Кровь на лепестках

      Илья уже ждал у машины, открыл заднюю дверь. — Александр Владимирович, — сказал он. — У нас через час встреча с казахами. Они уже в городе. — Едем, — ответил я, садясь в машину. Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Передо мной всё ещё была она. В длинной футболке, в мастерке, босиком, с растрёпанными волосами. И этот чёртов конверт на подоконнике. — Она не выбросила, — сказал я вслух. — Что? — переспросил Илья. — Ничего. Поехали. Машина тронулась. Город мелькал за окном — серый, мокрый, утренний. Люди спешили на работу. Старушки с сумками. Дети в школу. Нормальная жизнь, которой у меня никогда не было. Я достал телефон, набрал Кира. — Ты где? — На складе, — ответил он. — Всё проверил. Партия чистая. Двадцать «Глоков», десять «Вепрей», глушители, оптика. Упаковано, готово к отгрузке. — Казахи уже едут? — Через час будут. Я встречу, ты подтягивайся. — Добро, — я сбросил вызов. Я смотрел в окно и думал о том, как странно устроена жизнь. Только что я сидел в дешёвой квартире в панельной девятиэтажке и разговаривал с девушкой, которая прячет руки в длинных рукавах. А через час я буду продавать оружие людям, которые не задают лишних вопросов. Два разных мира. И я — между ними.

Склад. Час спустя.

Место было старым. Заброшенный цех на окраине, бывший завод, который обанкротился ещё в девяностых. Сейчас здесь стояли мои люди, мои стволы и моя репутация. Кир встретил меня у входа. В чёрной куртке, с сигаретой в зубах, с вечной наглой улыбкой. — Ну что, Громов, — сказал он. — Готов барыжить? — Я не барыжу, — ответил я, проходя внутрь. — Я обеспечиваю качественным товаром нуждающихся. — Нуждающихся, бля, — Кир заржал. — Ты бы ещё благотворительностью это назвал. — А что это, если не благотворительность? — я усмехнулся. — Люди хотят защитить себя. Или решить вопросы. Я даю им инструмент. Это честнее, чем торговать наркотой, как Соболь. Кир сплюнул. — Соболь — дерьмо. Его время прошло. — Знаю, — я остановился у стола, где лежали образцы. — Потому мы и здесь. Я взял в руки «Глок». Семнадцатая модель. Австрия. Лёгкий, надёжный, не клинит. Проверил затвор, прицел, магазин. — Хорошая вещь, — сказал я. — Казахи оценят. — Они не только стволы хотят посмотреть, — Кир понизил голос. — У них там свои разборки. Говорят, готовят что-то серьёзное. Им нужно много. Не только пистолеты. — Автоматы? — И автоматы. И броники. И ночники. Я положил «Глок» на стол. — У нас есть. Всё. Но цена будет другой. — Скажешь им сам. Дверь склада открылась. Вошли трое. Крупные, в кожаных куртках, с цепкими взглядами. Тот, что в центре — бритый, с бычьей шеей и золотой печаткой на пальце — улыбнулся, увидев меня. — Громов, — сказал он, протягивая руку. — Слышал много хорошего. — Взаимно, — ответил я, пожимая её. Рука была сильной, сухой, с мозолями. Человек держал оружие не первый год. — Проходите. Покажу товар. Мы прошли вглубь склада. Я вёл их между стеллажами, где под брезентом лежали ящики. Кир шёл сзади, держа руку в кармане. На всякий случай. Люди у входа остались — мои. Тоже на всякий случай. — Что смотрите? — спросил я, остановившись. — Нам нужно много, — сказал бритый. — И нужно качество. Не подделки. Не старьё, которое рассыпается в руках. Боевое. Надёжное. — У меня только такое, — я кивнул Киру. Тот подошёл, сдёрнул