Кровь на лепестках

11 лет спустя

      Ключи упали на тумбочку с глухим металлическим стуком. Я стянула с себя черную куртку, бросила ее в корзину для стирки. Следом полетели футболка, штаны. Все впитало в себя запах чужой крови — даже если я не видела ее на себе, я чувствовала. Всегда чувствовала. В ванной я включила воду. Горячую. Такую горячую, что пар заволок зеркало, а кожа покрылась мурашками. Я встала под струи и закрыла глаза. Вода обжигала плечи, стекала по спине, по крыльям падшего ангела, по шрамам. Она смывала всё. Пот. Усталость. Металлический привкус, который всегда оставался во рту после того, как контроль ускользал из моих рук. Я стояла, прижавшись лбом к холодной плитке, и слушала тишину. Внутри было пусто. Наконец-то пусто. Мара успокоилась. Ее голос, который всегда звучал где-то на границе сознания, стих. Она наелась. Насытилась. Теперь спала глубоко, тяжело, как зверь после охоты. Я с облегчением выдохнула. Впервые за несколько часов. Вода стекала по правой руке, касалась татуировок — паука, лилии, проволоки, куклы. Я чувствовала каждую каплю. Живая рука помнила тепло. Левая — стальная — оставалась холодной. Я никогда не чувствовала воду на ней. Никогда. Только тяжесть. Только давление. Но сейчас это было даже хорошо. Холод металла напоминал, что я такое на самом деле. Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки. — Я сделала это, — прошептала я. Никто не ответил. Другая спала. Я закрыла глаза снова. Вода текла по лицу, по волосам, по губам. Я представила, что она может смыть память, что она может сделать меня чистой. Но, к сожалению, это невозможно. Кровь на лепестках не смыть. Я стояла под душем до тех пор, когда кожа стала красной. Потом выключила, закуталась в халат и вышла. В зеркале напротив отражалась девушка с мокрыми волосами, бледным лицом и пустыми глазами. Я отвернулась и пошла в спальню. Упала на кровать, не вытирая волосы. Смотрела в потолок и слушала тишину внутри. Утром меня разбудил звонок. Я кое-как открыла глаза и посмотрела на телефон. Мама. Я нажала кнопку принятия, не глядя на время. Голос мамы звучал тихо, осторожно — всегда так, с того самого года. — Рита, ты спишь? — Уже нет, — ответила я. Голос хриплый, чужой. Я прочистила горло. — Я не разбудила? — Всё нормально. Я смотрела в потолок, слушая, как внутри ворочается Мара. Она еще не проснулась, только шевелилась во сне, и я молилась, чтобы она не поднялась раньше времени. — Я надеюсь, ты скоро придешь к нам в гости, — сказала мама. — Я соскучилась. Я закрыла глаза. Ее голос всегда был таким — теплым, тягучим, словно она боялась, что я исчезну, если заговорит громче. — Я сегодня приеду, — сказала я. — Сейчас только соберусь и буду у вас. В трубке повисла тишина. Я слышала, как мама дышит. Как пытается подобрать слова. Как боится спросить что-то не то. — Хорошо, — ответила она наконец. — Я приготовлю твой любимый пирог. Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. Пирог. Она всегда пекла пирог, когда я приезжала. Вкус детства, которого больше не вернуть. — С яблоками? — спросила я тихо. — С яблоками и корицей. Как ты любишь. — Спасибо, мам. Она помолчала. Я знала, что она хочет сказать что-то еще. Спросить, как я. Что было вчера. Почему отец снова отправлял меня туда, куда не должна ходить дочь. Но она не спрашивала. Потому что мы обе знали: правда сделает только больнее. — Ты надолго? — спросила она вместо этого. — Не знаю. На пару часов. — Хорошо. Я буду ждать. — Я приеду, мам. Обещаю. — Я знаю, — сказала она. И в ее голосе прозвучало что-то, отчего мне захотелось заплакать. Но я давно разучилась это делать. — До встречи. — До встречи, Рита. Я люблю тебя. Я сбросила вызов, не ответив. Просто слова застряли в горле, как всегда. Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как внутри просыпается другая. Она ворочалась, потягивалась, пробуждалась от сытого сна. — Кто звонил? — спросила Мара. Голос тихий, вкрадчивый. — Мама, — ответила я. Она промолчала. Хорошо, что она не стала спрашивать, зачем мама звонила. Потому что мама была моей, не ее. Я села на кровати. Провела рукой по волосам — они все еще были влажными после вчерашнего душа. — Я сегодня уезжаю, — сказала я. — Надолго? — На пару часов. — Скучно, — протянула она. — А я думала, будет что-то интересное. — Не начинай. — Я не начинаю. Я просто говорю, что тебе не стоит туда ехать. — Это моя мама. — Она не знает, кто ты. Она знает ту девочку. Которой больше нет. Я не ответила. Встала, подошла к окну, раздвинула шторы. Солнце ударило в глаза, и я зажмурилась. Город внизу жил своей жизнью. Люди шли по делам, машины ехали куда-то, дети смеялись. Нормальная жизнь, которой у меня никогда не было. — Ты не впишешься туда, — сказала Мара. — Ты не умеешь быть нормальной. — Зато ты умеешь быть чудовищем, — прошептала я. Я почувствовала легкую вибрацию где-то в груди, что можно посчитать её усмешкой. — Мы умеем. И это единственное, что нас спасало. Я отошла от окна. Пошла в ванную, умылась, почистила зубы. Собрала волосы в хвост, открывая шею. В зеркале отражалась девушка с бледным лицом, темными кругами под глазами и веткой терновника, которая спускалась от уха к ключице. Я провела пальцами по рисункам. — Сегодня я буду нормальной, — сказала я зеркалу. — Ты не умеешь. — Научусь. Она не ответила. Но я чувствовала ее скептицизм. Он вибрировал где-то в солнечном сплетении, легкий, почти незаметный. Я включила музыку в наушниках и села в машину, которую мне подарил отец на восемнадцатилетие. Черный внедорожник, мощный, тяжелый, с тонированными стеклами. Как и всё, что отец мне дарил. Красивое. Дорогое. Скрывающее. Дорога была долгой и скучной. За окном тянулись серые дома, парки, люди, которые вечно куда-то спешат. Музыка играла на полную громкость, заполняя тишину внутри. «Тишину», — повторила я про себя и усмехнулась. Какая уж тут тишина. Мара ворочалась на задворках сознания, недовольная тем, что мы едем не туда, где пахнет кровью и адреналином. — Скукотища, — протянула она. — Потерпи, — сказала я вслух. Вскоре я подъехала к особняку родителей. Он как всегда был шикарен. Белоснежные стены, кованые ворота, идеально подстриженные газоны, фонтан перед входом. Идеальная, правильная картинка, которую отец показывал миру. Дом, где живут счастливые люди. Я заглушила двигатель, сняла наушники. В ушах зазвенела тишина. Я посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Я провела пальцами по щекам, пытаясь добавить им хоть немного цвета. Бесполезно. Что ж. Пора снова становиться улыбчивой, любящей эту жизнь. Не стоит маме лишний раз переживать из-за моего состояния. Я глубоко вдохнула. Выдохнула. — Давай, — сказала я себе. — Ты умеешь. Я открыла дверь, вышла из машины и улыбнулась. Улыбка вышла ровной, спокойной, почти настоящей. Я научилась этому за годы. Надевать маску так же легко, как надевать перчатку на левую руку. — Кукла, — прошептала другая. Но на этот раз насмешливо. — Смотри, не тресни. Я не ответила. Ворота открылись, и я пошла по дорожке к дому. Гравий хрустел под ногами. В воздухе пахло цветами и свежестью. Идеальный день