Голос крови

Утро понедельника началось с грохота. Василиса не успела донести ложку каши до рта, как двери Большого зала распахнулись и в них влетел Ли Джордан — без мантии, растрёпанный, с горящими глазами. — Объявили! — закричал он на весь зал. — Первое испытание! Через три дня! Шум мгновенно стих. Все головы повернулись к нему. — Что именно объявили? — спросила профессор МакГонагалл, поднимаясь из-за преподавательского стола. — Задание! — Ли размахивал куском пергамента. — Участники должны будут.. должны будут.. Он запнулся, глядя на Гарри. — Драконы, — выдохнул он. — Они должны будут забрать золотое яйцо у дракона. Большой зал взорвался. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то побледнел так, что слился с тарелкой. Гарри побелел как мел. Рон выронил ложку. Гермиона закрыла лицо руками. Василиса не двинулась с места. Только положила руку на мешочек с Мокием. — Драконы, — мысленно сказала она. — Я знала. — Опасные, — ответил бес. — Но не бессмертные. У них есть слабые места. Она повернулась к Гарри. — Не паникуй, — сказала она тихо. — У нас три дня. Мы успеем. — Успеем что? — голос Гарри сел. — Убить дракона? — Не убить. Обхитрить, — поправила Василиса. — Драконы глупые. Они сильные, быстрые, опасные — но глупые. Этим мы и воспользуемся. Она встала. — Идём. Разговор есть. Гарри послушно поднялся. Гермиона и Рон — за ними. Выходя из зала, Василиса заметила, что на неё смотрит Блейз Забини. Он сидел за слизеринским столом, один — Крэбб и Гойл куда-то делись. Смотрел без обычной слизеринской надменности. Просто.. с интересом. Василиса отвела взгляд. Не до него сейчас. В пустом классе на третьем этаже Василиса разложила книги о драконах на партах. Гермиона принесла ещё три из библиотеки. Рон сидел на подоконнике и нервно грыз ноготь. — Итак, — Василиса развернула схему дракона, — каких драконов чаще всего используют в Турнирах? — Венгерская хвосторога — самая опасная, — прочитала Гермиона. — Шведский короткорылый — быстрый. Китайский метельчатый — агрессивный. Украинский железобрюх — бронированный. — Думаешь, дадут самого опасного? — спросил Гарри настороженно. — Думаю, дадут разных, — ответила Василиса. — Чтобы было зрелищно. Твоя задача — узнать, какой попадётся тебе, и найти к нему подход. — Подход? — Гарри горько усмехнулся. — Это не переговоры. — Взгляд, — сказала Василиса. — Драконы подчиняются взгляду. Если посмотреть им прямо в глаза и не отводить — можно загипнотизировать. На несколько секунд. Этого хватит, чтобы забрать яйцо. — Откуда ты знаешь? — спросил Рон. — В Колдовстворце есть факультатив «Древние твари». Мы изучали драконов. Даже видели одного живьём. Кощей привозил нам украинского железобрюха. Сказал: «Дети, смотрите, пока он спит. Проснётся — убегайте». — И вы убежали? — спросил Гарри. — Некоторые успели, — усмехнулась Василиса. Она помолчала, потом достала из кармана маленькое зеркальце. — Мне нужно кое-что сделать, — сказала она. — Подождите меня пять минут. Она вышла в коридор, нашла пустую нишу за статуей рыцаря и достала зеркальце. Это было не просто зеркальце — оно было парным. Второе хранилось у отца. — Папа, — прошептала она, проводя пальцем по гладкой поверхности. Стекло замутнело, а потом прояснилось. В зеркале появилось лицо Александра Невского — уставшее, с синяками под глазами, но живое. — Васенька, — сказал он по-русски. — Что случилось? — Папа, в Хогвартсе Турнир, — ответила она так же по-русски. — Моего друга, Гарри Поттера, подставили. Его имя выплюнул Кубок Огня. Ему четырнадцать. Первое испытание — дракон. Александр помрачнел. — Дамблдор знает? — Знает. Но ничего не может сделать. Кубок выбрал — участвуй. — Чем я могу помочь? — Советом, — Василиса прикусила губу. — Ты видел драконов на войне. Как их обходят? Отец помолчал. Потом сказал: — Дракон боится высоты. Не потому, что может упасть — он умеет летать. А потому, что на высоте он не видит землю. Он теряет ориентацию. Если подняться выше него и ударить сверху — он растеряется на несколько секунд. Изображение померкло. Зеркальце стало обычным стеклом. Василиса спрятала его в карман и вернулась в класс. — Всё, — сказала она. — Есть идея. После уроков Василиса шла в библиотеку одна. Гарри ушёл на квиддичную тренировку — решил, что ему нужно развеяться. Гермиона и Рон спорили о стратегии. Она свернула в коридор на третьем этаже — и чуть не столкнулась с Блейзом Забини. