Голос крови

Василиса поняла, что не может тренироваться в замке. В выручай-комнате пахло чужими страхами — затхло, душно, тесно. Стены сжимались, потолок давил, и магия там была послушная, комнатная, приручённая. А Василисе нужна была магия дикая — та, что дышит, кусается, живёт по своим законам. В пустых классах было хуже. Там на стенах ещё висели отголоски чужих голосов, чужих заклинаний, чужих обид. Филч шнырял по коридорам, как старая крыса, и его магия — серая, злая, голодная — липла к одежде, заставляла оглядываться. На квиддичном поле — слишком открыто. Луна светит ярко, тени короткие, и любое движение видно с башен. А ей нужно было место, где никто не увидит, не подслушает, не помешает. Где можно падать, ошибаться, взрывать манекены и не бояться, что кто-то побежит жаловаться МакГонагалл. Запретный лес смотрел на неё с края земли. Тёмный, плотный, с вековыми соснами, которые шептались на ветру. Он манил. Он пугал. Он обещал тайны, которые не рассказывают в учебниках. — Ты с ума сошла, — сказал Мокий, когда она свернула за теплицы и направилась к опушке. Его голос в её голове звучал тревожно — впервые за долгое время. — Возможно, — ответила Василиса. Под ногами хрустела прошлогодняя хвоя. Ночь стояла прохладная, но не холодная — сентябрь только начался, и земля ещё хранила дневное тепло. Луна висела высоко, почти в зените, и её свет пробивался сквозь редкие облака, ложась на тропинку серебряными пятнами. — Там полно тварей, — не унимался Мокий. — Акромантулы. Волки. Кентавры. Ты читала про кентавров? — Читала, — ответила Василиса, перешагивая через упавший ствол, покрытый мхом. — Они не трогают тех, кто не трогает их. — А если они решат, что ты их трогаешь? — Тогда я быстро побегу. — А если не успеешь? Василиса остановилась. Посмотрела на тёмную стену леса, которая вырастала перед ней всё выше и выше. — Тогда ты меня спасёшь, — легко ответила она. Мокий вздохнул — тяжело, по-стариковски — и спрятался в мешочек. Бес не любил Запретный лес. Слишком много запахов, слишком много звуков, слишком много чужой магии, которая мешала ему спать. Здесь пахло древностью — не той, что в учебниках, а настоящей, живой, которая помнила времена, когда Хогвартса ещё не было. Здесь деревья дышали медленно, как спящие великаны, а в траве шевелились корни, будто кто-то водил пальцами по земле. Василиса шагнула в темноту. Лес встретил её тишиной. Не той, что в замке — пустой, каменной, мёртвой. А другой — живой, полной шорохов, вздохов, шевелений. Тишиной, которая слушала. Девушка шла медленно, стараясь не наступать на сухие ветки. Подошвы ботинок утопали в мягком мху, и каждый шаг тонул беззвучно. Воздух стал гуще — влажный, прохладный, пропитанный запахом гнилой листвы и чего-то сладкого, неуловимого. Грибов? Цветов, которые цветут только ночью? Она не знала. Сосны росли здесь редко, но их кроны смыкались так плотно, что луну было почти не видно. Только изредка серебряный луч пробивался сквозь иголки, падая на землю, и тогда Василиса видела, как пляшут тени — длинные, тонкие, похожие на пальцы. Она шла так около получаса. Лес менялся. Сосны уступили место елям — тёмным, мохнатым, с низко опущенными ветками. Под ними было совсем темно, и Василиса вытянула руку вперёд, чтобы не врезаться лбом в ствол. Пальцы скользили по коре — шершавой, холодной, пахнущей смолой. — Стой, — вдруг сказал Мокий. Василиса замерла. Впереди, шагах в десяти, лес расступался. Она увидела свет — не лунный, другой. Бледный, зеленоватый, как гнилушка. Он струился между деревьями, поднимался от земли, таял в воздухе. — Что это? — спросила она шёпотом. — Не знаю, — ответил бес. — Но красиво. Она пошла на свет. Поляна открылась внезапно. Ещё шаг — и деревья расступились, выпуская её на свободу. Место было маленьким — шагов двадцать в поперечнике, не больше — но казалось огромным после лесной тесноты. В центре стоял пень. Старый, трухлявый, покрытый мхом и какими-то бледными поганками. Вокруг росли кусты