брезент. Ящики. Открытые, с маслянистыми затворами, с запахом стали и смазки. «Глоки». «Вепри». Три автомата Калашникова — сотой серии, новые. Бронежилеты четвёртого класса. Ночные прицелы — американские, через третьи руки, но работают как часы. Бритый подошёл, взял один автомат. Проверил вес, затвор, приклад. Кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Сколько? — Зависит от того, сколько берёте, — ответил я, скрестив руки на груди. — Оптом — дешевле. В розницу — дороже. Но я советую оптом. Война — дело затратное. Он посмотрел на меня. В его глазах — лёд и расчёт. — Ты знаешь, на что идёшь, Громов? — Я всегда знаю, — ответил я. — Это мой бизнес. — А если про это узнают люди, которым не надо? — Не узнают, — я усмехнулся. — Мои каналы — чистые. Мои люди — молчат. Мой товар — не светится. Оружие — тихий товар. Его не унюхает собака. За него платят большие деньги и молчат в тряпочку. Бритый смотрел на меня долго. Потом протянул руку. — Договорились. Я пожал её. — Деньги сегодня. Половина — сейчас. Половина — когда товар будет у вас. — Всё сегодня, — сказал он. — Целиком. Если товар качественный. — Он качественный, — я кивнул на автомат в его руках. — Проверь сам. Или не проверяй. Дело твоё. Он усмехнулся. Поставил автомат на место. — Мне нравится твоя уверенность, Громов. — Это не уверенность, — ответил я. — Это репутация. Я не продаю дерьмо. И не кидаю клиентов. Поэтому я здесь. Мы прошли к столу. Бритый достал телефон, что-то набрал. Через минуту мне пришло уведомление — деньги упали на счёт. Полностью. — Товар заберите сегодня ночью, — сказал я. — Координаты скинет Кирилл. И запомните: если стволы всплывут там, где не надо, — я вас не знаю. Вы меня не знаете. Сделки не было. — Я понял, — кивнул он. — Чисто. Они ушли так же тихо, как пришли. Дверь склада закрылась. Я остался стоять у стола, крутил кольцо. Кир подошёл, хлопнул меня по плечу. — Хорошая работа, Громов. — Обычная, — ответил я. — Рутина. — С такими деньгами — не рутина, — он усмехнулся. — Ты только что продал партию, на которую Соболь полгода порошок толкать будет. — Ему и толкать, — я посмотрел на дверь, за которой скрылись казахи. — Это его удел. А моё — стволы. Честный товар для честных мужиков. — Честных? — Кир поднял бровь. — Честнее, чем наркота, — ответил я. — Я не ломаю жизни. Не сажаю на иглу подростков. Не превращаю людей в овощи. Мужик покупает у меня ствол — он знает, зачем. Защитить дом. Решить вопрос. Выйти на разборку. Это его выбор. Я просто даю инструмент. — Философ, бля, — Кир засмеялся. — Бизнесмен, — поправил я. — Поехали. Ещё один клиент сегодня. Тот, из Самары. Он не любит ждать. Мы вышли со склада. Вечерний воздух пах дождём и порохом — старым, выветрившимся, въевшимся в стены. Я закурил, смотрел на серое небо. — Ты думаешь о ней? — спросил Кир, садясь в машину. — О ком? — О Соболевой. О Рите. Я промолчал. — Думаешь, — Кир усмехнулся. — Я по тебе вижу. Ты с утра к ней ездил, а теперь сидишь как пень, смотришь в одну точку. — Не твоё дело, — ответил я, выбрасывая бычок. — Моё, — Кир серьёзно посмотрел на меня. — Ты Громов. Ты торгуешь стволами. Ты — тот, кого боятся. А ты ездишь к какой-то девке в панельную девятиэтажку и отдаёшь ей её наркоту. Это дерьмо, Саша. — Я не отдал. — А что сделал? — Я положил конверт на подоконник, — сказал