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и читал книгу. Толстую, в кожаном переплёте. Увидев Василису, поднял голову. — Невская, — сказал он. — Забини, — ответила Василиса, проходя мимо. Магия Блейза — серебристая, холодная, как зимняя вода. Сдержанная. Умная. Опасная. — Подожди. Она остановилась. Обернулась. — Чего тебе? Блейз закрыл книгу. Он был высоким, темнокожим, с острым, красивым лицом и спокойными, внимательными глазами. Не такими холодными, как у Драко. Другими — тёплыми, почти добрыми. Но за этой теплотой чувствовалась сталь. — Я видел, как ты колдуешь без палочки, — сказал он. — И как ты сбросила Империус. И как помогаешь Поттеру. — И? — Василиса скрестила руки на груди. — И мне интересно, — Блейз чуть наклонил голову. — Ты не похожа на других гриффиндорцев. Они лезут в драку с криком. Ты думаешь. — А слизеринцы? — спросила Василиса. — Слизеринцы думают, как бы использовать других, — усмехнулся Блейз. — Я не такой. — Какой же? — Я думаю, как бы выжить самому. И помочь тем, кто мне интересен, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты мне интересна, Невская. Василиса не отвела взгляда. Мокий под воротом зашевелился — не тревожно, а скорее любопытно. — Не врёт, — мысленно сказал бес. — Этот точно не врёт. — И что ты предлагаешь? — спросила Василиса. — Дружбу, — просто ответил Блейз. — Без глупых игр. Без крови и фамилий. Ты русская. Я наполовину итальянец, наполовину алжирец. Мы оба здесь чужие. Может, поэтому нам стоит держаться вместе? Василиса помолчала. — Ты говоришь с гриффиндоркой, — сказала она. — Твои слизеринцы тебя не поймут. — Мои слизеринцы, — Блейз усмехнулся, — думают, что я пошёл в библиотеку. Им и дела нет. Он протянул руку. — Мир? Василиса посмотрела на его ладонь. Потом — в глаза. Честные. Спокойные. Без фальши. Она пожала её. — Мир, — сказала она. — Но учти: если ты меня предашь, я превращу тебя в жабу. И сварю в котле. У нас в России такие рецепты есть. Блейз рассмеялся. Громко, искренне, без надменности. — Договорились, — сказал он. — Жаба — не мой стиль. Они пошли вместе к библиотеке. — Ты правда помогаешь Поттеру с драконом? — спросил Блейз. — Правда. — Хочешь совет? — Валяй. — В библиотеке, в запретной секции, есть книга «Драконы и их укрощение». Её написал русский волшебник. Твой соотечественник. Там есть глава про взгляд. Про то, как смотреть дракону в глаза, чтобы он не атаковал. Василиса остановилась. — Откуда ты знаешь? — Люблю читать, — пожал плечами Блейз. — И умею добывать информацию. Это моё преимущество. Они вошли в библиотеку. Мадам Пинс подозрительно посмотрела на компанию — гриффиндорка со слизеринцем — но ничего не сказала. — Спасибо, — тихо сказала Василиса, когда они сели за стол. — Не за что, — ответил Блейз, открывая свою книгу. — Мы же друзья. — Хороший выбор, хозяйка, — сказал он. — Этот мальчик — надёжный. Они просидели в библиотеке до самого вечера. Василиса нашла книгу, о которой говорил Блейз — «Драконы и их укрощение», автор Фёдор Драконников. Василиса хмыкнула — фамилия говорящая. В главе о взгляде было написано: «Дракон — существо гордое. Он не терпит, чтобы на него смотрели свысока. Но если смотреть ему прямо в глаза, не отводя взгляда, он почувствует в тебе равного. На несколько секунд его воля ослабнет. Этого достаточно, чтобы схватить яйцо. Но помни: дракон не прощает обмана. Если ты отведешь взгляд первым — он убьет тебя». — Жестоко, — прокомментировал Блейз, читая через плечо Василисы. — Драконы жестокие, — согласилась Василиса. — Но у Гарри есть