Начать сначала или Другая Белла

Больничных коридоров Чарли Свон не любил — слишком светло, слишком ровно, слишком тихо для места, где всё время что-то случается. За шесть часов на жёсткой пластиковой скамье медсестра подходила к нему три раза: сначала — чтобы успокоить, потом — предупредить, что придётся подождать, и в третий раз — сказать, что схватки замедлились, но это, мол, бывает. Чарли каждый раз кивал, благодарил и продолжал волноваться, потому что волнение у него было устроено так, как бывает устроено у человека, которого в жизни слишком часто о чём-то предупреждали, а потом всё равно случалось худшее: началось — не остановишь. Кофе из автомата был отвратительный. Чарли выпил два стаканчика, обжёг язык на втором и обругал себя шёпотом — примерно так же, как обругал бы подчинённого, который чего-то не предусмотрел. Подчинённых у него, впрочем, было полтора человека, и ругать их всерьёз он за три года в полиции так и не научился. За окном гремело. Сентябрь в Форксе всегда был неласковым, но такой грозы он не помнил с детства — Рут однажды, когда ему было лет девять, тоже в такую ночь посадила его у окна, сунула в руки кружку с горячим молоком и сказала: — Смотри, мальчик. В такую ночь приходит тот, кто принёс с собой что-то с той стороны. Он тогда не понял и допил молоко. Не понимал и сейчас — сидя напротив окна, за которым ветер гнул сосны почти до земли, думал только о том, что Рене в соседней комнате рожает и что буря за окном, кажется, это знает. Рут он позвонил из автомата ещё в начале вечера. Сказал, что они в больнице, что всё хорошо, что перезвонит. — Девочка? — спросила она первым делом. Голос сухой, надтреснутый, как всегда последние годы. — Пока не знаю, — ответил Чарли и добавил, потому что знал: Рут нравится, когда он отчитывается по форме: — Доктор говорит, пока рано. — Девочка, — сказала Рут и положила трубку. Чарли постоял ещё мгновение с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Рут в последнее время часто так делала — обрывала разговор, будто у неё кончались силы говорить. Он не обижался: знал, как ей трудно. Ей было семьдесят три, у неё болели колени, и жила она одна, в маленьком доме на окраине Форкса — в том самом, который они с дедом когда-то построили вдвоём и в котором каждый косяк помнил деда, каждая половица скрипела определённым образом, и Рут за годы научилась обходить самые громкие, чтобы не шуметь ночью. Шумела она, впрочем, и без того мало. В доме Рут вообще было тихо — так тихо, какое бывает не в библиотеке, а в доме, где давно никого не ждут. Чарли приезжал к ней каждое воскресенье и забирал в магазин. И каждое воскресенье, пока он выгружал пакеты из машины, она говорила ему одно и то же, с одной и той же интонацией: — Ты хороший мальчик, Чарли. Зря ты женился на этой. “Эта” — это была Рене. По имени Рут её не называла никогда, ни разу за все четыре года, что они были женаты. Чарли долго пытался это исправить: водил жену в гости, оставлял их вдвоём на кухне, просил бабушку быть помягче. Рут была вежлива — подавала чай, спрашивала про учёбу, хвалила кольцо. Но по имени не называла. Говорила “она”, “твоя жена”, “твоя молодая” — что угодно, только не “Рене”. Как будто это имя у неё в горле не помещалось. Спрашивать перестал. Рут вырастила его, и он знал: если она что-то решила, спорить бесполезно — примерно так же бесполезно, как спорить с погодой в Форксе. Семь лет ему было, когда за ним в школу пришла бабушка. Середина урока, учительница с непонятно каким лицом вышла в коридор, вернулась и позвала его собирать портфель. В коридоре стояла Рут — в пальто, с платком на голове, несмотря на сухую погоду, — и держала его маленькую куртку на одной