нору и теперь сворачивается в ней, чувствуя себя в защите. — Я в душ, — сказал Рацио, поднимаясь. Авантюрин кивнул, не выпуская край одеяла из зубов. Глаза его блестели в полумраке. Рацио прошёл в ванную. Здесь было тепло и влажно, воздух пах дешёвым гелем для душа из гостиничной миниатюры. Он разделся, встал под воду. Холодную. Слишком холодную, чтобы смыть остатки возбуждения, которое всё ещё пульсировало в теле. Он стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как вода стекает по лицу, по плечам, по груди, смывая следы этого вечера. Следы чужих губ на своих губах. Следы чужих пальцев на своей коже. Он вышел через десять минут, вытерся жёстким гостиничным полотенцем, натянул чистое бельё и штаны. Футболку надевать не стал — было жарко. Прошёл в комнату, лёг на вторую половину кровати, стараясь оставить между собой и Авантюрином расстояние. Авантюрин уже почти заснул — его дыхание стало ровным, глубоким, но он ещё ворочался, устраиваясь поудобнее. Рацио лёг на спину, положил руки на живот, уставился в потолок. Трещина шла от люстры к углу, как у него дома. Такая же. Он смотрел на эту трещину и думал о том, что этот парень, который спит рядом, закутавшись в одеяло, как лисёнок, — этот парень только что поцеловал его так, что у него подкосились ноги. И остановился. Сказал «спасибо, я чувствую себя лучше» и ушёл в душ. Рацио усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой. Он лежал, слушая, как Авантюрин дышит, как иногда вздыхает во сне, как ворочается. И думал о том, что завтра они проснутся, и нужно будет решать, что делать дальше. Полиция. Отец. Бутхилл. Клиенты. Колледж. Столько всего, что голова шла кругом. Но сейчас, в этой тишине, в этой маленькой гостиничной комнате, можно было просто лежать и ни о чём не думать. Просто быть рядом. — Вы похожи на мокрую крысу, — раздался вдруг весёлый, беззлобный голос. Рацио повернул голову. Авантюрин лежал на боку, подперев щёку рукой, и смотрел на него. Глаза его блестели, в уголках губ пряталась улыбка. Он выглядел отдохнувшим, почти беззаботным, и Рацио вдруг подумал, что, наверное, впервые видит его таким. Не напряжённым, не защищающимся, не играющим роль. Просто мальчишкой, который нашёл повод для шутки. — Спасибо, — сказал Рацио, не убирая рук с живота. — Ты тоже не подарок. — Спокойной ночи, Рацио, — сказал Авантюрин. — Спокойной ночи, — ответил Рацио, потрепав пшеничные волосы.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

Утром Авантюрин проснулся от грохота. Сознание выныривало из темноты медленно, будто сквозь толщу воды — сначала звуки, потом боль в висках, потом страх, который ударил наотмашь, едва он открыл глаза. Дверь в комнату была распахнута настежь. В проёме стояли четверо — крупные, в чёрном, с жёсткими лицами людей, привыкших выполнять приказы, не задавая вопросов. Один из них держал пистолет. Не целился — просто держал, опустив ствол в пол, но это было страшнее, чем если бы он направил оружие на Авантюрина. Потому что этот человек стоял рядом с Рацио. Рацио сидел на коленях посреди комнаты, руки за головой, пальцы сцеплены в замок. Спина прямая, лицо бледное, но спокойное — даже сейчас, с пистолетом у виска, он не выглядел испуганным. Только на скуле играл желвак, и глаза смотрели куда-то в пол, не поднимая. Из виска, туда, где ствол касался кожи, текла кровь. Тонкая, алая струйка сползала по щеке, задерживалась на скуле, срывалась вниз, на белую футболку, оставляя грязное пятно. — Рацио! — Авантюрин рванулся с кровати, но чьи-то руки — тяжёлые, чужие — вжали его обратно в матрас. Он дёрнулся, ударил локтем, попал во что-то твёрдое, но его только крепче прижали к постели, заломив руку за спину. — Не рыпайся, — голос был низким, равнодушным. — Сиди смирно. Авантюрин замер, тяжело дыша. Смотрел на Рацио, на кровь, которая всё текла, на пистолет, приставленный к виску, и внутри всё обрывалось. Он хотел крикнуть, что это он во всём виноват, что Рацио не трогали, что пусть его отпустят. Но язык не слушался, а из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. Рацио медленно повернул голову. Посмотрел на Авантюрина — сквозь него, будто хотел сказать что-то, но промолчал. Только чуть заметно покачал головой: не лезь, не надо, сиди тихо. — Кто вы? — спросил Рацио. Голос его был ровным, без страха. — Что вам нужно? Человек с пистолетом не ответил. Он смотрел на дверь, и Авантюрин вдруг понял, что они ждут. Кого-то главнее. Того, кто отдаёт приказы. В коридоре послышались тяжёлые, размеренные шаги. Не торопливые, не суетливые — уверенные, хозяйские. Кто-то шёл, не сомневаясь, что его здесь ждут. Что ему откроют. Что он здесь