преимущество. — Какое? — Он умеет смотреть в глаза врагу. И не отводить. Она закрыла книгу. — Спорим, он справится? — Не спорю, — Блейз покачал головой, ухмыляясь. — Я видел Поттера на квиддичном поле. Он не трус. Просто.. ему не везёт. — Везение — это когда подготовка встречается с возможностью, — сказала Василиса, вставая. — Спасибо за помощь. — Приходи ещё, — Блейз улыбнулся. — Я покажу тебе другие интересные книги. Они вышли из библиотеки. В коридоре было темно — факелы погасили, только лунный свет падал из высоких окон. — Завтра тренировка, — сказала Василиса. — Придёшь посмотреть? — Не могу, — Блейз похлопал её по плечу и продолжил. — Слизеринцы заметят. Но я буду держать кулачки. За Поттера. И за тебя. Они разошлись в разные стороны — Василиса к башне Гриффиндора, Блейз в подземелья. В гостиной Гриффиндора её ждали. Она показала книгу. Гарри взял её, пролистал. — Здесь про взгляд, — сказал он. — Я смогу. — Я знаю, — ответила Василиса. Девушка села в кресло у камина. Мокий под воротом дремал. В голове крутилась мысль об отце и его словах про полёт. Она закрыла глаза. Завтра будет новый день. И новая тренировка. Библиотека стала убежищем для Василисы. И не только для неё. Блейз приходил туда каждый день после обеда. Садился за дальний стол, у окна, доставал книгу и делал вид, что читает. На самом деле он ждал Василису. — Ты опоздала, — сказал он однажды, когда она опустилась на стул напротив. — У меня были дела, — ответила Василиса, раскрывая тетрадь. — Какие? — Тренировки с Поттером. Они помолчали. За окном падал снег. — Почему ты согласилась со мной общаться? — спросил вдруг Блейз, улыбаясь самой широкой улыбкой на свете. — Я слизеринец. Мой отец был не самым хорошим человеком. Моя мать выходила замуж семь раз. Моя семья — сплошные сплетни и грязь. — А моя — война и тёмная магия, — ответила Василиса. — И что? Дружба не про фамилии. Дружба про людей. Блейз посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты странная, — сказал он и достал коробочку конфет. — Я знаю, — усмехнулась Василиса, взглядом следя за тем, что делает парень. Они замолчали. Тишина была тёплой, как плед. — Ты боишься? — спросил Блейз, кидая шоколадную конфету в рот. — Чего? — спросила она и повторила за ним. Язык почувствовал, как гладкая поверхность начинает таять, уступая, сдаваясь, превращаясь из камня в бархат. Горьковатая волна накрывает нёбо — терпкая, густая, как крепкий чай без сахара. Она обволакивает, заполняет собой все уголки, забирается под язык, в десны, в нёбо. Это не боль — это напряжение, ожидание. — Войны. Волан-де-Мора. Того, что будет. Василиса задумалась. — Боюсь, — призналась она. — Не за себя. За отца. За мать. За брата. За Гарри. Они вернулись к книгам. Но после того разговора Василиса заметила, что Блейз стал чаще на неё смотреть. И не только в библиотеке. Двадцать четвёртого ноября Хогвартс замер. Ещё затемно ученики потянулись к выходу из замка. Их вели к огромному вольеру, который за ночь вырос на месте квиддичного поля. Оттуда доносился низкий, гортанный рёв — такой, что дрожала земля. Василиса шла в толпе гриффиндорцев, сжав кулаки в карманах мантии. Мокий под воротом был горячим, как печка — бес нервничал. — Дракон, — мысленно сказал он. — Большой. Очень большой. — Я знаю, — ответила Василиса. Они заняли места на трибунах. Василиса села между Гермионой и Джинни. Рон был с другой стороны — бледный, молчаливый. — Гарри справится, — сказала Гермиона, но голос её дрожал. — Справится, — повторила Василиса. Она оглядела трибуны. Там, на слизеринской стороне, сидел Блейз Забини. Он поймал её взгляд и чуть кивнул — без улыбки, серьёзно. Рядом с ним Драко Малфой, холодный и неприступный, смотрел на пустое поле с выражением человека, который пришёл смотреть казнь. Василиса отвернулась. Первой выступала Флёр Делакур. Ей достался шведский короткорылый — быстрый, как молния, с синей чешуёй. Флёр попыталась усыпить дракона, но тот проснулся раньше времени