я, садясь в машину. — И сказал, чтобы она сама решила. Кир уставился на меня. — Ты ебанулся, — сказал он. — Окончательно. — Возможно. Поехали. Самара ждёт. Я сел в машину и Илья повез меня на новую встречу. Я смотрел в окно на проплывающие огни и думал о ней. О том, как сжала конверт в пальцах. О том, что сказала: «Не сегодня. Но, может быть, завтра». Она не выбросила. Но и не спрятала. Значит, есть шанс. Я закрыл глаза. Впереди — Самара. Оружие. Деньги. Война с Соболем, который всё ещё торгует своим дерьмом и думает, что он хозяин жизни. А в голове — она. — Ты пропал, Громов, — сказал я сам себе. И усмехнулся. Потому что это была правда. Самарец ждал в «Метрополе». Мы зашли вдвоем. Я и Илья. Остальные остались снаружи — на подхвате. На всякий случай. Самарец — мужик тёртый, но с ним всякое бывало. В прошлый раз его хотели замочить прямо на переговорах. Он выжил. Я тогда помог. Теперь он мой постоянный клиент. — Громов, — он поднялся из-за столика в углу. Коренастый, седой, с глубоким шрамом через всю щёку. Глаза — цепкие, умные. — Садись. — Здорово, — я сел напротив. Кир и Илья остались стоять у входа — на подстраховке. — Кофе? — спросил Самарец. — Виски. Он усмехнулся. Кивнул официанту. — Слышал, у тебя сегодня была ходка. Казахи отъехали с товаром? — Твоя осведомлённость меня пугает, — ответил я, крутя кольцо. — В этом городе всё быстро становится известно, — он подался вперёд. — Я не враг тебе, Громов. Я клиент. Хороший. Плачу вовремя. Не дёргаюсь. Но мне нужно знать, есть ли у тебя то, что я просил. Я выдержал паузу. Официант принёс виски. Я сделал глоток, поставил стакан. — Есть, — сказал я. — Пять «Вепрей». Три «Глока» с глушителями. Броники. И одна игрушка, которую ты особо просил. Глаза Самарца блеснули. — «Винторез»? — Он самый, — я кивнул. — Бесшумный. С оптикой. С двумя магазинами. Состояние — идеальное. — Цена? — Дорого. — Назови. Я назвал. Самарец помолчал, потом кивнул. — Идёт. — Ты даже не торгуешься? — С тобой бесполезно, — он усмехнулся. — Ты не Соболь. Ты не уступишь ни копейки. Я тебя знаю. — Тогда деньги сегодня, — я откинулся на спинку стула. — Товар — завтра. Координаты скинет Кирилл. — Договорились, — он протянул руку. Я пожал. — Ещё вопрос, — сказал Самарец, не отпуская мою ладонь. — Ты слышал, что Соболь активизировался? — Слышал. — Он ищет твои склады. — Пусть ищет, — я усмехнулся. — Не найдёт. — А если найдёт? — Тогда я найду его дочь, — ответил я жёстко. И сам удивился своим словам. Самарец посмотрел на меня долго. Потом отпустил руку. — Береги себя, Громов. Ты мне ещё нужен живым. — Я живучий, — ответил я, поднимаясь. — Деньги жду сегодня до полуночи. — Будут. Я вышел из «Метрополя». Вечерний воздух пах дождём и выхлопными газами. Илья открыл дверь машины. — Домой? — спросил он. — Нет, — ответил я, садясь. — На склад. Хочу проверить «Винторез» перед отправкой. — Слушаюсь. Машина поехала. Я смотрел в окно и думал о том, что сказал Самарцу. «Тогда я найду его дочь». Зачем я это сказал? Блефовал? Или правда? Я не знал. Я знал только одно: если Соболь тронет моё — я трону его. А его слабое место — Рита. — Ты не сделаешь этого, — сказал я сам себе. — Не сделаю, — согласился я. Но враг не должен знать, что я не сделаю. Пусть думает, что я способен на всё. Это мой бизнес. Это моя защита.

Склад.