главный. Шаги приблизились, и на пороге комнаты возникла фигура. Высокий, грузный мужчина в дорогом костюме, с перстнем на пальце и холодными, ничего не выражающими глазами. Седые волосы зачёсаны назад, лицо в морщинах, но не старческое — жёсткое, волевое. Авантюрин узнал его. Не по встречам — по фотографиям, которые видел в доме отца, по рассказам Марка, который хвастался «папиными связями». Это был отец Марка и Алекса. Тот самый богатый знакомый, ради которого Авантюрина отправили к его сыновьям три года назад. — Владимир Сергеевич, — сказал один из мужчин, склоняя голову. Мужчина не ответил. Он прошёл в комнату, оглядел её с брезгливым спокойствием, потом перевёл взгляд на Рацио. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Профессор Рацио Вертано, — сказал он. Голос его был низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — Много о вас слышал. Умный человек. Карьеру строите, диссертацию пишете. А ввязываетесь в такие истории... — он покачал головой. — Неосмотрительно. — Кто вы? — повторил Рацио, не поднимая глаз. — Вы знаете, кто я, — Владимир Сергеевич достал из кармана платок, промокнул лоб. — Отец тех мальчиков, которых ваш друг — этот псих Бутхилл — покалечил вчера. Марк и Алекс. Вы их, наверное, помните. Они были с вашим... подопечным. Рацио молчал. — Я пришёл за справедливостью, — продолжил мужчина, убирая платок. — Мальчики мои, конечно, виноваты. Перегнули палку. Но они дети. Им по двадцать лет. А ваш Бутхилл сломал Алексу руку. Марку — три ребра. И это в лучшем случае. Что будет дальше — зависит от вас. — Что вы хотите? — спросил Рацио. Владимир Сергеевич подошёл ближе, наклонился к самому уху Рацио, и Авантюрин услышал, как тот говорит — тихо, почти ласково, но от этого голоса кровь стыла в жилах: — Вы откажетесь от этого парня. Отдадите его нам. Навсегда. Он поедет с нами, и вы забудете, что он когда-либо существовал. А мы забудем о Бутхилле и о том, что здесь произошло. — Нет, — сказал Рацио. Тихо. Твёрдо. — Что? — мужчина выпрямился, посмотрел на него сверху вниз. — Я сказал — нет, — повторил Рацио. — Он не поедет с вами. Он никуда не поедет. Он останется со мной. Авантюрин смотрел на него, не веря своим ушам. Рацио стоял на коленях, с пистолетом у виска, с кровью на лице, но отказывался. Ради него. Ради Авантюрина. — Вы самоуверенны, профессор, — Владимир Сергеевич усмехнулся. — Это может стоить вам жизни. — Может, — согласился Рацио. — Но я не отдам его. Мужчина посмотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на Авантюрина, который лежал, прижатый к кровати чужими руками, и не мог пошевелиться. — А ты? — спросил он. — Что скажешь? Согласишься поехать с нами? Или дашь этому человеку умереть? Авантюрин сжал челюсти. Внутри всё кипело — страх, злость, отчаяние. Он смотрел на Рацио, на его спокойное лицо, на кровь, которая уже запеклась на щеке. И понимал, что не может. Не может позволить, чтобы этот человек погиб из-за него. Не может смотреть, как его убивают. — Отпустите его, — сказал Авантюрин. Голос его дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Я поеду с вами. Только отпустите его. — Нет, — Рацио дёрнулся, но пистолет прижался к виску сильнее, и он замер. — Не смей. Не смей соглашаться. Авантюрин посмотрел на него — на бледное лицо, на кровь, запёкшуюся на щеке, на пистолет, приставленный к виску. Внутри всё кипело, но он заставил себя выдохнуть, заставил себя думать. Отец Марка и Алекса был не грязным бандитом, который машет оружием без разбора. Он был умным. Хладнокровным. И такие люди не стреляют просто так. — Вы блефуете, — сказал Авантюрин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если бы хотели убить, уже убили бы. Вы не для этого пришли. В комнате повисла тишина. Владимир Сергеевич медленно повернул голову, посмотрел на Авантюрина. Его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то — уважение? Интерес? Он усмехнулся. Негромко, почти беззвучно. — Умный мальчик, — сказал он. — Жаль, что не мой. Он кивнул мужчине в чёрной форме — тому, что стоял с пистолетом у виска Рацио. Тот молча передёрнул затвор, снимая оружие с предохранителя. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине гостиничного номера. — Хочешь проверить, блефую ли я? — Владимир Сергеевич наклонил голову, разглядывая Авантюрина, как диковинную зверушку. — У тебя есть минута, чтобы передумать. Авантюрин сжал зубы. Он понимал, что спорить с этим человеком — всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. Но он не мог молчать. Не мог смотреть, как Рацио страдает из-за него. — Вы не хотите крови, — сказал Авантюрин, пытаясь перевести разговор в другое русло. — Вы хотите, чтобы я ушёл с вами. Зачем вам проблемы с полицией? Труп профессора — это громко. Даже для вас. — Ты прав, — Владимир Сергеевич кивнул, достал из кармана портсигар, неторопливо открыл его, достал сигарету. — Но труп — не единственный способ заставить человека замолчать. Есть вещи пострашнее смерти. И твой профессор это знает. Он не закурил — просто держал сигарету в пальцах, вертел, рассматривал. — Когда мы уйдём, с ним останутся мои люди, — продолжил он спокойно, будто обсуждал погоду. — Они не убьют его. Они просто сломают ему руки. Так, чтобы он больше никогда не мог писать. Ни диссертацию, ни конспекты лекций, ни заявления в полицию. А потом — ноги. Чтобы не мог ходить. И язык — чтобы не мог говорить. Он будет жить. Но жить он будет в аду. И каждый день будет вспоминать, что это ты выбрал. — Вы… вы бессердечный! — Авантюрин не выдержал. Голос его сорвался, он рванулся вперёд, но его снова вжали в кровать. — Вы не имеете права! — Имею, — Владимир Сергеевич щёлкнул пальцами, и в тот же миг мужчина в чёрной форме, тот, что с пистолетом, не меняя выражения лица, опустил ствол и выстрелил. Выстрел был глухим, почти неслышным — пистолет с глушителем, профессиональный, не игрушка. Рацио вскрикнул — коротко, сдавленно, — и его тело согнулось пополам, руки дёрнулись, но он не упал: двое мужчин схватили его за плечи, удерживая на коленях. Кровь быстро залила штанину, растекаясь тёмным пятном по светлой ткани. — Не надо! — закричал Авантюрин, вырываясь. — Не надо, я согласен! Я всё сделаю! Только не трогайте его! — Поздно, — Владимир Сергеевич покачал головой, щёлкнул зажигалкой, прикурил сигарету. — Первое предупреждение уже сделано. Следующее будет в другое место. Может, в колено. А может, в живот. Долго истекать кровью можно, если знать, куда стрелять. Он выпустил струю дыма, наблюдая, как Авантюрина снова прижимают к кровати, как тот бьётся в чужих руках, не в силах освободиться. — Так что, — Владимир Сергеевич наклонился к Авантюрину, и его глаза — холодные, умные — смотрели прямо в душу. — Ты всё ещё думаешь, что я блефую? Или готов поговорить по-взрослому? Авантюрин смотрел на кровь, которая растекалась по штанине Рацио, на его побелевшие пальцы, сжимающие пол, на то, как он стискивал зубы, чтобы не закричать снова. Внутри всё рухнуло. Не осталось ни гордости, ни страха за себя — только одно, бесконечное, выжженное: только бы не трогали Рацио. Только бы он остался жив. Только бы эти люди ушли, оставив его в покое. — Я согласен, — сказал Авантюрин. Голос его был чужим, хриплым, сбитым. — Я поеду с вами. Я сделаю всё, что скажете. Только… только не трогайте его больше. Пожалуйста. Я прошу. Я умоляю. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Он стоял на коленях на кровати — его уже отпустили, потому что он перестал сопротивляться, — и смотрел на Владимира Сергеевича снизу вверх. В его глазах была мольба. Такая, которую он никогда никому не показывал. Даже отцу. Даже когда тот бил его об раковину в день рождения. Владимир Сергеевич смотрел на него. Молча. Долго. Потом его губы растянулись в улыбке — не широкой, не доброй, а какой-то холодной, злорадной, от которой у Авантюрина кровь застыла в жилах. — Ты правда думаешь, — сказал он, медленно, смакуя каждое слово, — что после твоей дерзости, после того, как ты посмел смотреть на меня так, будто мы равны, после того, как ты назвал меня бессердечным, — ты правда думаешь, что я тебя прощу? Авантюрин замер. Поражённо. Не понимая. В голове пульсировала одна мысль: «Что он говорит? О чём он? Я согласился. Я сказал, что поеду. Чего ещё он хочет?» — Я… я не понимаю, — прошептал Авантюрин. — Вы сказали, что если я поеду, вы отпустите его. Вы сказали… — Я сказал, что мы забудем о Бутхилле, — перебил Владимир Сергеевич, делая шаг вперёд. — Я не говорил, что ты уедешь отсюда невредимым. И не говорил, что твой профессор останется целым. Он достал из внутреннего кармана пиджака нож. Не кухонный, не перочинный — охотничий, с тяжёлой рукоятью из чёрного дерева и длинным, узким лезвием, которое блеснуло в тусклом свете гостиничного номера. Авантюрин смотрел на этот нож, и всё внутри него оборвалось. — Нельзя меня не бояться, — продолжил Владимир Сергеевич, вертя нож в пальцах. — Нельзя мне сопротивляться. Ты должен был стоять на коленях и плакать, когда я вошёл. Ты должен был умолять меня о пощаде, целовать мои руки, обещать всё, что я захочу. А ты посмел смотреть мне в глаза. Ты посмел спорить. Ты посмел назвать меня бессердечным. Он наклонился, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Авантюрина. Дышал он табаком и мятой — дорогой, выдержанный