и чуть не сжёг её. Она всё же схватила яйцо, но вышла из вольера с обгоревшей мантией. Вторым был Виктор Крам. Ему попался китайский метельчатый — огнедышащий, с красной чешуёй и золотым гребнем. Крам действовал грубо, по-спортивному: ударил дракона заклинанием в глаз, тот взревел и затоптался, открывая доступ к яйцу. Крам схватил его и выбежал, получив ожог на руку. — Жестоко, — сказала Джинни. — Эффективно, — возразил Рон. Третьим должен был быть Седрик Диггори. Но все ждали Гарри. — Четвёртый участник! — голос Людо Бэгмена разнёсся над полем. — Гарри Поттер! Гарри вышел на поле. Он был бледен, но шёл ровно, не оглядываясь. Василиса заметила, что он не взял метлу — шёл пешком. — Где его метла? — закричала Гермиона. — Тихо, — Василиса схватила её за руку. — Смотри. Из вольера выпустили дракона. Это была венгерская хвосторога — самая страшная из всех. Коричневая чешуя, жёлтые глаза, шипы на хвосте. Она была вдвое больше остальных. Когда Гарри вышел против дракона, Василиса сидела на трибунах — и вдруг почувствовала. Не дракона. Не Гарри. Кого-то другого. Магия была чужой, холодной, липкой — как паутина на лице. Она исходила откуда-то с верхних рядов трибун, со стороны преподавателей. — Там, — прошептала Василиса, вглядываясь в толпу. — Кто-то из них.. колдует. Не на дракона. На Гарри. — Кто? — Мокий заворочался. — Не вижу. Слишком много людей. Но магия.. я её запомню. Она сжала кулаки. Чужая магия исчезла так же внезапно, как появилась. Гарри остановился в десяти метрах от неё. Дракон зарычал. Пламя плеснуло из пасти. Василиса затаила дыхание. Гарри не двинулся. Он смотрел. Прямо в глаза чудовищу. Не отводя взгляда. Одна секунда. Две. Пять. Дракон моргнул. Этого хватило. Гарри рванул вперёд, перекатился под лапой, схватил золотое яйцо — и отпрыгнул назад, когда хвост дракона обрушился на то место, где он только что стоял. Взмахнул палочкой, тут же к нему прилетела его метла. Он взмыл в небо также быстро, как молния, и улетел. Дракон за ним. Никто не видел и не знал, что там происходило. Гарри остался один на один с жутким, кровожадным драконом. Спустя пару минут Гарри вернулся. Он схватил яйцо. — ВЗЯЛ! — заорал Рон. Трибуны взорвались. Мокий под воротом остыл до нормальной температуры. А Василиса всё ещё чувствовала холод в груди — отголосок чужой ярости, переданный по крови за тысячи миль. — Молодец, — сказал бес. — Твой ученик. — Наш, — поправила Василиса. Гарри поднял яйцо над головой. Он был цел. Жив. И улыбался. После испытания Василису нашли в коридоре. — Мисс Невская, — профессор МакГонагалл возникла перед ней как из воздуха. — Директор просит вас зайти к нему. Немедленно. — Зачем? — спросила Василиса. — Узнаете, — МакГонагалл поджала губы. — Идите. Василиса поднялась к кабинету Дамблдора. Ледяной монстр на лестнице не тронул её — пароль «лимонная долька» открыл дверь. Внутри было тепло. Дамблдор сидел за столом, перебирая серебряные приборы. На стене дремали портреты бывших директоров. — Садитесь, мисс Невская, — сказал Дамблдор, не поднимая головы. — Чаю? — Нет, спасибо, — Василиса села в кресло. Мокий под воротом замер — бес не доверял старому волшебнику. Дамблдор поднял глаза. За очками-половинками они были не голубыми — прозрачными, как вода. — Вы помогаете Гарри Поттеру, — сказал он. — Да, — не стала отрицать Василиса. — Почему? — Потому что его подставили. Потому что он не просил этого. Потому что он мой друг. — Ваш друг, — Дамблдор чуть улыбнулся. — Вы в Хогвартсе не так давно. А уже обзавелись друзьями. Это похвально. — Я быстро сближаюсь с людьми, — ответила Василиса. — И быстро понимаю, кому можно верить. — А мне можно верить? Василиса посмотрела ему прямо в глаза. Дамблдор не отводил взгляда. — Не знаю, — честно сказала она. — Вы умнее меня. И старше. Вы можете врать так искусно, что я не замечу. Но я верю в одно: вы любите этот замок и детей, которые в нём учатся. Поэтому мы с вами на одной стороне. Пока. Дамблдор помолчал. Потом