папоротника — высокие, по пояс, с резными листьями, которые шевелились без ветра. А над всем этим висело сияние. Оно струилось откуда-то сверху — может, с луны, может, из самих деревьев. Зеленовато-серебристое, живое, оно ложилось на землю, как вода, и папоротники купались в нём, как в озере. Василиса скинула мантию, повесила её на нижнюю ветку ели, стоявшей на краю поляны. Осталась в рубашке с длинным рукавом — льняной, белой, почти светящейся в этом странном освещении — и штанах. Мешочек с Мокием — на груди, под тканью. Она чувствовала, как бес прижался к её ключицам, грея. — Здесь можно, — сказал он. Она закрыла глаза. Вдохнула. Лес вдохнул вместе с ней. Сначала она чувствовала только себя — своё дыхание, своё сердце, свою кровь, которая бежала по венам, разнося тепло. Потом — землю под ногами. Мягкую, влажную, живую. Она чувствовала, как корни деревьев тянутся вглубь, как грибница оплетает камни, как где-то далеко, глубоко под землёй, течёт подземная река — холодная, чёрная, древняя. Потом — ветер. Он приходил с запада, с озера, приносил запах воды и тины. Он играл с её волосами, трогал лицо, шептал что-то на языке, которого она не знала, но который понимала сердцем. Потом — магия. Она была везде. В каждом камне, в каждой травинке, в каждой иголке на соснах. Старая, густая, тёмная — не злая, просто древняя. Она текла по лесу, как смола по дереву, медленно, тягуче, неспешно. Василиса открыла глаза. — Начинай, — сказал Мокий. Она вытянула руку вперёд, ладонью к пню. Не сжала. Не напряглась. Просто — протянула. Как протягивают руку, чтобы погладить кота. Как протягивают ладонь, чтобы поймать снежинку. — Подними, — скомандовал Мокий. Пень дрогнул. Он был тяжёлым. Старым, намокшим от дождей, пропитанным грибами и червями. Василиса чувствовала его вес — не физически, магически. Тяжёлый, как мешок картошки, который она таскала летом для матери. Пень приподнялся на несколько сантиметров. Повис. Опустился. — Слабо. Василиса не сжала кулак — она захотела. Всем телом, всей кровью, каждой клеточкой. Захотела, чтобы пень поднялся выше. Он взлетел. Не резко — плавно, как будто его тянула невидимая нить. Поднялся на метр, на два, на три. Замер в воздухе, чуть покачиваясь, и начал медленно вращаться вокруг своей оси. — Держи, — сказал бес. Василиса держала. Руки дрожали. Пот заливал глаза — едкий, солёный. Спина взмокла, рубашка прилипла к телу. Зубы сжаты, челюсти сводит. Но она не опускала. Она смотрела на пень, который висел в трёх метрах над землёй, и чувствовала, как магия течёт сквозь неё — горячая, живая, непокорная. — Хватит, — прошептал Мокий. Пень рухнул. Глухой удар расколол тишину. Из-под него вылетели потревоженные жуки, забегали, засуетились. Василиса согнулась, упёрлась руками в колени, тяжело дыша. Пот капал с носа на папоротник. — Пять минут отдыха, потом щиты. Она не услышала его приближения. Потому что он не издавал звуков. Василиса почувствовала его — магией. Холодной, липкой, чужой. Она резко обернулась. На краю поляны стоял конь. Нет — не конь. Кентавр. Он был светлым — почти белым. Шерсть на крупе отливала серебром, грива струилась по шее, как водопад. Лицо — нечеловеческое, но красивое. Острые скулы, тонкие губы, жёлтые глаза, которые смотрели на неё без страха, без агрессии. С любопытством. Лук за спиной. Стрелы в колчане. На поясе — нож в кожаных ножнах. Он стоял неподвижно, и папоротник за его спиной замер — даже листья перестали шевелиться. — Ты человек, — сказал он. Голос — низкий, ровный, как течение глубокой реки. — Ты кентавр, — ответила Василиса, выпрямляясь. Она не отступила. Не опустила взгляд. — Здесь запрещено колдовать. — Здесь запрещено много чего, — она посмотрела на него в упор. — Я тренируюсь. Кентавр сделал шаг вперёд. Копыто ступило на мох бесшумно, как призрак. Василиса не двинулась. — Ты русская, — сказал он. — Я чую. Твоя магия пахнет снегом и сосной. — А твоя — древностью, — ответила Василиса. Кентавр усмехнулся — странно, одними глазами. Жёлтые искорки зажглись в их глубине и погасли. — Меня зовут Ронан. — Василиса. — Зачем ты пришла в лес, Василиса? — Тренироваться. В замке нельзя. — Почему? — Слишком много глаз. Ронан кивнул. Помолчал. Ветер подул с запада, и его грива заструилась, как трава. — Твоя магия сильная, — сказал он наконец. — Но грубая. Ты давишь, вместо того чтобы течь. Ты командуешь, вместо того чтобы просить. — Я учусь. — Учись дальше. Лес не тронет тебя, если ты не тронешь лес. Он развернулся и исчез между деревьями — бесшумно, как тень, как сон, как воспоминание. Василиса выдохнула. — Кентавр, — сказал Мокий. — Я же говорил. — Он добрый, — ответила Василиса. — Добрый, пока ты ему нравишься, — проворчал бес. — А если не понравишься — пристрелит из лука. И даже не поморщится. Василиса усмехнулась. Она посмотрела на деревья, за которыми скрылся Ронан. Там, в темноте, всё ещё горели две жёлтые точки — глаза, которые наблюдали за ней. Она поклонилась — чуть заметно, одними плечами. Жёлтые точки погасли. Она отрабатывала беспалочковые щиты до седьмого пота. Мокий выбрался из мешочка, сел на пенёк и начал атаковать. Из его хвоста вылетали маленькие искры — красные, как капли крови, — и неслись в Василису. Она должна была отразить их без палочки, без заклинания, без жеста. Просто волей. Просто желанием. Просто — нет. Первые десять ударов она пропустила. Искры жгли кожу — не сильно, но ощутимо. Красные пятна расцветали на руках, на груди, на шее. Она не вскрикнула. Только стиснула зубы и подняла ладони снова. — Медленно, — комментировал Мокий. Она ускорилась. Ладони мелькали в воздухе, отбивая искры, как в боксе — удары, блоки, удары. — Слабо. Усилила щит. Теперь искры не долетали до тела — гасли в сантиметре от кожи, рассыпаясь пеплом. К двадцатому удару она отразила три искры из пяти. — Нормально, — сказал бес. — Но недостаточно. — Я знаю. Она тренировалась до тех пор, пока небо на востоке не начало светлеть. Сначала звёзды стали бледнеть. Потом край леса окрасился в розовое. Потом запели первые птицы — робко, неуверенно, будто просыпаясь. Василиса опустила руки. Они тряслись. Ладони горели. На коже алели свежие ожоги — неглубокие, но болезненные. — Хорошо, — похвалил Мокий. — Ты молодец. — Спасибо, — прошептала Василиса одними губами, подняла мантию с ветки, накинула на плечи. Лес просыпался — папоротники расправляли листья, где-то застучал дятел, запахло утренней свежестью. На обратном пути она снова почувствовала чужую магию. Не кентавра — другую. Более тёмную, более злую. Она исходила из глубины леса, из места, где даже днём царила тьма. Оттуда, где сосны росли кривыми пальцами, а земля была чёрной, как сажа. Василиса остановилась. Прислушалась. Магия была липкой, холодной, пахла гнилью и старым пеплом. Она ползла по земле, как туман, обволакивала корни, поднималась по стволам, тянулась к ней. — Что это? — спросила Василиса. — Не знаю, — ответил Мокий. — Но не ходи туда. Не сейчас. Она послушалась. Но запомнила направление. В замок Василиса вернулась на рассвете. Гостиная Гриффиндора была пуста — только догорали угли в камине, да портрет Полной Дамы дремал в своей раме, приоткрыв рот. Девушка рухнула в кресло. Тело гудело. Глаза слипались. Каждая мышца протестовала. — Ты устала, — сказал Мокий. — Немного, — ответила она и закрыла глаза. Мокий выбрался из мешочка, свернулся калачиком на её коленях — маленький, бронзовый, тёплый — и замурлыкал. В лесу выли волки. Где-то далеко ухал филин. Хогвартс спал. А Василиса тренировалась. И будет тренироваться дальше. Каждую ночь. Пока не научится. Пока не станет сильной. Пока не сможет защитить тех, кого любит. Лес ждал. Лес видел. Лес помнил. На следующую ночь луна висела низко, жёлтая, как старый зуб, и её свет не грел, а холодил, делая тени длиннее, а лес — глубже, темнее, бездоннее. Деревья стояли неподвижно — ни ветра, ни шороха, ни даже привычного уханья сов. Тишина была такой плотной, что давила на уши. Василиса