запах, который никак не вязался с тем, что он собирался сделать. — За это, мальчик, платят, — сказал он тихо. — И платят не деньги. Авантюрин не успел ничего сказать. Не успел даже вдохнуть. Владимир Сергеевич выпрямился, шагнул к Рацио, который стоял на коленях, сжимая рукой простреленное бедро, и, не глядя, коротким, точным движением воткнул нож в живот профессора. Удар был глухим. Лезвие вошло в тело почти без звука — только ткань футболки хрустнула, только Рацио выдохнул — не закричал, а выдохнул, как выдыхают, когда не хватает воздуха. И потом — крик. Короткий, рваный, больше похожий на вой раненого зверя. Он согнулся, схватившись за рукоять ножа, но не вытащил — пальцы его лишь сжались вокруг лезвия, и кровь хлынула между ними, заливая белую футболку алым. — Нет! — закричал Авантюрин. Он рванулся вперёд, но его снова схватили, прижали к кровати, не давая подняться. — Нет! Пожалуйста! Не надо! Я сделаю всё! Что угодно! Только не трогайте его! Не убивайте его! Он плакал. Не скрываясь, не закусывая губу, не пытаясь казаться сильным. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью от разбитой губы, с грязью, которая осталась после вчерашней ночи. Он вырывался, бился в чужих руках, но его держали крепко, как в тисках. — Прекратите! — кричал он, задыхаясь. — Я умоляю вас! Ради бога! Я всё сделаю! Я буду вашим рабом! Я буду спать с кем скажете! Я буду делать всё, что вы прикажете! Только не убивайте его! Пожалуйста! Рацио смотрел на него. Глаза его были мутными от боли, но он всё ещё был в сознании. Он пытался сказать что-то — губы его шевелились, — но из горла вырывался только хрип. Кровь заливала его руки, капала на пол, растекаясь тёмной лужей. — Жалкое зрелище, — сказал Владимир Сергеевич, глядя на Авантюрина. — Но ты прав. Я не хочу его смерти. Пока. Он мне нужен живым, чтобы ты был послушным. Но следующий удар будет в сердце. Если ты не перестанешь кричать и не начнёшь собираться. Авантюрин затих. Замер, чувствуя, как слёзы всё ещё текут, но он уже не может их остановить. Он смотрел на Рацио, на его бледное лицо, на нож, торчащий из живота, на кровь, которая не останавливалась. — Я… я готов, — прошептал он. — Я поеду. Я всё сделаю. Только… можно мне попрощаться? Одну минуту. Пожалуйста. Владимир Сергеевич посмотрел на него долго. Потом кивнул. — Одна минута, — сказал он. — И не вздумай выкинуть что-то глупое. Мои люди рядом. Он отошёл к окну, отвернулся, закуривая новую сигарету. Люди в чёрном расступились, отпуская Авантюрина. Авантюрин сполз с кровати, подполз к Рацио на коленях. Не встал — не мог, ноги не держали. Подполз, взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза — мутные, но живые. — Я вернусь за вами, — прошептал он. — Слышите? Я вернусь. Обещаю. Вы только держитесь. Не умирайте. — Не… умираю, — выдохнул Рацио. — Иди… иди, дурак. Спасайся. Авантюрин поцеловал его в лоб — быстро, сухо, в последний раз. Он встал, вытер лицо рукавом, повернулся к Владимиру Сергеевичу. — Я готов, — сказал он. — Ведите.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

Авантюрина привезли в особняк. Дорога заняла около двух часов, но он не запомнил ни одного поворота, ни одного встречного автомобиля. Он сидел на заднем сиденье между двумя молчаливыми мужчинами в чёрном, сжимая пальцами край куртки — той самой, чёрной, которая принадлежала Рацио. Он вцепился в неё так, что побелели костяшки, и смотрел в окно на проплывающие деревья, на серое небо, на пустые поля. Внутри было пусто. Только одна мысль билась где-то в глубине, как птица в клетке: «Рацио жив. Рацио выживет. Я вернусь». Особняк встретил его тишиной. Высокие потолки, мраморные полы, лепнина на стенах — всё это выглядело холодным, чужим, враждебным. Авантюрина провели через огромный холл, мимо камина, в котором не горел огонь, мимо портретов в тяжёлых рамах — предки Владимира Сергеевича смотрели на него с высоты своих привилегий равнодушными, пустыми глазами. Его завели в кабинет. Тяжёлые шторы, массивный письменный стол, запах дорогого табака и кожи. Посередине комнаты стоял стул — нет, не стул, почти трон. На нём сидел Владимир Сергеевич, положив руки на подлокотники. — На колени, — сказал он. Голос его был спокойным, даже будничным. Будто он просил подать чай. Авантюрин опустился на колени. Пол был холодным, мрамор пробирал до костей даже сквозь ткань штанов. Он смотрел в пол, на свои дрожащие руки, и ждал. — Извинись, — сказал Владимир Сергеевич. Авантюрин сжал зубы. Внутри всё кричало: «Не извиняйся! Ты не виноват! Он злодей!» Но он вспомнил нож, входящий в живот Рацио. Вспомнил кровь, которая заливала белую футболку. Вспомнил, как