рассмеялся — тихо, беззлобно. — Кощей воспитал достойную ученицу, — сказал он. — Я знал его много лет. Он говорил мне о вас. Просил присмотреть. — Кощей никого не просит присматривать, — Василиса прищурилась. — Он просит не мешать. — Возможно, я перефразировал, — Дамблдор улыбнулся. — Но суть верна. Он встал, подошёл к окну. — Турнир опасен. Кто-то подставил Гарри. Кто-то, кто хочет ему зла. Или хочет использовать его для своих целей. Я не знаю, кто это. Но я знаю, что вы — его защита. — Я просто учу его защищаться, — сказала Василиса. — Этого достаточно, — Дамблдор повернулся к ней. — Продолжайте. И будьте осторожны. Враг может прийти не только за Гарри. Вы тоже в опасности. Ваш отец.. нажил себе врагов. — Я знаю, — Василиса встала. — Я готова. Дамблдор посмотрел на неё долгим взглядом. — Верю, — сказал он. — Можете идти. Василиса вышла. На лестнице она перевела дух. — Он знает, — сказал Мокий. — Про меня. Про отца. Про всё. — Конечно, знает, — ответила Василиса. — Он Дамблдор. Он всё знает. — И что теперь? — Ничего. Мы делаем вид, что ничего не произошло. А он делает вид, что верит. На следующий день после испытания Василиса сидела в библиотеке одна. Гермиона ушла на арифмантику, Гарри и Рон — на квиддич. — Можно? Она подняла голову. Блейз Забини стоял с книгой в руках и смотрел вопросительно. — Садись, — кивнула Василиса. Он сел напротив, положил книгу на стол. — Поздравляю твоего друга, — сказал он. — Дракона он прошёл достойно. — Спасибо, — Василиса отложила перо. — Ты знал, что он справится? — Знал, — Блейз чуть улыбнулся. — Поттер — везучий. Но удача — это не главное. У него есть люди, которые за ним стоят. Ты, например. — А ты? — спросила Василиса. — Ты за кем стоишь? Блейз помолчал. Кажется, на мгновение поник. — За собой, — сказал он. — Пока. Но если найду тех, кому можно верить.. может, и за ними. Он посмотрел на неё и хитро улыбнулся. — Ты не боишься, что слизеринцы узнают про нашу дружбу? — А что они сделают? — Василиса пожала плечами. — Будут шипеть за спиной? У нас в России это не считается оружием. — У нас в Италии — тоже, — усмехнулся Блейз. — Но Панси уже заметила. Она сказала Драко, что я «общаюсь с врагом». — И что сказал Драко? — Ничего, — хмыкнул Блейз, — Он вообще молчит в последнее время. Смотрит на всех волком. Василиса не ответила. Ей не было дела до Драко Малфоя. — Хочешь пойти на второе испытание? — спросила она. — Конечно, — Блейз кивнул. — Поболеть за Поттера. И за тебя. Ты же будешь ему помогать? — Буду, — сказала Василиса. — Второе испытание — под водой. Гарри нужно будет продержаться час. И найти то, что у него заберут. — А что заберут? — Не знаю, — Василиса задумалась. — Но я догадываюсь. Обычно берут то, что дороже всего. Для Гарри это — друзья. Блейз посмотрел на неё с уважением. — Ты умная, — сказал он. — Это редкость в Хогвартсе. — В России все умные, — улыбнулась широкой улыбкой Василиса. — Иначе замёрзнешь. Они просидели в библиотеке до вечера. Разговаривали о школе, о Турнире, о магии. Блейз оказался интересным собеседником — остроумным, начитанным, без слизеринской спеси. Когда они выходили, он сказал: — Если тебе нужна будет помощь — обращайся. Я не Поттер, но тоже кое-что умею. — Запомню, — кивнула Василиса. Они разошлись. Мокий под воротом довольно урчал. — Хороший мальчик, — повторил он. — Я же говорил. Василиса проснулась от тишины. Не той, что бывает по утрам в спальне Гриффиндора — с шорохом одеял, сонным бормотанием Лаванды, скрипом пера Гермионы, которая делала пометки на полях учебника. Другой. Глубокой, плотной, как вата. Тишиной, которая падает с неба, укрывая землю, пряча звуки, заставляя мир замереть. Она села на кровати, откинула балдахин. За окном было бело. Не серо, как обычно в декабрьском Хогвартсе. Не бледно-молочной пеленой, сквозь которую проглядывает мокрая земля. А по-настоящему, по-русски бело — чисто, ярко, ослепительно. Снег лежал на подоконнике, на ветках деревьев, на крышах башен, на