Кровь на лепестках

      Я влетела в отцовский кабинет, не стучась. Охрана попыталась меня остановить — я даже не посмотрела в их сторону. Прошла. Села напротив. Сжала правую руку в кулак, левую — стальную — положила на стол. Металл глухо стукнул по дереву. Отец поднял глаза. В его взгляде — ни удивления, ни вины. Только спокойствие. Усталое, тяжелое спокойствие человека, который всегда знает больше, чем говорит. — Ты меня подставил, — сказала я. — Здравствуй, дочь, — ответил он, откладывая ручку. — Ты просил проверить местность. Сказал, что склад пустой. Что там никого нет. Что это просто старый схрон, который давно заброшен. Отец молчал. Смотрел на меня своими тяжелыми глазами. — А там был Громов, — продолжила я, повышая голос. — Ты знал, что он будет там. Ты знал, что я приду. Отец медленно кивнул. — Знал, — сказал он. — И хотел, чтобы вы встретились. — Чтобы я убила его, — я сжала кулак. — Ты надеялся, что я не узнаю его. Что Мара возьмет контроль. Что я сделаю то, что должна была сделать, еще не понимая, кого убиваю. Отец смотрел на меня. В его глазах — ни подтверждения, ни отрицания. Только та же усталость. — Я надеялся, что ты защитишь себя, — сказал он. — Как я тебя учил. Что ты увидишь врага и сделаешь то, что нужно. Что Мара поможет тебе не колебаться. — Ты хотел, чтобы Мара вышла, — перебила я. — Чтобы она сделала мою работу. Чтобы я даже не поняла, что произошло, пока не стало поздно. — Я хотел, чтобы ты была в безопасности, — ответил он. — Громов — угроза. Он хочет уничтожить нашу семью. Ты — моя дочь. Я должен был попытаться. — Попытаться что? Убрать его? Моими руками? — Попытаться защитить тебя, — он подался вперед, и в его голосе проступило что-то живое, почти искреннее. — Ты не знаешь его так, как я. Ты видишь красивую картинку — мужчина в костюме, который дарит цветы и говорит красивые слова. А я вижу зверя, который ждет момента, чтобы вцепиться в горло. — Он не зверь, — сказала я. — Он Громов, — ответил отец. — Этого достаточно. Я встала. Подошла к окну. Встала спиной, как он любил, когда хотел скрыть лицо. — Ты отправил меня туда, зная, что он будет, — сказала я, глядя на сад. На фонтан. На цветы, которые мама выращивала с такой любовью. — Ты не сказал мне правды. Ты сказал: «Проверь склад, он пустой». Ты солгал мне, папа. — Я защищал тебя, — повторил он. — Ты использовал меня! — я резко повернулась. — Ты поставил меня под удар, чтобы проверить, смогу ли я убить его! Чтобы избавиться от врага, не пачкая рук! Отец молчал. Его лицо было каменным, но я видела, как дернулась жилка на виске. — Ты даже не подумал, что будет со мной, — продолжила я. — Что если бы я убила его — а потом узнала, кого убила? Что бы со мной стало? — Ты бы не узнала, — тихо сказал он. — Я бы позаботился об этом. — Как? — я усмехнулась. — Стер бы мне память? Запер бы в психушке, как тогда, когда мне было тринадцать? Сказал бы, что мне всё приснилось? Он не ответил. — Ты готов был сломать меня, — сказала я. — Окончательно. Чтобы уничтожить его. — Я готов был сделать всё, чтобы защитить нашу семью, — ответил он. — Ты — часть этой семьи. И я надеялся… я надеялся, что ты справишься. Что Мара справится. Что вы вместе сделаете то, что нужно, а потом… потом я помогу тебе прийти в себя. Как всегда. — Как всегда? — я шагнула к нему. — Ты помогал мне прийти в себя после каждого боя, после каждого заказа, после каждой смерти на ринге. Ты говорил, что это терапия. Что это помогает. Что так я смогу контролировать Мару. — Это помогало, — он поднял на меня глаза. — Ты сама говорила, что становится легче. — Легче не становится, папа! — я почти кричала. — Никогда не становится! Я просто учусь жить с этим. С каждым новым трупом — жить дальше. Ты сделал из меня убийцу. А теперь хочешь, чтобы я убила человека, которого… Я замолчала. Отец смотрел на меня. В его глазах — понимание. И боль. И что-то еще, чего я не могла прочитать. — Которого ты любишь, — закончил он за меня. — Да, — выдохнула я. — Которого я люблю. И ты это знал. Знал, когда отправлял меня на тот склад. Знал и надеялся, что любовь не помешает. Что долг перед семьей перевесит. — Я надеялся, что