в идеальном саду идеального дома. На крыльце появилась мама. Она была в светлом платье, волосы убраны в пучок, на лице — улыбка, которую она надевала, когда ждала гостей. Но я видела: глаза выдают. В них — тревога. Беспокойство. Боль, которую она прячет так же искусно, как я прячу свои шрамы. — Рита! — она шагнула навстречу, и я позволила себя обнять. Ее руки были теплыми. Дрожащими. Я чувствовала, как она сжимает меня, словно боится, что я исчезну, если отпустит. — Привет, мам, — сказала я, пряча лицо у нее на плече. — Ты приехала, — прошептала она. — Я так рада. Я закрыла глаза. Вдохнула запах ее духов. Такой знакомый. Такой далекий. — Я же обещала, — сказала я, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. — Где пирог? Она рассмеялась. Слезы блеснули на ресницах, но она быстро смахнула их. — На столе. Я знала, что ты спросишь про пирог раньше, чем про меня. — Ты всегда на первом месте, мам, — сказала я, и это было правдой. Насколько я вообще умела говорить правду. Она взяла меня за правую руку, живую. Погладила пальцы, на которых были черные точки на суставах. — Ты похудела, — сказала она. — Всё в порядке. — Ты плохо ешь. — Я ем нормально. Она посмотрела на меня с той материнской проницательностью, которая видела всё. Все шрамы, которые я прятала. Всю боль, которую я закапывала глубоко внутри. — Рита… — Мам, — я улыбнулась. Шире. Ярче. — Я голодна. Пойдем, я хочу пирог. Она вздохнула. Знакомая история. Она отступает. Я побеждаю. — Хорошо, — сказала она. — Пойдем. Она пошла вперед, а я на секунду задержалась на крыльце. Посмотрела на идеальный сад, на идеальный дом, на небо, такое чистое, такое спокойное. — Ты хорошо играешь, — сказала другая. — Почти веришь сама. — Заткнись, — прошептала я и вошла в дом. Дом встретил меня запахами корицы, яблок и чего-то родного, отчего в груди разлилось тепло. Я почти забыла, как это — чувствовать тепло. Почти. — Проходи, проходи, — мама суетилась рядом, поправляя скатерть на столе, хотя там и так всё лежало идеально. — Я только что достала пирог из духовки. Ты как раз вовремя. Я села на стул, который всегда был моим. У окна. Отсюда видно сад, фонтан и скамейку, где я в детстве читала книги. Я провела рукой по деревянной столешнице. Те же царапины. То же место. Словно время здесь остановилось. — Ты как? — спросила мама, ставя передо мной тарелку с пирогом. Я посмотрела на него. Золотистая корочка, посыпанная сахарной пудрой, аромат корицы и яблок. Как в детстве. Я улыбнулась. — Вкусно пахнет. — Ты не ответила. Я подняла глаза. Мама стояла напротив, опершись руками о стол. Ее взгляд был мягким, но настойчивым. Она умела ждать. Всегда умела. — Нормально, — сказала я. — Всё как обычно. — Как обычно — это как? Я отломила кусочек пирога, отправила в рот. Корица, яблоки, сладость, которая почти перебивает горечь во рту. Почти. — Работа, дом, сон, — перечислила я. — Всё как у всех. — У всех нет твоей работы, — тихо сказала мама. Я замерла. Она редко говорила об этом. Мы обе делали вид, что я просто хожу в офис или занимаюсь чем-то обычным. Но сегодня она проговорилась. Или устала притворяться. — Мам, — сказала я, откладывая вилку. — Давай не будем. Она вздохнула. Села напротив, сложила руки на столе. — Я волнуюсь за тебя, Рита. Ты приезжаешь раз в месяц, если не реже. Ты худеешь. Ты бледная. У тебя под глазами синяки. Я вижу, как ты держишь левую руку, когда думаешь, что я не смотрю. Как будто она болит. — Она не болит, — сказала я. — Она не чувствует ничего. Ты знаешь. — Вот это меня и пугает, — мама смотрела