кромке замёрзшего озера. Он лежал толстым слоем, пушистым, нетронутым, и солнце, только-только поднявшееся из-за горизонта, играло в каждой снежинке, зажигая их сотнями маленьких огней. Василиса подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Снег, — сказала она Мокию. — Вижу, — ответил бес, выглядывая из мешочка. — Настоящий. Как дома. — Скучаешь? Она не ответила. За окном снегопад продолжался. Крупные, тяжёлые хлопья падали с серого неба, кружились, цеплялись друг за друга, ложились на подоконник, таяли на тёплом стекле, оставляя мокрые дорожки. Василиса смотрела на них, и ей казалось, что она видит не снег, а время. Каждая снежинка — секунда, которая никогда не повторится. Она вспомнила дом. Усадьбу на холме, засыпанную снегом по самую крышу. Мать, которая топила печь по-чёрному, и дым тянулся в небо, смешиваясь с облаками. Отца, который чистил дорожку от крыльца до ворот широкими взмахами лопаты. Владислава, который лепил снеговика с морковкой вместо носа и палками вместо рук, а потом они с Василисой кидались снежками, пока мать не выбегала на крыльцо с криком: «В дом! Простынете!» Она улыбнулась. — Ты улыбаешься, — заметил Мокий. — Вспомнила кое-что. — Хорошее? — Да. Очень хорошее. Василиса оделась медленно, не спеша. Натянула шерстяные чулки — толстые, серые, связанные матерью. Штаны — тёплые, на подкладке, чтобы ветер не продувал. Свитер — синий, с вышитыми белыми снежинками на вороте и манжетах. Поверх — мантию, но не застегнула — пусть висит, пусть ветер играет с полами. Мокий спрятался в мешочек — он не любил холод, хотя и не мёрз. Просто не любил. В гостиной Гриффиндора было пусто. Все ещё спали. Только камин догорал, бросая алые отсветы на стены, и портрет Полной Дамы дремал в своей раме, приоткрыв рот. Василиса вышла в коридор. Здесь снег падал иначе — не с неба, а сквозь высокие окна, пробиваясь лунным светом через стекло, ложась на каменный пол тонкой, прозрачной дорожкой. Она прошла по ней, оставляя следы — не снежные, нет, просто отпечатки подошв на пыли, которая накопилась за ночь. Потом — лестница. Ступени вели вниз, в Большой зал, но Василиса свернула к боковому выходу — тому, что выводил во внутренний двор, туда, где рос старый дуб, посаженный ещё основателями. Дверь поддалась с лёгким скрипом. Мир за порогом оказался другим. Не тем, который она видела из окна — плоским, как картинка. Живым. Объёмным. Дышащим. Снег лежал везде. На ветках дуба, на каменной кладке фонтана, на спинках скамеек, на плечах статуи какого-то древнего волшебника, который замер на постаменте, укутанный в белое, как привидение. Он падал с неба и падал с веток, срываемый ветром, и в воздухе стояла белая пляска — тысячи, миллионы снежинок, каждая жила свою короткую жизнь. Василиса вышла на середину двора. Подняла лицо к небу. Снег касался её щёк — холодный, влажный, невесомый. Таял на губах — сладковатый, как первый лёд на лужах, когда в детстве она лизала сосульки и мать ругалась: «Простудишься!». Падал на ресницы — и она моргала, сбрасывая его, но он падал снова и снова, упрямый, нежный, настойчивый. Она закрыла глаза. И услышала. Снег приносил тишину. Не ту, что давит на уши, заставляя слышать собственное сердце. Другую — мягкую, пушистую, как одеяло. Она укрывала мир, прятала звуки, оставляя только самое главное: дыхание ветра, скрип снега под ногами, далёкий крик ворона, который не хотел засыпать. Василиса стояла неподвижно, и ей казалось, что она слышит, как снег падает на землю. Тысячи маленьких ударов — тихих, почти беззвучных, но если прислушаться — они складывались в музыку. В мелодию зимы, которую сочинил кто-то очень старый и очень мудрый, кто знал о холоде всё. — Красиво, — сказал Мокий. — Я забыл, как красиво. — Ты видел снег раньше? — спросила Василиса. — Много раз. Но каждый раз — как в первый. Она открыла глаза. Снегопад усилился. Хлопья стали крупнее, тяжелее, они падали не кружась — летели прямо, как стрелы, втыкаясь в землю, оставляя