ты сделаешь правильный выбор, — сказал он. — Для кого правильный? Для тебя? Для твоей войны? Для твоих денег? — Для всех нас, — ответил он. — Я думал, что если Громова не станет — мы сможем жить спокойно. Ты — без угрозы. Я — без врага. Мама — без страха за нас. — А я? — я посмотрела ему в глаза. — Я буду жить с тем, что убила человека, который смотрел на меня так, как никто другой. Который видел во мне не оружие, не дочь Соболя. А просто женщину. Отец молчал долго. Потом встал, подошел к бару, налил себе виски. Выпил залпом. — Я ошибся, — сказал он, не глядя на меня. — Я думал, что смогу. Что ты не узнаешь. Что Мара возьмет верх. Что ты просто сделаешь свою работу, а потом… потом я скажу тебе, что это был враг. Что ты защищала семью. Что так надо. — А если бы я узнала его? — спросила я. — Если бы поняла, кто передо мной, но всё равно убила? Что тогда? Он повернулся ко мне. — Тогда ты была бы моей дочерью, — сказал он. — До конца. И я бы гордился тобой. — А так? — А так… — он замолчал. — А так я потерял тебя. Я подошла к двери. Остановилась. — Он не узнал меня, — сказала я. — На складе. Он смотрел мне в глаза — и не понял, что Кукла — это я. — И ты рада? — Я не знаю, — ответила я. — Часть меня хочет, чтобы он узнал. Чтобы всё кончилось. Чтобы он решил — остаться или уйти. А другая часть… другая часть боится. — Чего? — Что он уйдет, — я повернулась к нему. — Что увидит Куклу и не захочет Риту. Что ты отнимешь у меня единственного человека, который смотрел на меня не как на… Я запнулась. Отец смотрел на меня. В его глазах — боль. Настоящая, живая боль, которую он всегда прятал. — Не как на оружие? — закончил он. — Ты хотела сказать «не как на оружие»? Я молчала. — Я никогда не смотрел на тебя как на оружие, Рита, — сказал он тихо. — Я смотрел на тебя как на дочь, которую пытаюсь спасти. И делал это неправильно. Криво. Жестоко. Но по-другому не умел. — Ты отправил меня убивать, — сказала я. — Ты сказал, что это терапия. Что так Мара не вырвется наружу. Что так я смогу контролировать её. А теперь ты отправил меня убить человека, которого я люблю. И назвал это защитой. — Это была защита, — он шагнул ко мне. — Неправильная. Жестокая. Но я правда верил, что так будет лучше. Для всех. — Даже для меня? Он остановился. Посмотрел мне в глаза. — Особенно для тебя, — сказал он. — Я думал, что если Громов умрет — ты перестанешь мучиться. Перестанешь выбирать между ним и семьей. Перестанешь бояться, что он узнает правду о тебе. — А если бы я убила его, а потом узнала правду сама? — спросила я. — Что бы ты сделал? — Сказал бы, что это был враг, — ответил он. — Что ты защищала себя. Что так надо. — А если бы я не поверила? Он молчал. — Ты не подумал об этом, — сказала я. — Ты не подумал, что будет со мной. Ты думал только о нем. О том, как избавиться от врага. — Я думал о тебе, — он сжал кулаки. — Всё, что я делал — я делал для тебя. Даже если это выглядит иначе. — Тогда почему я чувствую себя преданной? — спросила я. — Почему я стою здесь, смотрю на тебя и не узнаю? Отец отвернулся. Подошел к окну, встал спиной. — Потому что я заслужил это, — сказал он глухо. — Потому что я — плохой отец. Потому что я сломал тебя, а потом пытался собрать, и каждый раз делал только хуже. — Ты не плохой отец, — сказала я. — Ты просто… слепой. Ты видишь только врагов. Только угрозы. Только войну. А я… я хочу жить. Не воевать. Жить. Он повернулся. В его глазах — слезы. Я не видела его плачущим никогда. — Живи, — сказал он. — Если сможешь. — А ты? — А я… я буду воевать. Это всё, что я умею. Я подошла к двери. Открыла ее. — Я не прощаю тебя, — сказала я. — За склад. За ложь. За то, что ты готов был пожертвовать мной. — Знаю, — он кивнул. — Но я люблю тебя. И это… это самое поганое чувство на свете. Он усмехнулся — горько, надломленно. — Знаю, — повторил он. — Я тоже. Я вышла. Спустилась по лестнице. Мама стояла в саду, поливала цветы. Увидела меня, улыбнулась. — Пирог будешь? — спросила она. — В следующий раз, мам, — ответила я. — Обещаю. Я села в машину. Завела двигатель. Посмотрела в зеркало заднего вида на дом, в котором выросла. — Он не хотел, чтобы ты убила