шла по новой тропе — той, что вела на запад, к старому руслу пересохшей реки. Мокий сказал, что там, у воды, магия течёт иначе — мягче, спокойнее, безопаснее. Лес менялся. Сосны уступили место ольхе и иве — деревьям, которые тянутся к влаге. Под ногами захлюпало — не вода, но сырая, прелая земля, в которой утопали корни. Воздух стал тяжёлым, пахло гнилью и чем-то сладким — цветами, которые распускаются только ночью и к утру умирают. Тропа вывела её на поляну. Не такую, как в прошлые разы. Не круглую, не уютную. Эта была длинной, вытянутой, похожей на язык, высунутый из пасти леса. Посередине — русло. Сухое, каменистое, с белыми валунами, которые светились в лунном свете, как кости. Василиса сделала шаг вперёд. И услышала дыхание. Они вышли из темноты бесшумно. Сначала — тени. Длинные, серые, скользящие между стволами. Потом — глаза. Жёлтые, как у той луны, что висела над головой. Потом — сами волки. Их было трое. Или пять. Или больше. Василиса сбилась со счёта — они двигались слишком быстро, перетекая из тени в тень, окружая её, смыкая круг. Первый волк остановился в десяти шагах. Серый, почти белый, с чёрной полосой на спине. Он смотрел на неё — не рычал, не скалился. Просто смотрел. Второй — слева. Чёрный, как уголь, с красноватым отливом на загривке. Он припал к земле, готовясь к прыжку. Третий — справа. Молодой, с ещё не до конца зажившим шрамом на морде. Он дрожал — от холода? от страха? от голода? — Стой, — прошептал Мокий. — Не двигайся. Не смотри в глаза. Василиса стояла неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как каждый мускул напряжён до предела. Первый волк — белый — шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Он подошёл так близко, что Василиса почувствовала запах его шерсти — дикий, тёплый, звериный. Он ткнулся носом в её ладонь. Холодный нос. Влажный. Он обнюхал пальцы, потом лизнул — шершавым, горячим языком — и отступил. — Что это было? — прошептала Василиса. — Он принял тебя, — ответил Мокий. — Волки чувствуют магию. Твоя пахнет лесом. Они решили, что ты своя. — Или что я невкусная, — усмехнулась Василиса. — Или так. Волки расступились. Они не ушли — сели на край поляны, жёлтые глаза следили за каждым её движением. Но они не нападали. Они ждали. Василиса поняла — это не охота. Это проверка. Волки привели её туда. Она не поняла, как это произошло — просто пошла за белым, и он повёл её через лес, не оглядываясь, уверенный, что она идёт следом. Тропа петляла между стволами, спускалась в овраг, поднималась на холм, снова падала вниз. Василиса сбилась со счёта — повороты, развилки, ещё повороты. Она никогда не нашла бы это место одна. А потом лес расступился. И она увидела. Алтарь был старым — настолько, что время превратило его в холм, поросший мхом и лишайником. Но форма угадывалась: круг, выложенный из серых валунов, с плоским камнем в центре. На камне — вырезанные руны. Древние, дорические, такие, какие Василиса видела только в книгах отца. — Что это? — спросила она Мокия. Бес молчал. — Мокий? — Это место старше Хогвартса, — сказал он наконец. — Старше леса. Старше магии, которую вы называете цивилизованной. — Кому оно принадлежит? — Никому. Всем. Тем, кто был до нас. Тем, кто придёт после. Василиса подошла ближе. Руны на камне светились — слабо, едва заметно, в такт её дыханию. Она протянула руку, коснулась холодного, шершавого камня — и мир перевернулся. Она увидела лес. Но не тот, в котором стояла. Другой. Молодой, зелёный, полный птиц и зверей, которых больше не существовало. Мамонты? Туры? Что-то большое, мохнатое, с длинными бивнями, пило воду из ручья. Потом — людей. В звериных шкурах, с палками и камнями. Они смотрели на алтарь — тогда ещё новый, только сложенный — и шептали что-то на языке, которого Василиса не понимала, но который чувствовала сердцем. Просьбы. Мольбы. Жертвы. Потом — первых волшебников. В грубых мантиях, с корявыми палочками из берёзы. Они стояли у алтаря, водили хороводы, пели песни о луне