маленькие ямки. Ветер подул с севера — холодный, резкий, он принёс запах сосны и далёких лесов, где зима всегда была настоящей, не чета британской. Василиса подумала о доме. О том, как мать в такие вечера зажигала лампу на кухне, и свет падал на заснеженное окно, и они сидели вдвоём, пили чай с мёдом, и мать рассказывала сказки — о снежной королеве, о морозе-воеводе, о девочке, которая не боялась холода. — Ты как та девочка, — сказал однажды Мокий. — Какая? — Которая не боялась. Которая пошла в лес за цветами зимой. Которая нашла не цветы, а себя. Василиса тогда не поняла. Сейчас — начинала понимать. Она не знала, сколько простояла во дворе. Минуту? Час? Время потеряло смысл, растворилось в белом, в холоде, в тишине. А потом — хруст снега за спиной. Она обернулась. Гарри шёл к ней, улыбаясь, в слишком лёгкой куртке и подвёрнутых штанах. За ним — Гермиона, кутающаяся в шарф, и Рон, у которого нос покраснел, как у оленя. — Ты чего одна? — спросил Гарри, подходя ближе. — Любуюсь, — ответила Василиса. — Снегом? — Снегом. Рон остановился, запыхался. — Холодно, — сказал он. — Пойдёмте в замок. — Нет, — отрезала Гермиона. — Мы пришли играть. — Во что? — В снежки. Она нагнулась, слепила комок — кривой, рыхлый — и кинула в Рона. Тот не ожидал. Снег попал ему в лицо, рассыпался, и Рон замер на секунду — обиженный, удивленный, мокрый. — Ты.. — Я, — усмехнулась Гермиона. А потом началась битва. Василиса не успела увернуться — первый снежок прилетел от Гарри, попал в плечо, рассыпался ледяной пылью. Она рассмеялась, нагнулась, слепила ответный — плотный, тяжёлый — и запустила ему в спину. — Ой! — Гарри обернулся. — Это война? — Это война, — кивнула Василиса. Они бегали по двору, падали в сугробы, кидались снегом, смеялись до слёз. Рон пытался спрятаться за фонтаном, но Гермиона нашла его и закидала снежками с двух рук. Гарри попытался слепить огромный ком — развалился, не донеся. Василиса сделала маленький, точный — и попала ему в ухо. — Как ты это делаешь? — крикнул он, отряхиваясь. — Русская школа, — ответила Василиса. — У нас снежки — олимпийский вид спорта. Она упала в сугроб, раскинув руки. Снег скрипнул под спиной, принял её, укутал, спрятал от ветра. Небо было серым, низким, и снег падал прямо в лицо — холодный, влажный, живой. — Ты счастлива? — спросил Мокий. — Да, — ответила Василиса. Она не врала. Она не знала, сколько пролежала в сугробе. Минуту? Две? Гарри звал её обратно в игру, но она не слышала. Смотрела на небо и думала о том, как странно устроена жизнь. Война. Драконы. Тёмные волшебники. И вот — снег, друзья, смех. Как всё это уживается в одном мире? Как она сама уживается с этим? — Ты слишком много думаешь, — сказал Мокий. — Я русская, — ответила Василиса. — Мы всегда много думаем. Особенно когда холодно. Она села, отряхнулась. И увидела его. Драко стоял у окна на втором этаже. За стёклами, в тёплом коридоре, где не было снега и ветра. Он смотрел на неё — сверху вниз, как всегда. Но взгляд был другим. Не холодным. Не неприступным. Тихим. Грустным. Жадным — как будто он смотрел на что-то, чего у него никогда не будет. Василиса замерла. — Он смотрит, — сказал Мокий. — Я вижу. — Иди к нему. — Нет. — Почему? — Потому что он не придёт, если я позову. А если я приду сама — он испугается и убежит. Или сделает вид, что ему всё равно. — А тебе? — Мне не всё равно, — призналась Василиса. — Но я не знаю, что с этим делать. Она отвернулась. Побежала к Гарри, который уже слепил огромный снежный шар и целился в Рона. Снег падал на плечи, на волосы, на ресницы. А за спиной, у холодного окна, стоял мальчик с серыми глазами и смотрел ей вслед. Не отрываясь. Не моргая. Пока она не скрылась за поворотом. В гостиную Гриффиндора Василиса вернулась мокрая, холодная, счастливая. Гермиона уже сидела в кресле у камина, закутавшись в плед. Рон грел руки над огнём. Гарри стягивал промокшие ботинки. — Ты замёрзла? — спросила Гермиона. — Немного, — ответила Василиса. Она