профессор смотрел на него мутными глазами и шептал: «Иди, дурак». И понял, что не может рисковать. Рацио могли навредить. Убили бы, если бы Авантюрин ослушался. — Простите, — сказал он тихо. Голос его дрожал, срывался. — Простите меня. Я был неправ. — Не слышу, — Владимир Сергеевич покачал головой. — Громче. — Простите меня! — Авантюрин почти выкрикнул, и его голос отскочил от высоких потолков, зазвенел в тишине кабинета. Слёзы снова потекли по щекам, но он не вытирал их. — Я был неправ! Я не должен был дерзить! Простите! — Лучше, — Владимир Сергеевич кивнул, закурил новую сигарету. — Но этого мало. Дверь открылась. Авантюрин поднял голову и увидел их. Алекс и Марк. Алекс шёл, прижимая к груди загипсованную руку — Бутхилл сломал её, и теперь она висела на перевязи, белая, тяжёлая, нелепая. Марк двигался медленнее, держась за бок — три сломанных ребра давали о себе знать. Но оба смотрели на Авантюрина с таким выражением, от которого кровь стыла в жилах. Злорадство. Ненависть. Ожидание мести. — Теперь извинись перед ними, — сказал Владимир Сергеевич, выпуская струю дыма. — Ты обидел моих сыновей. Ты привёл того психа, который покалечил их. Извинись. Авантюрин опустил голову. Смотрел в пол, на мраморные плиты, на свои колени. — Простите меня, — сказал он. Голос его был тихим, но твёрдым. — Глаза в пол, — приказал Марк. — Не смей на нас смотреть. Авантюрин опустил голову ещё ниже. Почти коснулся лбом пола. — Простите меня, — повторил он громче. — Я не должен был… — Не слышу, — перебил Алекс. Он шагнул вперёд, и его голос был полон злой, нетерпеливой радости. — Ты оглох, шлюха? Я сказал — не слышу. — Простите меня! — закричал Авантюрин, и его голос сорвался, превратился в хрип. — Простите! Я виноват! Я во всём виноват! Только не трогайте его! Пожалуйста! Алекс грубо схватил его за руку — здоровой рукой, дёрнул вверх, заставляя подняться с колен. Авантюрин пошатнулся, но удержался на ногах, чувствуя, как чужое железное хватка сжимает его предплечье. — Бутхилл отбил мне весь слух, — сказал Алекс, приблизив лицо к самому уху Авантюрина. — Будешь извиняться иначе. Он потащил его к выходу из кабинета. Авантюрин не сопротивлялся — не мог, не имел права. Он слышал, как сзади засмеялся Марк, как Владимир Сергеевич что-то сказал ему, но слов было не разобрать. Они прошли по коридору, мимо ещё одной двери, и Алекс толкнул её ногой, втаскивая Авантюрина внутрь. Комната была большой, с огромной кроватью под балдахином, с тяжёлыми шторами на окнах, с мягким ковром на полу. Алекс отпустил его, подошёл к кровати и лёг на неё, вытянувшись поверх покрывала. Его сломанная рука лежала на груди, гипс белел в полумраке. — Ну, — сказал он, глядя на Авантюрина. — Извиняйся. Но не словами. Ты понял, что я имею в виду. Авантюрин стоял посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он знал, чего от него хотят. Знал, потому что уже проходил это. Три года назад, в пятнадцать лет, когда отец привёз его сюда «на выходные». Тогда это было впервые. Сейчас — будет снова. Но тогда он не мог отказать. И сейчас не мог. Он медленно опустился на колени перед кроватью. Руки его дрожали, когда он потянулся к поясу Алекса. Он не смотрел в лицо — смотрел куда-то в сторону, на стену, на узор обоев, на тень, которая падала от люстры. И думал о Рацио. О том, что он делает это, чтобы спасти его. Что если он сейчас откажется, Алекс позовёт отца, и тот прикажет добить профессора. А он не мог этого допустить. Алекс не трогал его. Не помогал. Только лежал, наблюдая, как Авантюрин дрожащими пальцами расстёгивает его штаны, как наклоняется вперёд, как замирает на секунду, собираясь с силами. И когда горячее, влажное прикосновение коснулось его плоти, он выдохнул — не от удовольствия, от удовлетворения. От того, что этот парень, который посмел смотреть на них с высоты, теперь стоял на коленях и делал то, что ему приказывают. Авантюрин закрыл глаза. Внутри него всё кричало, но он заставлял себя двигаться, помнить, что это не навсегда. Что Рацио выживет. Что он вернётся. Что когда-нибудь эта ночь закончится. Он просто должен пережить её. Как пережил все предыдущие. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы — всё смешалось. Когда Алекс кончил, Авантюрин отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони, не поднимая глаз. — Убирайся, — сказал Алекс, отворачиваясь к стене. — И чтобы я тебя сегодня не видел. Авантюрин поднялся, поправил одежду, вышел в коридор. Там его уже ждали двое мужчин в чёрном. — Следуйте за нами, — сказал один, и Авантюрин покорно пошёл. Его отвели в маленькую комнату в конце коридора — без окон, с одной кроватью, стулом и голой лампочкой под потолком. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Авантюрин остался один. Он сел на кровать, обхватил колени руками, прижался лбом к холодной стене. Слёзы снова потекли — тихие, беззвучные. Он не вытирал их. Он думал о Рацио, о том, жив ли он, успела ли приехать скорая, позвонил ли Бутхилл. И шептал в пустоту: — Держитесь. Пожалуйста, держитесь. Я вернусь. Я обещал. Дверь открылась через час, может, через два. Авантюрин потерял счёт времени. Он сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в одну точку на стене, где трещина напоминала карту незнакомой страны. Внутри было пусто — так пусто, что даже мысли застревали, не находя выхода. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в кабинете, когда он стоял на коленях и выкрикивал извинения. — Выходи, — сказал один из охранников, и Авантюрин покорно поднялся. Его провели по длинному коридору, мимо тех же портретов, мимо тех же тяжёлых штор, в другую комнату — больше, чем та, где он был. Здесь было несколько человек. Марк, сидевший в кресле с бокалом виски, и двое его друзей — незнакомые Авантюрину парни, с дорогими часами и наглыми улыбками. Алекс полулежал на диване, его сломанная рука покоилась на подушке. И ещё трое мужчин в чёрном — молчаливые, бесстрастные, с глазами, которые ничего не выражали. — А, привели, — Марк поднял бокал, приветствуя. — Проходи, не стесняйся. Авантюрин остановился посреди комнаты, не поднимая глаз. Он знал, что будет дальше. Знал, потому что уже чувствовал этот запах — запах чужого возбуждения, смешанный с табаком и алкоголем. Знал, потому что видел эти взгляды — скользящие, раздевающие, жадные. Но он не мог отказать. Не имел права. Рацио был там, в больнице, и его жизнь всё ещё висела на волоске. — Раздевайся, — сказал Марк, и в его голосе не было приказа — только ленивая уверенность. Авантюрин медленно стянул через голову толстовку — ту самую, чёрную, которая пахла Рацио. Сложил её аккуратно на стул у двери, будто собирался вернуться. Потом снял штаны, бельё. Встал перед ними, голый, бледный, с синяками на бёдрах и следами от вчерашней ночи, которые ещё не успели зажить. Он не прикрывался, не пытался защитить себя. Бесполезно. — На колени, — сказал один из незнакомцев. Авантюрин опустился на колени. Пол был холодным, ковёр колючим. Он смотрел в пол и ждал. Сознание его отстранилось — он видел себя со стороны, как будто смотрел кино. Вот он, голый, на коленях. Вот чужие руки, которые касаются его плеч, его волос, его лица. Вот они перешёптываются, смеются, что-то обсуждают. Он не слышал их. Он был далеко — в той комнате, где Рацио поцеловал его в макушку. В той машине, где они мчались по ночному шоссе. В той гостинице, где он впервые в жизни почувствовал, что его не используют. Алекс поднялся с дивана, подошёл, остановился рядом. Его здоровая рука легла на затылок Авантюрина, сжала волосы, заставляя поднять голову. — Смотри на меня, — сказал он. — Ты должен видеть, для кого стараешься. Авантюрин поднял глаза. В них не было ни страха, ни ненависти — только пустота. Алекс усмехнулся, удовлетворённый, и оттолкнул его. — Ладно, развлекайтесь, — сказал он, возвращаясь на диван. — Только аккуратно. Он мне ещё нужен. Авантюрин снова опустил голову. Его тело двигалось само — он делал то, что от него требовали, механически, без чувств. Губы помнили чужую плоть, руки — чужую кожу, но он не чувствовал ничего. Он был пустым сосудом, который наполняли чужим желанием, чужим удовольствием, чужим унижением. Иногда кто-то стонал, иногда кто-то смеялся, иногда кто-то давал команды — «повернись», «открой рот», «не останавливайся». Он слушался, потому что так надо. Потому что если он сейчас остановится, если скажет «нет», они убьют Рацио. Он потерял счёт времени. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Когда всё закончилось, он лежал на полу, скорчившись, и смотрел на узор ковра. Кто-то бросил ему одежду. — Одевайся и уходи, — сказал Марк, уже не глядя на него. Авантюрин оделся. Медленно, дрожащими руками, не чувствуя пальцев. Встал, пошёл к двери, не оглядываясь. В коридоре его ждал охранник. — В твою комнату, — сказал он, и Авантюрин покорно пошёл. В маленькой комнате без окон он сел на кровать, обхватил колени, прижался лбом к холодной стене. Внутри было пусто. Только где-то глубоко, на самом дне, билась одна мысль: «Рацио. Рацио. Рацио». Он не знал, жив ли профессор. Не знал, успели ли его спасти. Но он верил. Потому что если он перестанет верить — ему нечем будет дышать. Он закрыл глаза и провалился в темноту, надеясь, что когда очнётся, этот кошмар закончится. Или хотя бы станет чуть легче.