Громова, — сказала Мара. — Он хотел, чтобы ты защитила себя. По-своему. — Знаю, — ответила я. — Он просто не умеет по-другому. — Знаю, — я сжала руль. — Но это не значит, что я должна принимать его правила. — И что ты сделаешь? Я выехала на трассу. Вдалеке горели огни города — холодные, равнодушные, одинокие. — Буду жить по своим, — сказала я. — Впервые за одиннадцать лет. — А Громов? — Громов узнает правду, — я посмотрела на свои руки. На правую — живую, в татуировках. На левую — стальную, скрытую перчаткой. — Когда я буду готова. И пусть решает. — А если уйдет? — Тогда он уйдет, — я нажала на газ. — Но я хотя бы попробовала. Быть честной. Быть живой. Быть собой. Мара молчала. — Ты изменилась, — сказала она наконец. — Знаю, — ответила я. — Громов тебя изменил. — Знаю, — я улыбнулась. — И, кажется, это не лечится.       «Метрополь» встретил меня полумраком и запахом кофе. Я пришла раньше — не могла сидеть дома, ждать. Внутри всё кипело. После разговора с отцом я не находила себе места. Мара ворочалась на задворках сознания, недовольная, напряженная. — Ты дрожишь, — сказала она. — От холода, — ответила я. — На дворе лето, жара. Какой нахрен «от холода»? Я не ответила. Заказала чай — зеленый, без сахара. Официант узнал меня, кивнул, ушел. Я смотрела на дверь и считала удары сердца. Он пришел через десять минут. Я увидела его еще на улице — высокий, в черном пиджаке, ветер трепал темные волосы. Дверь открылась. Он вошел, остановился на пороге, оглядел зал. Нашел меня глазами — и улыбнулся. Он подошел. Сел напротив. — Привет, — сказал он. Голос низкий, чуть хриплый. Уставший. — Привет, — ответила я. Я смотрела на него и сразу заметила. Синяк. На левой скуле, ближе к уху. Желтовато-фиолетовый, уже заживающий, но еще заметный. Под глазом — небольшая припухлость. Его били. Недавно. Я протянула руку — правую, живую — и коснулась его щеки. Пальцы скользнули по колючей щетине, остановились у края синяка. Он замер. Не отстранился. Смотрел на меня. — Больно? — спросила я тихо. Он накрыл мою руку своей. Ладонь горячая, шершавая. — Уже нет, — ответил он. — Теперь — нет. Мы сидели так несколько секунд. Я убрала руку первой. — Что случилось? — спросила я, кивая на синяк. Он усмехнулся. Невесело. — Дрался. — С кем? — С одной… неприятностью, — он поморщился. — Не бери в голову. Официант принес мой чай. Громов заказал кофе — двойной эспрессо. Мы молчали, пока он не ушел. — Извини, — сказал он наконец. — Что не писал. Не звонил. Несколько дней. — Я заметила, — ответила я ровно, хотя внутри всё сжалось. — Дела были, — он провел рукой по лицу. — Много дел. Очень много. — Какие? Он посмотрел на меня. В его взгляде — усталость и что-то еще. Какая-то тяжесть. — Плохие, — сказал он. — Один мой человек пропал. Серебряков. Моё сердце ухнуло вниз. — Его нашли, — Громов посмотрел мне в глаза. — В морге. Кто-то убил его. Я замерла. Внутри Мара напряглась, затихла. — Кто? — спросила я. Голос ровный — спасибо годам тренировок. — Не знаю имени, — он покачал головой. — Знаю только кличку. Кукла. Я молчала. Смотрела на него. — Кукла? — переспросила я. — Это кто? — Легенда подпольных боев, — ответил он. — Женщина в маске. С железной рукой. Убивает тех, кто, по её мнению, заслужил. Оставляет на теле номер статьи. Я отпила чай. Рука не дрожала. — И ты думаешь, это она убила твоего человека? — Уверен, — кивнул Громов. — На его теле были метки. 131, 105, 132, 134. Я проверил. Серебряков оказался не тем, кем казался. — Кем же? — Педофилом, — тихо сказал он. — И убийцей. Столько девочек погибло по его вине. Последнюю он не успел. Кукла спасла её. Я смотрела на него. На его лицо, на синяк, на усталые глаза. Он не знал. Он сидел напротив Куклы и не знал. — И ты… — я подбирала слова. — Ты злишься на неё? Громов задумался. — Не знаю, — сказал он честно. — С одной стороны — она убила моего человека. С другой — он был мразью. Если бы я знал, кто он на самом деле, я бы сам его убил. Он помолчал, крутанул кольцо. — А потом она пришла в мой кабинет, — продолжил он. — Недавно. Сидела в моем кресле, пока я вел переговоры. Слушала. А потом встала, переломала шею моему гостю и его