и крови. Потом — рыцарей в доспехах. Они рубили алтарь мечами, но камень не поддавался. Тогда они закопали его, насыпали сверху холм, посадили деревья, чтобы никто не нашёл. Потом — никого. Только лес. Только волки. Только луна. Василиса убрала руку. Видение исчезло. Она стояла на коленях перед алтарём, тяжело дыша, с мокрым от слёз лицом. — Что это было? — прошептала она. — Память, — ответил Мокий. — Камень помнит всех, кто к нему прикасался. — Зачем волки привели меня сюда? — Не знаю. Может, они почувствовали в тебе того, кто должен увидеть. Волки сидели на краю поляны. Белый — вожак — смотрел на неё жёлтыми глазами, и в них не было ни угрозы, ни страха. Только знание. — Ты видел? — спросила Василиса. Волк моргнул. Она не знала, понял ли он её. Но почему-то была уверена — да. Девушка встала. Отряхнула колени. Посмотрела на алтарь. Камень больше не светился. Руны потухли, спрятались в тень. Только холод остался — тот, что пробирал до костей. — Что мне делать? — спросила она Мокия. — Ничего, — ответил бес. — Ты уже сделала. Ты пришла. Ты увидела. Ты запомнила. — И всё? Василиса повернулась к волкам. Белый вожак поднялся, потянулся — длинно, с хрустом в суставах — и скрылся в темноте. За ним — чёрный. За чёрным — молодой со шрамом. Они ушли так же бесшумно, как пришли. Василиса осталась одна у древнего алтаря, под жёлтой луной, среди деревьев, которые помнили то, что забыли люди. — Нам пора, — сказал Мокий. Волки ждали её в лесу. Алтарь ждал. Луна ждала. А она — она ждала завтрашней ночи. В следующий раз Ронан не появился сам — она пошла в ту часть леса, где встретила его в первый раз. Туда, где папоротник рос выше пояса, а сосны стояли так редко, что между ними можно было проехать на метле. Луна была почти полной — завтра, или через день, на небе загорится круглый щит. Воздух пах мёдом и прелой листвой. Где-то ухал филин, где-то пищала мышь, где-то в глубине леса умирало что-то большое и старое. — Он здесь, — сказал Мокий. — Я знаю. Василиса остановилась на краю небольшой поляны, заросшей вереском. Села на пень, положила руки на колени, закрыла глаза. Не ждала. Слушала. Лес дышал. Ветер играл с её волосами. Где-то далеко, за тремя холмами, спала деревня, в которой она никогда не была. Где-то ближе — рыскал барсук, вынюхивая грибы. А потом — шаги. Копыта ступали мягко, почти беззвучно, но Василиса слышала. Она открыла глаза. Ронан стоял на краю поляны, залитый лунным светом, и смотрел на неё жёлтыми глазами. — Ты пришла, — сказал он. — Ты ждал? — спросила Василиса. — Звёзды сказали, что ты придёшь. Она поднялась с пня. — О чём ещё сказали звёзды? Ронан сделал шаг вперёд. Его бока вздымались ровно, спокойно — он не боялся. Не насторожился. — Они сказали, что ты пришла не одна. Что ты носишь в себе древнюю магию. Что ты была у алтаря. Василиса не удивилась. Но смутилась, будто кто-то раскрыл её тайну, пускай и такую маленькую тайну. — Я была. — И что ты там видела? — Всё. Начало. Лес. Людей. Тех, кто строил. Тех, кто разрушал. Ронан кивнул. — Алтарь помнит. Он ждал тебя. — Зачем? Кентавр подошёл ближе. Теперь он стоял в двух шагах — так близко, что Василиса видела, как переливается серебром его шерсть при каждом движении. — Алтари не выбирают. Они зовут тех, кто нужен лесу. Ты — нужна. — Для чего? — Звёзды не говорят всего. Они показывают путь, но не объясняют, куда он ведёт. Василиса помолчала. — А ты? — спросила она. — Ты знаешь? Ронан усмехнулся — одними глазами. — Я кентавр. Мы видим дальше людей. Но не глубже. Он поднял голову к небу, где луна застыла в зените, окружённая россыпью звёзд. — Вон та, — сказал он, указывая на яркую точку над верхушками сосен. — Это Сириус. Пёсья звезда. Она всегда смотрит на лес. Всегда помнит. — О чём? — О тех, кто ушёл. О тех, кто остался. О тех, кто ещё придёт. Он посмотрел на Василису. — Твоя звезда — северная. Она не движется, пока другие плывут по небу. Это значит, что ты — опора. Ты держишь других, даже когда сама