•.:°❀×═════════════×❀°:.•

Авантюрин не мог сидеть больше в четырёх стенах. Тишина давила, стены сжимались, и единственное, что оставалось в голове — голос Рацио. Его хриплый, сбитый шёпот в гостинице: «Иди, дурак». Его спокойное «я не отдам его». Авантюрину нужно было услышать его снова. Хотя бы раз. Хотя бы знать, что он жив. Он встал, вышел из комнаты. Охранник у двери поднял бровь, но не остановил — видимо, ему сказали, что парень может ходить по первому этажу. Авантюрин прошёл по коридору, свернул в гостиную. Владимир Сергеевич сидел в кресле у камина, потягивая красное вино из тяжёлого бокала. В другой руке он держал телефон, говорил с кем-то негромко, с лёгкой улыбкой на губах. Авантюрин остановился у двери, не решаясь войти. Встал так, чтобы быть на виду, и ждал. Терпеливо. Смиренно. Владимир Сергеевич бросил на него короткий взгляд, но не прервал разговор. Говорил ещё минуты три — о поставках, о контрактах, о каких-то людях, которых нужно «убрать с дороги». Авантюрин не вслушивался. Он смотрел на бокал с вином, на огонь в камине, на свои дрожащие руки. Наконец Владимир Сергеевич закончил, отключил звонок, отложил телефон на подлокотник. Посмотрел на Авантюрина — долго, изучающе. — Чего тебе? — спросил он. Авантюрин не раздумывал. Он шагнул вперёд, резко, почти упал на колени — с глухим, тяжёлым ударом, от которого заболели коленные чашечки. Сжал пальцы на полу, опустил голову. — Позвольте позвонить Рацио, — сказал он. Голос его дрожал, срывался, но он старался говорить внятно. — Пожалуйста. Один звонок. Я хочу знать, что он жив. Я больше ничего не попрошу. Я сделаю всё, что вы скажете. Только дайте услышать его голос. Владимир Сергеевич молчал. Потом поставил бокал на столик, поднялся, подошёл к Авантюрину. Остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз. Авантюрин не поднимал головы — смотрел в пол, на дорогие кожаные туфли. — Всё, что скажу? — переспросил Владимир, и в голосе его появилась та вкрадчивая, опасная нотка. — Это нужно заслужить. Он опустился на корточки, взял Авантюрина за подбородок, заставил поднять лицо. Авантюрин встретил его взгляд — холодный, оценивающий, почти спокойный. И внутри всё оборвалось. Он знал, что последует дальше. Тело напряглось, сердце забилось где-то в горле, по спине побежали мурашки отвращения. Но он не отодвинулся. Не закрыл глаза. Смотрел прямо, чувствуя, как пальцы Владимира скользят по его щеке, спускаются к шее, к вороту толстовки. Авантюрин дрожал — мелко, часто, и не мог остановиться. Но он не сопротивлялся. Ради Рацио он был готов на всё. Владимир расстегнул пуговицу на его толстовке, задержал пальцы на ключице. Авантюрин замер, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Ещё секунда — и он, кажется, потеряет сознание. Но Владимир вдруг убрал руку, выпрямился, усмехнулся. — Шучу, — сказал он. — Ты думал, я всерьёз? Расслабься. Авантюрин не понял. Он смотрел на Владимира расширенными глазами, не веря. Тот взял телефон, набрал номер, включил громкую связь. Пошли гудки. Один. Второй. Третий. Сердце Авантюрина колотилось так, что он слышал только его — и гудки, которые тянулись бесконечно долго. — Алло? — раздался в трубке голос. Хриплый, усталый, но знакомый. Бутхилл. — Владимир, — сказал Владимир Сергеевич. — Дай Рацио. — Нет, он говорить не... — Бутхилл не договорил. Связь прервалась — короткие гудки, потом тишина. Владимир посмотрел на экран, пожал плечами. — Видишь? — сказал он, убирая телефон в карман. — Даже говорить с тобой не хочет. — Нет, — прошептал Авантюрин. — Это Бутхилл сказал. Рацио не… пожалуйста, наберите ещё раз. Я умоляю. Владимир Сергеевич покачал головой. — Не надо, — сказал он. — Рацио не хочет тебя слышать. Он ненавидит тебя, мальчик. За всё, что случилось. За нож в животе. За пулю в бедро. За то, что ты втянул его в это дерьмо. Он бы никогда не пошёл спасать тебя, если бы знал, чем это кончится. Авантюрин смотрел на него, и внутри, там, где