руке. “Пойдём, мальчик”, — сказала она. Он спросил куда. Она ответила: “Домой”. Он спросил, почему за ним она, а не мама. Она ответила: “Потом”. Он пошёл с ней, держа её за руку, и по дороге ещё раза три спросил — про маму, про папу, про то, почему они сегодня все не работают. Рут каждый раз отвечала одним и тем же словом: “Потом”. К концу дороги он перестал спрашивать — не потому, что догадался, а потому, что устал не понимать. Дома она не стала сразу говорить. Сначала сварила ему макароны с сыром, постелила в маленькой комнате наверху и усадила есть. И только когда он доел, села напротив и сказала всё сразу — короткими, ровными словами, как отрубают топором ветку: мама и папа ехали из Порт-Анджелеса, машина попала в аварию, их больше нет, и теперь он будет жить здесь. В той комнате он и прожил всё детство. О своём племени Рут не говорила никогда. Не рассказывала и того, почему у неё, квилетки, была белая фамилия — Свон, ставшая потом и его. Один раз только, лет в тринадцать, он нашёл на чердаке завёрнутую в ткань косу — чёрную, длинную, отрезанную когда-то давно. Спросил. Рут посмотрела на него долго, не враждебно, а как смотрят на того, кто случайно наткнулся на что-то хрупкое, и сказала: — Это от той меня, которую звали по-другому. Она ушла и не вернётся. И вернулась к своим делам — к каким именно, Чарли не запомнил, потому что запомнил только её лицо в ту минуту. А лицо у Рут было такое, какое бывает у человека, стоящего на чужой могиле. Чарли положил косу обратно, аккуратно, как клал на место отцовские часы, когда маленьким прокрадывался в родительскую спальню. Больше на чердак не поднимался. Не из страха — из уважения. — Мистер Свон? Он поднял голову. Над ним стояла медсестра — уставшая, с выбившейся из-под шапочки прядью, — и улыбалась так, как улыбаются люди, которые весь день занимаются чужим счастьем и к концу смены всё ещё находят на это силы. Чарли всегда таких узнавал. В участке такие попадались редко, но попадались. — Девочка. Три килограмма сто грамм. Ваша жена в порядке, просто устала. Он встал — ноги онемели от шести часов на пластике — и пошёл за медсестрой по коридору, думая почему-то не о жене и не о ребёнке, а о том, что надо бы позвонить Рут ещё раз и что она, скорее всего, уже знает. В палате было темнее, чем в коридоре, и пахло чем-то тёплым, незнакомым. Рене лежала с закрытыми глазами, волосы слиплись на лбу, губы побелели, а на груди у неё лежал маленький свёрток — и Чарли показалось, что даже дышит он осторожнее обычного, будто понимал, что вся комната сейчас держится на ниточке и шуметь нельзя. Чарли подошёл тихо, как подходят к спящим кошкам, и остановился в шаге. Жена открыла глаза, поискала его секунду — будто он стоял где-то далеко, в другой комнате или в другой жизни, — и наконец нашла. — Чарли, — сказала она с той усталой насмешкой в голосе, которая когда-то, на первом курсе колледжа, и подкосила его окончательно. — Она красная. — Она маленькая, — ответил он, потому что ничего умнее в голову не пришло. Рене фыркнула — коротко, по-своему, как фыркала раньше, когда он забывал ключи, или путал базилик с орегано, или торжественно объяснял ей правила игры в бейсбол, которые она, как выяснилось посреди его объяснения, выучила ещё в десять лет у соседского деда, выносившего летом телевизор на крыльцо. — Ты у меня страшный поэт, Свон. Надо было выходить за писателя. — Поздно, — сказал он. — Поздно, — согласилась она и слабо улыбнулась. Свёрток у неё на груди чуть шевельнулся. Рене повернула голову и очень осторожно — гораздо осторожнее, чем он от неё ожидал, — поправила у малышки уголок одеяльца. Чарли смотрел на её руку и думал, что никогда не видел, чтобы Рене делала что-то медленно. Обычно всё