Мы заехали через чёрный ход. Кир уже был там, проверял ящики перед отправкой. — Самарец согласился? — спросил он, даже не глядя на меня. — Согласился. — А куда он денется, — Кир усмехнулся. — У него конкуренты на хвосте. Без твоего ствола он труп. — Поэтому он и платит, — я подошёл к столу, где лежал «Винторез». Снайперская винтовка. Бесшумная. Точная. Смертельная. Я провёл пальцами по прикладу, по стволу, по оптике. — Красивая, — сказал Кир. — Смертоносная, — поправил я. — Это не красота. Это инструмент. — Для тебя всё инструмент, — Кир покачал головой. — Люди, оружие, деньги. — А что ещё? — я посмотрел на него. — Любовь? Дружба? Всё это ломается. А ствол работает всегда. Если за ним ухаживать. — Ты циник, Громов. — Я реалист. Я упаковал «Винторез» обратно в ящик. Защелкнул замки. — Отправляй завтра утром, — сказал я. — Адрес я скину. — Сделаю, — Кир кивнул. — Ты домой? — Да. — К ней не поедешь? Я посмотрел на него. — К кому? — Не прикидывайся, — Кир усмехнулся. — К Соболевой. Ты же думаешь о ней. Я вижу. — Не твоё дело, — ответил я, направляясь к выходу. — Моё, — Кир пошёл за мной. — Ты — мой друг. Я не хочу, чтобы ты вляпался в дерьмо из-за какой-то бабы. — Она не «какая-то баба», — сказал я резче, чем планировал. Кир остановился. Я тоже. Повисла тишина. Только дождь барабанил по крыше склада. — Ох, Саша, — Кир покачал головой. — Ты пропал. Окончательно. — Знаю, — ответил я и вышел на улицу.

Дома. Ночь.

Я сидел в кабинете, крутил в пальцах кольцо и смотрел на экран ноутбука. Цифры. Прибыль. Убытки. Кто заплатил. Кто должен. Всё как всегда. Но мысли были не здесь. Она. Рита. Её голос: «Не сегодня. Но, может быть, завтра». Её глаза, когда она смотрела на конверт. Её пальцы, сжимающие белый пакетик. Я достал телефон. Набрал Кира. — Слушай, — сказал я. — Ты говорил, твои люди следят за «Метрополем»? — Да. На случай, если она придёт. — Она не пришла сегодня? — Нет, — Кир помолчал. — Но это не значит, что не придёт завтра. — Знаю, — я сбросил вызов. Я подошёл к окну. Город внизу горел огнями — жёлтыми, холодными, одинокими. Где-то там, в панельной девятиэтажке, она сидела сейчас. Может, смотрела на конверт. Может, держала его в руках. Может, плакала. Я вспомнил её слова: «Ты первый, кто не полез с расспросами». Она сказала это утром. А теперь вечер. Я сижу в своём кабинете, среди оружия и денег, и думаю о девушке, которая живёт в мире, где нет ни стволов, ни разборок, ни миллионов. Только боль. Только длинные рукава. Только белый порошок, который она называет лекарством. — Завтра, Маргарита, — сказал я в темноту. — Завтра я приду снова. Я не знал, приду ли. Не знал, нужно ли ей это. Не знал, не сломаю ли её своим присутствием. Но я знал одно: я не могу остановиться. И это было страшнее, чем любой враг. Страшнее, чем Соболь. Страшнее, чем война. Потому что Громов, который торгует оружием и не боится никого, боялся её. Её молчания. Её отказа. Её «уйди». — Ты пропал, — сказал я своему отражению в тёмном стекле. И усмехнулся. Потому что это была правда. Я лёг в кровать, но не спал. Смотрел в потолок, слушал тишину и думал о ней. О том, как она улыбнулась, когда я сказал про пирог. О том, как спросила: «А ты любишь путешествовать?». О том, как сжала конверт и не выбросила. — Не сегодня, — сказала она. — Но, может быть, завтра. Я закрыл глаза. Завтра. Новый день. Новые переговоры. Новые стволы. Новые деньги. И, может быть, она. Рита стояла у стены. В том самом платье — тёмно-синем, с длинными рукавами, которое было на ней на балу. Волосы распущены, падают на плечи. Глаза — голубые, ледяные, но смотрят иначе. Я подошёл. — Громов, — сказала она тихо. — Ты опять здесь. — Я всегда там, где ты, — ответил я. Она усмехнулась. Но не холодно. Не так, как раньше. В её усмешке было что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Докажи, — сказала она. Я шагнул вперёд. Прижал её к стене. Так же, как в туалете «Метрополя». Но сейчас она смотрела мне в глаза, и в них не было страха. — Ты не боишься? — спросил я. — Тебя? — Рита наклонила голову. — Нет. Сегодня — нет. Я накрыл её губы своими. Она была горячей. Губы — мягкие, податливые, раскрылись сразу, без борьбы. Я вошёл языком, чувствуя её вкус. Кофе. Корица. И что-то ещё — сладкое, тягучее, от чего у меня загудело в висках. Она ответила так, будто ждала этого всю жизнь. Её руки скользнули по моей груди. Я чувствовал каждый её палец. На правой — татуировки, чёрные точки на суставах. На левой — чистая кожа, тонкие запястья, нежные пальцы. Я отстранился на секунду, посмотрел ей в глаза. — Ты уверена? — Не останавливайся, — прошептала она. Я сорвал с неё платье. Ткань треснула, оголяя плечи, грудь, живот. Она была бледной, как фарфор, с тёмными кругами под глазами и родинкой на ключице. Идеальной. Сломанной. Моей. Я провёл рукой по её телу — от шеи до талии, сжимая, гладя, изучая. Она выгнулась навстречу, впилась ногтями мне в плечи. — Не надо нежностей, — сказала она. — Я не сахарная. — Я заметил, — усмехнулся я, сжимая её бедро. Я подхватил её на руки. Она обвила ногами мою талию, прижалась всем телом. Я чувствовал её жар даже через одежду. Чувствовал, как быстро бьётся её сердце. Я отнёс её на кровать. Мы упали на прохладные простыни, и я навис над ней, рассматривая каждый сантиметр её тела. — Что ты так смотришь? — спросила она. — Запоминаю, — ответил я. Она усмехнулась. Потянулась ко мне, расстёгивая пуговицы на моей рубашке. Пальцы дрожали, но она справлялась. Стянула ткань с моих плеч, провела ладонями по груди, по животу, по шрамам. — Ты красивый, — сказала она. — Жалко, что ты это знаешь. — А ты скромная, — я наклонился, поцеловал её шею, ключицу, родинку на груди. Она выдохнула. Запрокинула голову, впилась пальцами в мои волосы. — Громов, — прошептала она. — Не мучай. — Я только начал, — ответил я, спускаясь губами ниже. Я целовал её живот, бёдра, внутреннюю сторону колен. Она извивалась подо мной, тихо постанывала, сжимала простыни в кулаках. Пальцы сжимались и разжимались, гладили мою голову, тянули за волосы, царапали спину. Она была везде. В каждом моём вдохе. В каждом ударе сердца. В каждом движении. Я поднял голову, посмотрел на неё. Растрёпанная, раскрасневшаяся, с прикушенной губой. Глаза — не пустые, а горящие. Живые. — Ты красивая, — сказал я. — Врёшь, — ответила она. — Никогда не врал. Она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. — Тогда докажи, — прошептала она. Я вошёл в неё резко, без предисловий. Она хотела именно так. Не нежно. Не бережно. А так, чтобы чувствовать. Чтобы помнить. Она вскрикнула. Её ноги обвили мою талию сильнее, пальцы вцепились в мои плечи. Я чувствовал каждую царапину, каждое прикосновение, каждый укус. — Громов, — шептала она. — Саша. — Я здесь, — ответил я, ускоряясь. — Я никуда не уйду. Она кончила первой. Вскрикнула, выгнулась, впилась ногтями мне в спину. А потом — я. Вместе с ней, чувствуя, как её тело содрогается подо