на меня своими теплыми карими глазами, в которых плескалась такая знакомая боль. — Ты перестала чувствовать. Я отвернулась к окну. В саду ветер шевелил ветви деревьев. На скамейке, где я когда-то читала книги, сидел воробей. — Я чувствую, — сказала я тихо. — Иногда. Когда ты звонишь. Когда приезжаю сюда. Когда ем твой пирог. — А в остальное время? Я промолчала. — Скажи ей правду, — прошептала Мара. — Скажи, что в остальное время я чувствую за тебя. Я чувствую кровь, хруст костей, страх в глазах. Я чувствую всё, что ты не можешь. Я сжала вилку так, что побелели костяшки. Единственная рука, что еще помнила, как это — чувствовать. — В остальное время я просто живу, — сказала я. — Живу и жду, когда смогу снова приехать. Мама смотрела на меня долго. Я видела, что она не верит. Но она кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда ешь. А то пирог остынет. Я снова взяла вилку. Отрезала кусок побольше. Съела. Потом еще один. — Вкусно, — сказала я. — Я рада. Мы сидели в тишине, и это была та тишина, которая не давила. Которая позволяла дышать. Я почти забыла, как это — сидеть с мамой, пить чай, есть пирог и не думать о том, сколько человек умерло вчера. Не слушать голос внутри. Не чувствовать тяжесть стали на левой руке. Я поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул, и в тишине гостиной этот звук показался оглушающим. — Рита, — мама накрыла мою руку своей. Ее ладонь была теплой, мягкой, с мелкими морщинками, которых раньше не было. — Ты ешь. Пирог стынет. — Я не голодна. — Ты всегда так говоришь, а потом съедаешь половину. Я посмотрела на нее. Она улыбалась — той улыбкой, которая помнила меня маленькой, с косичками, с разбитыми коленками, с первой пятеркой в дневнике. Улыбкой, которая не видела стали. Не видела чернил. Не видела пустоты. Я взяла вилку. Отломила ещё кусочек. Съела. — Вкусно, — сказала я. — Я рада, — она сжала мою руку, не отпуская. — Ты так редко приезжаешь, Риточка. Я скучаю. Риточка. Она называла меня так, когда никто не слышал. Только дома. Только наедине. Словно это имя могло вернуть ту девочку, которой больше нет. — Я тоже скучаю, мам. — Тогда приезжай чаще. Я буду печь пирог каждую неделю. Ты поправишься, перестанешь выглядеть как… Она запнулась. Не договорила. — Как? — спросила я. — Как будто не спишь по ночам, — тихо сказала она. Я отвела взгляд. На подоконнике стояли ее любимые сухоцветы — лаванда и розы, которые засохли, но продолжали хранить форму. Как мы. Сохраняем форму. Но цвет давно потеряли. — Я сплю, — сказала я. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Она не поверила. Я видела по глазам. Но она кивнула, потому что верить было легче, чем спорить. — Хочешь, я налью тебе еще чаю? — спросила она. — Давай я сама. — Сиди, сиди. Я принесу. Она встала, взяла чайник и пошла на кухню. Я смотрела ей вслед. Она стала меньше, чем в моем детстве. Или это я выросла. Спина чуть ссутулилась, волосы тронула седина, которой раньше не было. Она старела. А я не замечала. Она вернулась с горячим чайником, налила мне чай, пододвинула сахарницу. Все так же, как в детстве. — Помнишь, ты всегда просила два кусочка сахара, — сказала она. — А потом тайком добавляла третий, когда я отворачивалась. — Ты всегда знала. — Я всегда знала, — улыбнулась она. — Но делала вид, что нет. Потому что ты так радовалась. Я опустила глаза. В чашке плавали крошки корицы. — Ты так редко улыбалась, — добавила она тихо. — Я хотела, чтобы ты улыбалась чаще. Даже из-за сахара. У меня что-то сжалось в груди. Я взяла чашку, сделала