у неё выходило быстро: говорила быстро, смеялась быстро, решала в четверг утром, что они едут на выходные в Сиэтл, и к обеду уже собирала сумку. А сейчас её пальцы двигались так, как будто она боялась разбудить не только ребёнка, но и саму себя — ту себя, которая вот прямо сейчас впервые в жизни стала чьей-то матерью и ещё не решила, как она к этому относится. — Возьми, — сказала она тихо. — Она, по-моему, хочет к тебе. Он взял. Как берут новорождённых, он не знал. Рут забрала его к себе семилетним, и за все годы в её доме не случалось ни своих младенцев, ни чужих — она учила его другому: тишине, терпению, тому, как правильно держать молоток и как не ругаться, когда молоток промахивается. О том, как держать младенца, не говорила никогда, потому что сама, кажется, давно забыла. Он взял как мог — подложил одну руку под голову, другую под спину — и посмотрел вниз. Лицо у девочки было красное, сморщенное, глаза — закрыты, волосы, чёрные и мокрые, лежали густо, гуще, чем он ожидал. Она не плакала. Лежала у него на руках, и грудная клетка у неё поднималась и опускалась часто-часто, как у птенца, которого он однажды мальчиком нашёл в траве за домом и принёс Рут. Рут тогда вздохнула и посадила птенца обратно на ветку, потому что сказала — мать его найдёт. Мать действительно нашла. Дома Рут об этой истории потом не раз вспоминала: говорила, что, мол, есть на свете вещи, которые устроены сами, без нашего участия, и лучше им в этом не мешать. Чарли в детстве думал, что это она про птенца. Уже взрослым начал подозревать, что она и про многое другое тоже. Он смотрел на дочь и ждал, когда почувствует то, что должен был почувствовать. Другие отцы говорили ему, что это приходит сразу — “как будто в тебе что-то включается”, выразился его напарник по участку, когда у того родился сын. У Чарли не включалось. В груди стояла странная, тяжёлая тишина, и он успел подумать, что, наверное, с ним что-то не так — что он сломанный и не умеет любить, как положено, и что ребёнок сейчас это почувствует и заплачет, и все всё поймут. Эта тишина напомнила ему другую. Ту самую, в которой он прожил последние девять месяцев рядом с Рене. Она сказала это на кухне, между делом, не поворачиваясь от раковины. — Чарли, я беременна. В ту секунду у него задрожали руки — так, что он поставил чашку на стол, чтобы не разлить. Подошёл к ней, обнял со спины, уткнулся лицом в её волосы и стоял так, не двигаясь, слушая, как стучит у него самого в ушах. Что-то он говорил — сейчас уже не помнил что, какие-то глупости, “правда?”, “точно?”, “а врач точно сказал?”, — а она кивала и смеялась, и ему казалось, что она счастлива. Только теперь, в палате, через восемь месяцев, он вспомнил её лицо — то, которое увидел, когда она наконец повернулась. Оно не было счастливым. Оно было виноватым — как у ребёнка, который что-то разбил и собирается в этом признаваться матери. Чарли тогда не обратил внимания: засмеялся, поцеловал её в висок и отправился звонить Рут и на участок — извиниться, что задержится с отчётом. Только теперь запоздало сообразил: она всё время так на него смотрела. Не только в ту минуту. Всегда. И он всегда отвечал ей так, как отвечает взрослый ребёнку, — терпеливо, с готовностью взять на себя, с лёгкой снисходительностью, которую сам в себе не замечал. В их паре не было двух взрослых. Был он. И была она — та, которая к нему пришла. Он тогда обрадовался. А надо было прочитать, что написано у неё на лице. В апреле он привёз из Порт-Анджелеса кресло-качалку — на пикапе, один, в дождь. Собирал вечером в гостиной: повозился с винтами, сломал одну отвёртку, пошёл в гараж за второй, вернулся, доделал. Поставил у окна и даже немножко им загордился — кресло