падаешь. Василиса почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я не хочу быть опорой, — сказала она тихо. — Я хочу быть свободной. — Свобода и опора — одно и то же, — ответил Ронан. — Дерево свободно расти, потому что его держат корни. Ты свободна, потому что держишь других. И они держат тебя. Они замолчали. Лес слушал. Луна слушала. Звёзды слушали. — Ты должна вернуться к алтарю, — сказал Ронан. — Не одна. С подношением. — С каким? — Тем, что дорого. Тем, что отдаёшь без сожаления. Иначе дар не примут. Он развернулся и ушёл в темноту — так же бесшумно, как появился. Василиса осталась одна. Она взяла с собой то, что нельзя было купить, украсть, найти. Материнский подарок. Не платье, не украшение. Маленькую деревянную шкатулку, которую мать вырезала для неё, когда Василисе было пять лет. Внутри — ничего. Пустота. Но сама шкатулка хранила тепло материнских рук, её дыхание, её магию. — Ты уверена? — спросил Мокий. — Да. — Ты не сможешь вернуть её, если отдашь. — Знаю. Она пошла в лес по знакомой тропе — той, что привели волки. Ноги сами знали дорогу. Сердце стучало ровно, спокойно. Страх ушёл. Осталась только тишина. Алтарь встретил её холодом. Камни светились — слабо, серебристо, как луна. Руны пульсировали в такт её дыханию. Вокруг не было ни волков, ни пауков, ни кентавров. Только лес и звёзды. Василиса подошла к плоскому камню в центре. Положила шкатулку на холодную поверхность. — Я пришла, — сказала она. — С подношением. Лес замер. Даже ветер перестал дуть. Даже звёзды замерли на небе. Тишина стала плотной, как вода, и Василиса чувствовала, как она давит на плечи, на грудь, на горло. — Что я должна сделать? — спросила она. Ответа не было. А потом шкатулка засветилась. Свет был мягким, тёплым — как мамины руки. Он поднимался от дерева, тянулся к рунам, обвивал камни, полз по земле, поднимался к небу. Василиса смотрела, как тает её детство. Шкатулка становилась прозрачной, потом — почти невидимой, потом — исчезла совсем. Не растворилась — перешла во что-то другое. В магию. В память. В лес. — Принято, — раздался голос. Не Ронана. Не Мокия. Чей-то древний, безликий, состоящий из шороха листьев и треска веток. — Что теперь? — спросила Василиса. — Теперь ты — часть леса. Лес — часть тебя. Ты всегда будешь слышать его. Он всегда будет слышать тебя. Свет погас. Василиса стояла у пустого алтаря, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от боли — от чего-то другого. Отпускания. — Ты в порядке? — спросил Мокий. — Да, — ответила Василиса. — Думаю, да. Она повернулась и пошла обратно. Лес провожал её тишиной. На обратном пути Василиса поняла, что изменилась. Она чувствовала лес — не ушами, не глазами, не кожей. Чем-то другим. Новым чувством, которое открылось в ней у алтаря. Вот под корнями старой ели спит ёж. Вот на соседней поляне лиса крадётся к мышиной норе. Вот в овраге, глубоко под землёй, течёт вода — холодная, чистая, древняя. А вот — там, далеко на юге, за границей леса — кто-то чужой. Не человек. Не зверь. Тёмный. Он охотится. — Ты чувствуешь? — спросил Мокий. — Да, — ответила Василиса. — Что-то идёт. Она ускорила шаг. Хогвартс ждал. Друзья ждали. Война ждала. Но лес теперь был с ней. А она — с лесом. В спальню Гриффиндора Василиса вернулась на рассвете. Гермиона уже проснулась и читала книгу при свете палочки. Увидев Василису, она подняла бровь. — Ты где была? — Гуляла, — ответила Василиса, скидывая мантию. — В лесу? — В лесу. Гермиона хотела спросить ещё что-то, но передумала. Она видела лицо Василисы — спокойное, почти счастливое. — Ты другая, — сказала она. — Знаю, — ответила Василиса. Она легла на кровать, закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял алтарь. Камни. Руны. Свет, в котором растворилась её шкатулка. — Ты не жалеешь? — спросил Мокий. — Нет, — ответила Василиса. — Она не ушла. Она стала лесом. Я буду приходить к ней. Всегда. Она уснула под шум дождя, который начался за окном. Лес пил воду. Лес жил. Лес помнил.