охраннику, написала номер статьи на моем столе и ушла через окно. У меня внутри всё оборвалось. — Она была в твоем кабинете? — спросила я. — Была, — он усмехнулся. — И покалечила моего водителя. И мне прилетело. — Синяк? — я снова посмотрела на его щеку. — От нее, — он кивнул. — Удар в грудь. Отлетел в колонну. Ребро, наверное, треснуло. Я сжала правую руку под столом. Левая — стальная, скрытая перчаткой и длинным рукавом — лежала неподвижно. — Она могла тебя убить, — сказала я. — Могла, — согласился он. — Не убила. — Почему? — Не знаю, — он пожал плечами. — Может, у нее свои резоны. Я усмехнулась. — Ты не боишься её? — Нет, — ответил он. — Я хочу найти её. Поговорить. — Зачем? — Понять, кто она, — он посмотрел на меня. — И, может быть, предложить сотрудничество. — Ты хочешь работать с той, кто чуть не убил тебя? — Я хочу работать с той, кто чистит город от такого дерьма, как Серебряков, — ответил он. — С той, кто не боится делать то, от чего отворачиваются другие. Я опустила глаза в чашку. Чай остыл. — Ты найдёшь её? — спросила я. — Найду, — сказал он уверенно. — Я всегда нахожу то, что ищу. — А если она не захочет говорить? — Тогда придется убеждать, — он усмехнулся. — Я умею убеждать. Я подняла глаза. Посмотрела на него. На его серые глаза, на синяк на щеке, на шрам на шее. — Будь осторожен, — сказала я. — Она опасна. — Я знаю, — он взял меня за руку. — Но я не могу отступить. Слишком многое поставлено на карту. — Например? Он посмотрел на меня. Долго. — Например, возможность смотреть на мир без страха, — сказал он. — Что за каждым углом не ждет очередная мразь, которая улыбается тебе в лицо, а за спиной насилует детей. Я молчала. — Ты не подумай, — добавил он. — Я не становлюсь святым. Я торгую стволами. Но есть вещи, которые я не переступаю. Женщины. Дети. А Кукла… она делает то, на что у меня не хватает времени. Или смелости. Не знаю. — И поэтому ты хочешь с ней поговорить? — Да, — он сжал мою руку. — Я хочу понять, кто она. И что ей нужно. И, может быть… может быть, мы сможем помочь друг другу. — А если она откажется? — Тогда я задам один вопрос. — ответил он. — Какой? Он посмотрел мне в глаза. — Почему ты не убила меня? — сказал он. — Когда стояла надо мной с занесенной рукой. Почему? У меня перехватило дыхание. — Ты думаешь, она ответит? — Не знаю, — он покачал головой. — Но я должен попробовать. Он допил кофе. Посмотрел на часы. — Мне пора, — сказал он. — Встреча. — Опять дела? — Опять дела, — он встал. — Но я позвоню. Сегодня вечером. — Обещаешь? — Обещаю, — он наклонился, поцеловал меня в лоб. Губы горячие. — Береги себя. — Ты тоже, — ответила я. — И постарайся не попадаться Кукле на пути. Он усмехнулся. — Постараюсь. Он ушел. Я осталась сидеть за столиком, смотреть на его пустую чашку. — Ты не сказала ему, — произнесла Мара. — Не сказала, — ответила я. — Он ищет Куклу. Он хочет с ней говорить. А она — это ты. — Знаю. — И что ты будешь делать, когда он найдет? Я взяла чашку, сделала глоток. Чай был горьким и холодным. — Скажу правду, — ответила я. — Когда буду готова. — А если он найдет раньше? Я поставила чашку. — Тогда он найдет, — сказала я. — И посмотрит мне в глаза. И увидит, кто я на самом деле. — Ты боишься? — Да, — честно сказала я. — Но я не могу вечно прятаться. Я встала, положила на стол деньги за чай. Вышла на улицу. Я подняла воротник пальто и пошла к машине. — Он не связал тебя с Куклой, — сказала Мара. — Даже не подумал. — Пока нет, — я села в машину, завела двигатель. — Но он умный. Рано или поздно начнет задавать вопросы. — И что ты скажешь? — Правду, — ответила я. — Всю. — А если он уйдет? Я выехала с парковки. В зеркале заднего вида таял «Метрополь». — Тогда он уйдет, — сказала я. — Но я хотя бы попробовала. Впервые за одиннадцать лет — попробовала быть честной. Мара молчала. — Ты изменилась, — сказала она наконец. — Знаю, — ответила я. — Громов тебя изменил. — Знаю, — я сжала руль. — И, кажется, это не лечится. Я ехала домой. В голове — его голос. Его слова: «Почему ты не убила меня?». И ответ, который я не сказала: «Потому что я люблю тебя. Даже в маске. Даже с ножом. Даже когда ты не знаешь, кто я».