вышло светлое, деревянное, с подлокотниками, которые он сам покрыл лаком. Два слоя, между слоями выждал сутки. Не потому что сильно разбирался в лаке, а потому что делал всё в жизни по одной привычке: если уж начал, то доведи до конца, а там хоть волк тебя ешь. Позвал Рене. Она вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на кресло. На него. Снова на кресло. — Красивое, — сказала она. Сказала ровно, без тепла, как говорят соседу, затащившему тебя посмотреть на новую газонокосилку. Вежливо. Чтобы не обидеть. И он понял — она не видит себя в этом кресле. Совсем. Сейчас отвернётся, пойдёт на кухню дорезать лук, и забудет про него к ужину. Потом всё-таки улыбнулась и сказала что-то про то, что надо бы купить к креслу подушку, желательно такую жёлтую с подсолнухами, которую она видела в магазине у Спенсера. Он улыбнулся в ответ и пообещал купить в выходные. Оба притворились: она — что рада креслу, а он — что верит ей и что не горчит прежняя, проглоченная его гордость за то, как ладно получились подлокотники. Теперь, в палате, он вспомнил тот момент и понял, что они так жили всё время. Не год и не два — всё время. У них было общее правило, негласное, без уговора: не называть вслух того, что могло бы всё сломать. У Рене это получалось естественно — она вообще жила в одном моменте за раз, в том, в котором находилась сейчас, — и всё, что в этот момент не вписывалось, она просто не видела. Не прятала, не лгала, не выкручивалась — именно не видела. Собственный её отъезд, стоявший в будущем и уже шедший к ней навстречу, в её “сейчас” не входил, а значит, для неё его и не существовало. Сегодня она готовила Чарли ужин. Сегодня она была его женой. Сегодня этого хватало — ей, и в каком-то смысле это была её сильная сторона, то, за что он её и полюбил когда-то: она умела быть счастливой в понедельник, не думая про вторник. А он не называл, потому что боялся. Ровно того и боялся: стоит ему однажды сказать “ты ведь уедешь, да?” — и её пузырь лопнет. Она посмотрит на него с удивлением, как человек, которого разбудили, осмотрится вокруг, поймёт, что давно не здесь, — и уедет. Пока он молчал, её “сейчас” продолжалось. Пока он молчал, она оставалась. Это была, кажется, не лучшая его сторона, но зато очень точно отвечала на вопрос, который она задала ему в шутку ещё до свадьбы: “Свон, а ты вообще готов быть со мной?” — “Готов”, — ответил он тогда. И был готов до сих пор. Готов был молчать, лишь бы она оставалась. Кресло у окна, кстати, так и стояло. Подушку с подсолнухами Рене так и не купила. Чарли в итоге сам купил — коричневую, в клетку, из того же магазина. Положил. Получилось не то, но хоть что-то. В июне они сидели на крыльце, он — на верхней ступеньке, она — на нижней. Живот у неё уже был большой, она положила на него руки и смотрела в сад. Какой-то обычный разговор — про ремонт, про детскую, про то, что в четверг приезжает её школьная подруга. И вдруг она сказала: — В Калифорнии сейчас солнце. У мамы во дворе всё цветёт. Представляешь — ребёнок, и сразу во двор, и сразу в тепло. Он ответил что-то вроде: “Здесь тоже бывает тепло”. Ответил машинально, не вдумываясь, потому что в ту минуту думал, куда подевался соседский кот, который обычно в этот час приходил к крыльцу на молоко, а сегодня не пришёл. Она не стала спорить — просто откинулась спиной на его колени и замолчала. Теперь, в палате, он впервые услышал ту фразу правильно. И заодно услышал всё остальное, что она говорила про мать за эти годы, — услышал не по отдельности, а сразу, как одну долгую речь. “Мама всегда клала корицу”. “Мама бы сказала, что так нельзя”. “Мама умеет так заваривать чай, я никогда не научусь, ну и ладно”. Это проскальзывало в быту, между