мной, как её губы шепчут моё имя. Мы лежали в темноте. Я обнимал её, прижимал к себе, гладил по волосам. Её голова лежала у меня на груди, рукой чертила узоры на моей коже. — Ты останешься? — спросила она. — Навсегда, — ответил я. Она подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах не было пустоты. Только тепло. Только я. — Ты врёшь, — сказала она. — Возможно, — я провёл пальцами по её щеке. — Но сейчас — нет. Она усмехнулась. Поцеловала меня в губы. Коротко, легко, как обещание. — Тогда спи, Громов. Завтра будет трудный день. — С тобой любой день — трудный, — ответил я, притягивая её ближе. Она засмеялась. Тихо, счастливо, впервые за много лет. И я заснул, чувствуя её тепло, её дыхание, её руки — живые, горячие, нежные — на своём теле. А потом я проснулся. В своей кровати. Один. В холодной простыне. Часы показывали пять утра. Тело было напряжено, в висках стучало. Я провёл рукой по лицу. — Твою мать, — сказал я в пустоту. Я сел на кровати, посмотрел на свои плечи. Следов от ногтей не было. Конечно, не было. Это был сон. Но я всё ещё чувствовал её руки. Обе. Живые. Тёплые. Которые гладили меня, царапали, обнимали. — Что ты со мной делаешь, Маргарита? — прошептал я. Во сне она была идеальной. Во сне она была моей. Я встал, прошёл в душ. Включил холодную воду. Стоял под ледяными струями, пытаясь смыть с себя этот сон. Его образ. Её губы. Её тело. Её голос: «Ты останешься?» Вода стекала по лицу, по груди, по животу. Я закрыл глаза — и снова увидел её. С распущенными волосами, с родинкой. — Зачем ты мне снишься? — спросил я пустоту. Никто не ответил. Я вышел из душа, накинул халат. Посмотрел на себя в зеркало. Серые глаза, тёмные круги под ними. И пустота внутри, которая вдруг перестала быть пустотой. — Ты пропал, Громов, — сказал я своему отражению. — Знаю, — ответил я. Я оделся, сварил кофе, сел за стол. Посмотрел на пустой стул напротив. Представил, что она сидит там. С чашкой чая. Смотрит на меня своими голубыми глазами, в которых нет пустоты. — Сегодня, Маргарита, — сказал я. — Сегодня я приду к тебе снова. Я достал телефон и позвонил водителю: — Илья, — сказал я в телефон. — Поехали. — Куда? — К ней. — Александр Владимирович, сейчас шесть утра… — Я знаю, — ответил я. — Поехали. Я вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Город только просыпался. Серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие. И она — там, в панельной девятиэтажке. Спит. Или не спит. Думает обо мне. Или нет. Я сел в машину. Закрыл глаза. Передо мной снова был сон. Её руки, которые обнимали меня и не хотели отпускать. — Поехали, — повторил я. Илья кивнул. Машина тронулась. Я смотрел в окно и чувствовал на своей груди её пальцы. Которых там не было. Которые приснились. Но которые грели, как настоящие. — Что ты со мной делаешь, Маргарита? — прошептал я. Ветер заглушил мой голос. Но ответа не было. Только серое небо. Только мокрый асфальт. И она — впереди. С руками, которых у неё нет. С теплом, которого я не заслужил. Я ехал и не мог усидеть на месте. Крутил кольцо, смотрел в окно, считал минуты. Город мелькал за стеклом — серый, мокрый, утренний. Люди спешили по своим делам. А я спешил к ней. После того сна я не находил себе места. Её руки. Обе. Живые. Тёплые. Которые обнимали меня, гладили по спине, впивались в плечи. Я знал, что это был сон. Знал, что в реальности всё иначе. Но не мог забыть. Не мог прогнать эти образы. Не мог перестать хотеть. — Александр