ещё теплилась надежда, всё рухнуло. Слёзы потекли по щекам — неконтролируемые, горькие. Он не вытирал их. Он стоял на коленях и плакал, чувствуя, как каждое слово Владимира врезается в него, как нож. Может, так же, как нож вошёл в живот Рацио. — Неправда, — прошептал он. — Он не… он обещал… — Обещал? — Владимир усмехнулся, взял бокал с вином. — Люди много чего обещают, когда хотят залезть в штаны к симпатичному мальчику. А потом, когда приходит расплата, забывают об обещаниях. Он поднял бокал и медленно, аккуратно вылил остатки вина на голову Авантюрина. Красная жидкость потекла по волосам, по лицу, смешиваясь со слезами, затекая за шиворот. Авантюрин не шелохнулся. Он стоял на коленях, мокрый, грязный, раздавленный, и смотрел в пол. — Убирайся, — сказал Владимир, ставя пустой бокал на столик. — И чтобы я тебя сегодня не видел. Авантюрин поднялся. Ноги не слушались, он шатался, но удержался. Пошёл к выходу, не оглядываясь, чувствуя, как вино капает с волос на пол, оставляя тёмные пятна. Внутри было пусто. Только одна мысль билась в голове: «Рацио ненавидит меня. Он прав. Это я во всём виноват». Он не знал, правда это или ложь. Но боль от этих слов была сильнее, чем любая физическая боль, которую он когда-либо испытывал. Авантюрин шёл по коридору, и вино всё ещё капало с волос, оставляя на светлом полу тёмные следы. Он не вытирал лицо — не было сил. Внутри, там, где ещё недавно теплилась надежда, теперь зияла чёрная дыра. Рацио имел полное право ненавидеть его. И чем дальше Авантюрин думал, тем больше причин находил. Он втянул профессора в это дерьмо с самого начала — своей дерзостью, своим побегом из дома, своим глупым желанием отметить день рождения в клубе. Если бы он не позвонил тогда Рацио, если бы не согласился ехать в «Сумраки», если бы не привлёк внимание Марка и Алекса — ничего бы не случилось. Рацио лежал бы сейчас в своей квартире, проверял тетради, пил кофе, жил своей спокойной, размеренной жизнью. А вместо этого он получил пулю в бедро и нож в живот. Ради кого? Ради парня, который только и умел, что приносить неприятности. Авантюрин вспомнил, как Рацио стоял на коленях с пистолетом у виска, как кровь текла по его щеке. Как он выстрелил — не раздумывая — ради того, чтобы защитить. Как потом лежал на полу, сжимая рукоять ножа, и всё равно шептал: «Иди, дурак». Рацио рисковал жизнью, карьерой, всем, что у него было. А Авантюрин даже не смог уберечь его. Он просто стоял и смотрел, как чужой нож входит в чужое тело. И за что? За то, что Авантюрин был слабым, трусливым, никчёмным? За то, что он не мог сказать «нет» Владимиру, не мог защитить себя, не мог быть сильным? Рацио, наверное, думал, что спасает кого-то достойного. А спас просто грязную, продажную шлюху, которая только и умеет, что раздвигать ноги перед теми, кто сильнее. Он дошёл до своей комнаты, закрыл дверь, сполз по стене на пол. Сжался в комок, обхватил колени руками. Вино уже высохло на лице, оставив липкую корку, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только пустоту. И боль — такую огромную, что она не помещалась в груди, распирала рёбра, не давала дышать. «Он ненавидит меня. Он должен ненавидеть меня. Это правильно». Авантюрин зажмурился, и слёзы снова потекли — горькие, солёные, бесконечные. Он плакал не от обиды. Он плакал от того, что Рацио действительно имел право на ненависть. Что он, Авантюрин, заслужил эту ненависть. Что ничего нельзя исправить, потому что прошлое не отмотать назад, а шрамы на теле Рацио останутся навсегда. И каждый раз, глядя на них, профессор будет вспоминать того, кто это сделал. И того, из-за кого это случилось. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня. Я не хотел. Я никогда не хотел. Но слова не имели значения. Они растворялись в тишине, как капли вина на полу, не оставляя следа. Авантюрин сидел в темноте, обхватив себя руками, и чувствовал, как мир рушится. В который раз. И не было сил собирать его заново.