делом, десятки раз, и он каждый раз кивал, не задерживаясь. Мама так. Мама эдак. Ну и что. Он несколько раз предлагал: позвони ей, пригласи к нам, поедем вдвоём на праздники. Рене всегда отказывалась — мягко, но решительно. “Не сейчас”. “Я устала”. “В другой раз, Свон, ну честно”. Он не настаивал — думал, у них с матерью характер, не лезь, своих хватает. А последние месяцы она стала сама поговаривать о поездке. Как-то невзначай, между супом и вторым: “может, слетаю на неделю”; “надо бы показаться маме, пока живот”; “мама давно зовёт, а я всё отнекиваюсь”. Он даже было обрадовался, что она после стольких лет отказа сама хочет к матери, — и каждый раз в последний момент она передумывала. “Перелёт тяжёлый”. “Потом”. “После родов съездим вместе, ты ведь со мной съездишь?” Он говорил: съезжу, конечно. Не настаивал и тут — думал, боится лететь с животом, ну и ладно, дотерпим до родов. Только теперь он увидел, как это выглядело со стороны. Она не отказывалась от поездки. Она репетировала её. Пробовала на вкус, как пробуют фразу перед тем, как произнести вслух. Каждый раз подходила ближе и каждый раз останавливалась в последний момент — не потому, что передумала, а потому, что ещё не была готова. К чему не была готова, он тогда не спрашивал. А надо было. Потому что дело было не в солнце. Дело было в матери. Рене уезжала не от него — она уезжала к Мэри. Её ребёнок должен был родиться в тот двор, где цветут цветы и где есть женщина, которая всё знает. А в их с Чарли доме такой женщины не было. Был только он, который делает вид, что знает, и она, которая делает вид, что верит. Она не уезжала от мужа. Она возвращалась к матери. И это было другое, и это было хуже, потому что с этим он не мог ничего поделать. Против другого мужчины он ещё как-то посоревновался бы — при всех своих скромных талантах. Против Мэри, которую Рене одновременно любила и боялась всю жизнь, шанса у него не было. В начале сентября, за неделю до родов, он лежал рядом с ней в темноте. Она спала, дышала ровно, живот был тёплый под его ладонью. Ребёнок толкнулся — сильно, один раз, как будто здоровался: здесь я, папа, привет. Чарли улыбнулся в темноту. И подумал — ясно, отчётливо, как обещание самому себе: когда она родится, всё встанет на место. Рене перестанет печалиться. Дом перестанет казаться пустым. Они станут семьёй, настоящей, не той её тенью, в которой они жили последние месяцы. Ребёнок всё свяжет. Он представил даже, как они втроём будут сидеть на крыльце следующим летом: Рене с малышкой на коленях, он рядом, в руках у него газета, и будет та самая тишина, которой он всю жизнь ждал, — не одинокая, а совместная. Уснул он с этой мыслью. Последнее, что запомнил, — тёплый живот под ладонью и собственную глупую, счастливую уверенность, что всё будет хорошо. И сейчас, в палате, держа на руках новорождённую дочь и глядя на спящую жену, которая даже во сне была не здесь, он понял: всё, о чём он тогда загадал, и правда сбылось — просто не так, как он ждал. Рене действительно перестанет печалиться — она уедет, и печалиться ей будет некогда. Дом действительно перестанет казаться пустым — станет пустым по-настоящему. И они действительно станут семьёй — только окажется, что в том “мы”, которое он тогда прошептал себе в темноту, Рене с самого начала не было. Он думал о нём и ребёнке. О двоих, а не о троих. Просто не позволил себе это заметить. Ребёнок не должен был связать их с Рене. Ребёнок должен был заменить её — заполнить ту тишину в доме, которая осталась бы, когда она уедет. Он подсознательно давно это знал. Просто ждал, пока ребёнок родится, чтобы наконец разрешить себе знать это открыто. Ребёнок родился. И он — разрешил. Сам того не заметив, Чарли