Владимирович, — Илья прервал мои мысли. — Вы вчера вообще спали? — А ты как думаешь? — Думаю, что нет, — он покосился на меня в зеркало заднего вида. — Вы выглядите… — Что? — Уставшим, — осторожно сказал он. — Я в порядке, — ответил я. — Вези. Илья кивнул и замолчал. Умный парень. Знает, когда лучше не лезть. Телефон завибрировал. Я посмотрел на экран — Кир. Сбросил. Не до него. Через минуту — снова. Я сбросил опять. На третий раз я всё же взял трубку. — Чего тебе? — рявкнул я. — Ты трубку не берёшь, — голос Кира был странным. Напряжённым. Не таким, как обычно. — Я занят. — Чем? К ней едешь? Утром, в такую рань? — Не твоё дело, — я сжал челюсть. — Говори по делу или отвали. — Ладно, — Кир помолчал секунду. — Слушай. Мои люди только что доложили. Твоя Соболева пошла в парк. Я замер. — Что? — В парк, говорю, пошла, — повторил Кир. — Городской. Одна. Только что вышла из дома, идёт по аллее. Мои ребята заметили. Я молчал. В голове переваривал информацию. Она пошла в парк. Одна. Впервые за долгое время. Не к матери. Не в магазин. Не в кафе. В парк. — Саша? — Кир позвал. — Ты там? — Здесь я, — ответил я. — Почему она пошла в парк? — Откуда я знаю? — он усмехнулся. — Может, подышать захотела. Может, кого-то встретить. Может, просто так. — Кого встретить? — Да шучу я, шучу, — Кир вздохнул. — Она одна идёт. Ни с кем не встречается. Просто гуляет. Я смотрел в окно. Мы уже подъезжали к её району. Серые панельные дома, старые клёны, мокрый асфальт. — И долго она там будет? — спросил я. — Не знаю. Мои люди следят. Сказали, идёт медленно, никуда не спешит. — Парк какой? Городской? — Да. Центральный. У пруда. Я знал это место. Небольшой парк в центре, с аллеями, скамейками, старыми липами. Я там никогда не гулял. Не до того было. Но она пошла туда. Одна. Впервые за два месяца. — Саша, — Кир снова позвал. — Ты чего молчишь? — Думаю, — ответил я. — О чём? — О том, что делать. — Как что? — Кир удивился. — Езжай туда. Подойди. Поговори. Ты же хотел. — Хотел, — согласился я. — Но не так. — А как? — Не знаю, — я провёл рукой по лицу. — Не при всех. Не на улице. Не когда она не ждёт. — Она никогда не ждёт, Громов, — Кир усмехнулся. — Ты сам говорил. Она — не из тех, кто ждёт. И не из тех, кто бегает за мужиками. Если ты хочешь её увидеть — иди сам. Или сиди в кабинете и крути кольцо дальше. Я молчал. Он был прав. Как всегда. — Ладно, — сказал я. — Спасибо, Кир. — Не за что, — он помолчал. — И ещё, Саша. — Что? — Там люди. В парке. Утром много народу. Старушки с собаками, мамаши с колясками. Не делай глупостей. — Каких глупостей? — Не знаю, — Кир вздохнул. — Не приставай к ней при всех. Не хватало ещё, чтобы кто-то вызвал полицию. А у нас сегодня сделка с казахами. — Помню я, — ответил я. — Не учи. — Учу, потому что люблю, — он усмехнулся. — Всё. Давай. Звони, если что. Он сбросил вызов. Я убрал телефон в карман. Посмотрел на Илью. — В парк, — сказал я. — Городской. К пруду. — Слушаюсь, — он развернул машину. Я смотрел в окно и думал. Она пошла в парк. Одна. Гуляет. Смотрит под ноги. Дышит воздухом. Просто живёт. А я еду за ней, как тень. Как сталкер. Как влюблённый идиот. — Ты пропал, Громов, — сказал я сам себе. — Знаю, — ответил я. Машина въехала в парк. Деревья, мокрые листья под ногами, скамейки, дорожки. Люди — редкие, утренние, спешащие по своим делам. Я вышел из машины. Огляделся. — Где она? — спросил я Илью. — Кир сказал, у пруда, — ответил он. — На центральной аллее. Я пошёл. И нашёл.