глоток. Обожглась. — Осторожно, горячий, — сказала мама. — Я в порядке. Она смотрела на меня. Долго. Внимательно. Тем взглядом, который видит сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь сталь. Прямо в ту девочку, которая спряталась где-то глубоко и не хочет выходить. — Риточка, — сказала она, и голос дрогнул. — Можно я посмотрю? Я замерла. Я медленно протянула левую руку. Ту, что была скрыта под перчаткой. Мама взяла ее осторожно, как будто боялась сделать больно. Пальцами нашла край перчатки. Потянула. Стянула. Сталь блеснула в свете утреннего солнца. Черный матовый металл, медные вставки на суставах, гравировка терновника на тыльной стороне. Мама смотрела. Провела пальцами по холодной поверхности. — Болит? — спросила она. — Нет. Не чувствую ничего. — А здесь? — она коснулась места соединения протеза с телом, где кожа была тонкой, натянутой, с розовыми следами старых шрамов. — Иногда. Если погода меняется. Она кивнула, и по глазам видно, как она сдерживается, чтобы не заплакать. Мама всегда так делала. Она плачет только по ночам, когда думает, что никто не слышит. Но при мне держалась. Всегда. С того самого дня в больнице. — Ты такая красивая, — сказала она вдруг. Я не поняла. — Что? — Ты. Такая красивая. Даже с этим. Даже со всем. Ты моя дочь, и ты красивая, и я тебя люблю. Помни это. Я смотрела на нее, и что-то подступало к горлу. Комок, который я не могла проглотить. — Я помню, мам. — Ты правда помнишь? — она посмотрела мне в глаза. — Потому что иногда я смотрю на тебя и не знаю, помнишь ли ты еще, что тебя можно любить. Что тебя любят. Я не нашла слов. Просто сжала ее руку. Живую, теплую, пахнущую корицей и домом. — Помню, — прошептала я. — Тебя я помню всегда. Она улыбнулась. Слезы блеснули на ресницах, но она их смахнула. Быстро. Привычно. — Ешь давай, — сказала она. — А то я старалась, пекла. Я взяла вилку. Отломила еще кусочек. Съела. — Вкусно, — сказала я. — Я знаю, — ответила она. — Я же твоя мама. Я всё знаю. Мы сидели за столом, пили чай, ели пирог, и я почти верила, что время можно повернуть вспять. Что где-то там, за окном, не ждут бои, заказы, другая внутри, которая ворочалась и ждала, когда мы наконец уедем. — Сладко, — протянула она. — Но нам пора. Я отодвинула чашку. — Мам, мне нужно ехать. Ее лицо дрогнуло. Но она кивнула. — Я знаю. Ты всегда уезжаешь слишком быстро. Она встала, подошла ко мне, обняла. Крепко. Так, как умеют только матери. Я прижалась щекой к ее плечу, вдыхая запах ванили и дома. Позволила себе одну минуту. Одну. Когда я не Рита и не Мара. Когда я просто девочка, которую обнимает мама. — Приезжай скорее, — прошептала она. — Приеду. — Обещаешь? Я отстранилась. Посмотрела в ее глаза. Карие, теплые, такие родные. — Обещаю. Она улыбнулась. Смахнула слезу, которую не успела спрятать. — Тогда я буду ждать. Я вышла на крыльцо. Мама осталась в дверях, обхватив себя руками, маленькая, хрупкая, такая родная. — Пирог с собой возьми, — крикнула она. — Будешь есть, вспоминать меня. Я улыбнулась. По-настоящему. Впервые за долгое время. — Возьму. Она засмеялась. Я села в машину, положила сверток с пирогом на соседнее сиденье. — Сентиментально, — сказала другая. — Заткнись, — ответила я. Но без злости. Потому что внутри, где-то глубоко, в той темноте, где пряталась девочка, стало чуть теплее. Я завела двигатель. В зеркале заднего вида мама стояла на крыльце, махала рукой. Я помахала в ответ. И поехала. Зная, что вернусь. Обязательно вернусь. Ради пирога. Ради ее рук. Ради того, чтобы помнить, что меня все еще можно любить.