выдохнул. Глубоко, до самого низа лёгких, — впервые за многие месяцы. Всё это время он жил, не опуская плеч, держа на них всю тяжесть возможной, вероятной, будущей семьи, в которую надо было верить, чтобы она случилась. Отпусти он хоть раз — она бы обрушилась. Он не отпускал. И устал так, как не уставал ни от одной работы в жизни, и сам не знал, насколько устал, пока не выдохнул сейчас. Семьи не будет. И это оказалось не горем, а облегчением — странным, стыдным, но настоящим. Ему больше не надо было её удерживать. Не надо было подбирать слова, чтобы Рене не проснулась из своего “сейчас”. Не надо было делать вид, что он верит в кресло у окна. Не надо было каждое утро собирать заново то, что за ночь рассыпалось. Всё рассыпалось окончательно — и именно поэтому стало легче. И ещё он вдруг подумал, тихо и не без нежности: она ведь правда его любила. По-своему, в своих дозах, в своих маленьких моментах — но любила. Фыркала над ним, как сейчас, называла его “мой страшный поэт”, поправляла ему воротник по утрам, помнила, что он пьёт кофе без сахара. Это было. Этого никто не отнимет. Просто этого оказалось мало — не потому, что она плохая, а потому, что её любви вообще было мало для чего бы то ни было, и в первую очередь — для неё самой. Он посмотрел на дочь. На её крошечное серьёзное лицо. И тут девочка открыла глаза. Они были тёмные. Шоколадные. Рут однажды говорила ему, что у всех младенцев глаза одного цвета и только потом меняются, но эти глаза были не младенческими — они смотрели на Чарли так, будто уже что-то знали. Будто он опаздывал на встречу, а она давно его ждёт. За окном ударил гром, совсем близко. Девочка моргнула, но не испугалась. И в эту секунду в Чарли забрезжило понимание. Он не смог бы сказать словами, что понял. Ничего ясного — только ощущение, что давняя фраза Рут, которой он не понял в девять лет и не понимал весь сегодняшний вечер, вдруг встала ближе. Не объяснилась, не раскрылась — просто встала ближе, как подходит из темноты знакомый человек, и ты узнаёшь походку раньше, чем лицо. В такую ночь приходит тот, кто принёс с собой что-то с той стороны. Он посмотрел на дочь. Дочь посмотрела на него. За окном перекатился гром, и Чарли подумал, не облекая в слова: кажется, бабушка была права. А потом у него включилось. Не как у напарника — не вспышкой. По-другому — изнутри, медленно, как поднимается уровень воды. Он стоял, смотрел ей в глаза, и что-то в нём расходилось вширь, подмывая изнутри, делая больно где-то под рёбрами, затапливая без остатка. Я буду тебя защищать, — думал он, глядя в это маленькое серьёзное лицо. — Что бы ни случилось. Я буду тебя защищать. А потом, под этой большой тёплой волной, зашевелилось знакомое. Он вдруг очень ясно увидел себя в доме Рут — не сейчас, а через год, через пять, через десять. Как сидит у окна напротив неё, и чайник на плите свистит, и кто-то из них — он или она, без разницы — встаёт его снять. Как они молчат. Как за окном тот же Форкс, и тот же дождь, и те же сосны. Себя без этой картинки он не видел. Не мог представить. Пробовал — и не получалось, будто там, за её дверью, за её чашкой, за её молчанием, ничего другого для него просто нет. Это не пугало и не злило — это было как узнать, что ты левша: факт биографии, с которым уже ничего не поделаешь. И так же ясно он увидел Рене — как она уже сейчас, здесь, на этой кровати, отсутствует. Как она уже где-то дальше, в каком-то своём месте, где много солнца и мало дождя, и этого места в его картинке нет и не будет. Никогда. Потому что его картинка — это стол, чашка, бабушка напротив и дождь за окном. Он знал, как выбрать между ними. Давно знал. Просто до сих пор не говорил себе вслух. Девочка у него на руках пошевелилась. Маленькая ладошка выбралась из пелёнки и нашла его палец — схватилась не сильно, но уверенно, как хватаются за то, что своё. Ты и я, — подумал он, глядя на неё. — Как получится. Откуда получится. Но ты и я. — Значит, всё-таки Изабелла, — прошептала Рене с подушки. — Да, — сказал Чарли. Он держал дочь ещё минуту. Потом осторожно положил её обратно жене на грудь, поправил одеяльце — получилось хуже, чем у Рене, одним углом наружу, но в целом вышло, — и вышел в коридор. Дошёл до автомата, выудил из кармана мелочь, набрал номер. Рут подняла после первого гудка. Он услышал, как она дышит. — Бабушка. — Знаю, — сказала Рут. — Здорова? — Да. — Имя? — Изабелла. Пауза. В трубке было слышно, как Рут переставляет что-то на столе — он узнал этот звук: она всегда переставляла свою чашку, когда о чём-то думала. Чашка у неё была старая, с отбитым краем, которую она упорно не выбрасывала, потому что её когда-то привёз с рыбалки дед. Чарли сто раз предлагал купить новую. Рут сто раз отказывалась. — Чарли, — сказала она наконец. — Ты её привези, как сможете. Я хочу её увидеть. — Привезу, бабушка. — Поскорее. Он не спросил почему. Он уже знал. Рут в последний год часто говорила “поскорее” про всё на свете: поскорее приезжай, поскорее доешь, поскорее иди уже домой, поздно. Чарли подозревал, что дело не в возрасте, а в том, что Рут — со своей тихой, несентиментальной манерой — начала прощаться с миром заранее, так же, как делала всё важное в своей жизни: без лишнего шума, загодя. — Бабушка, — сказал он, уже собираясь вешать трубку, но постоял ещё. — Она как ты. В трубке помолчали. — Хорошо, — сказала Рут. — Значит, моя. И положила трубку. Чарли усмехнулся в пустой коридор. Повесил трубку и пошёл обратно. За окнами всё так же гремело, но уже тише — гроза отходила к морю. В палате жена спала — ровно, глубоко, уйдя от него даже во сне. Девочка у неё на груди не спала. Смотрела в потолок широко открытыми глазами, будто там было что-то очень интересное. Он подошёл. Наклонился. Осторожно, чтобы не разбудить Рене, высвободил свёрток из её руки и поднял к себе. Девочка не вздрогнула — только перевела на него взгляд, спокойно, знающе. Он сел на стул у кровати и устроил её поудобнее на сгибе локтя. Локоть у него был занят дочерью впервые в жизни, и он вдруг подумал, что это, оказывается, очень приятное положение для локтя — у него как будто всю жизнь в этом месте чего-то не хватало, а сейчас встало на место. Снаружи уходила гроза. В палате пахло йодом, мокрыми волосами и чем-то тёплым, молочным, незнакомым — запахом, которого у него в жизни раньше не было, но который он теперь, видимо, будет узнавать всегда. Чарли сидел и смотрел на дочь, и дочь смотрела на него в ответ, и где-то между ними — в воздухе, в тишине, в том, как её маленькие пальцы держали край его рукава, — уже начиналось расставание. Не сегодня. Не завтра. Но уже начиналось, и он это чувствовал так же ясно, как её тепло на своих руках. Надо запомнить, подумал он. Запах. Вес. Как она дышит. Как она смотрит. Всё, до чего он дотянется сейчас, потому что потом у него будут только воскресные звонки, редкие приезды, да фотографии, которые Рене будет присылать, когда вспомнит, и летние недели раз в год, если повезёт. А сейчас — сейчас она вся здесь, на его руках, и можно не торопиться. Он не торопился. За окном шёл дождь, уже тихий, уже обычный, форксовский. В палате было тепло. Девочка на его руках медленно моргнула, ещё раз, ещё — и наконец закрыла глаза, доверившись. Чарли сидел не двигаясь, чтобы не разбудить её, и ещё долго смотрел, как поднимается и опускается её крошечная грудная клетка. Он прощался загодя. Другого способа остаться рядом у него не было.