села на пол перед камином, протянула ладони к огню. Жар обжёг пальцы — приятно, тепло, по-домашнему. — Ты молодец, — сказал Мокий. — За что? — Что не пошла к нему. — Ты же советовал идти. — Советовал. Но ты поступила умнее. Василиса усмехнулась. — Я всегда умная, — сказала она. — Это моё проклятие. Мокий фыркнул, но спорить не стал. За окном всё падал снег. Белый, пушистый, бесконечный. Как время. Как жизнь. Как надежда. Василиса проснулась затемно — не от шума, не от холода, а от предчувствия. За окном ещё спала ночь, и только край неба на востоке начал сереть, обещая рассвет. Она лежала в кровати, смотрела в алый балдахин и слушала, как дышат спящие подруги. Гермиона — ровно, спокойно, как заведённые часы. Лаванда — с присвистом, чуть-чуть, едва слышно. Парвати — беззвучно, как кошка. — Ты не спишь, — сказал Мокий. — Не могу, — ответила Василиса. — Сегодня Хогсмид. — И что? Обычная деревня. — Необычная, — возразила она. — Первая волшебная деревня, которую я увижу в Британии. — Ты видела Хогвартс. Что может быть волшебнее? — Хогвартс — это школа. А Хогсмид — жизнь. Она села, откинула одеяло. Ноги коснулись холодного пола — и по телу пробежала дрожь. Не от холода — от предвкушения. Василиса решила начать одеваться. Сначала — длинное пальто цвета «мокрый асфальт». Серебристо-серое, почти пепельное, с тонкой талией и широкими лацканами. Оно было сшито на заказ у портного в Лондоне — мать прислала мерки ещё летом. Пальто сидело идеально, подчёркивая хрупкость девушки. Высокий воротник защищал от ветра, а по подолу шла незаметная вышивка — серебряные нити, которые складывались в тонкие, почти прозрачные снежинки. Под пальто — чёрный свитер из тонкой кашемировой шерсти. Мягкий, тёплый, он облегал тело, немного стесняя движений. А также светлые джинсы. На ноги — длинные чёрные кожаные сапоги на высоком каблучке, с тонкой подошвой, которая не скользила по снегу. Внутри — мех, тепло и уют. Волосы Василиса собрала в высокий хвост, оставив несколько прядей у лица. На шее — тонкая серебряная цепочка с маленьким голубым камнем, похожим на кусочек льда. Мешочек с Мокием — под свитером, незаметно. Мокий спрятался в него. — Я буду молчать, — сказал он. — Смотреть. Слушать. — Хорошо, — кивнула Василиса. Она вышла в гостиную. Там уже ждали Гарри, Гермиона и Рон — заспанные, но возбуждённые, с корзинками для покупок и кошельками, туго набитыми монетами. — Ты готова? — спросил Гарри. — Всегда, — ответила Василиса. Они вышли из замка. Тропа в Хогсмид петляла между холмов, укрытых снегом. Снег выпал накануне — толстый, пушистый, нетронутый. Он хрустел под ногами, как свежий хлеб, и в этом хрусте было что-то уютное, домашнее, обещающее тепло и покой. Воздух был холодным, прозрачным, как стекло. Каждый вдох обжигал лёгкие, но Василиса дышала глубоко, жадно, ловя запах сосны и дыма — где-то вдали топили печи, и серые струйки поднимались к небу, смешиваясь с облаками. Гарри шёл впереди, показывая дорогу. Рон — за ним, что-то рассказывая о «Сладком королевстве» и о том, какие там бывают конфеты. Гермиона — рядом с Василисой, молчаливая, задумчивая. — Ты волнуешься? — спросила Василиса. — Немного, — призналась Гермиона. — Каждый раз, когда мы идём в Хогсмид, я боюсь, что что-то случится. — Что может случиться? — Не знаю. Пожиратели смерти. Драко. Просто.. тревожно. Василиса посмотрела на неё. — Я буду рядом, — сказала она. Гермиона улыбнулась. — Знаю. Поэтому и не боюсь. Тропа пошла в гору. Снег стал глубже — по щиколотку, по колено. Василиса увязала, смеялась, выбиралась, снова увязала. Гарри обернулся, протянул руку. — Держись. — Я не маленькая, — ответила Василиса, но руку взяла. Его ладонь была горячей — как печка, как камин, как жизнь. Хогсмид открылся внезапно. Ещё шаг — и тропа вынырнула из-за холма, и внизу, в долине, раскинулась деревня. Маленькая, уютная, вся в снегу, с острыми крышами и дымами над трубами. Она лежала в чаше холмов, защищённая от ветров, и солнце, пробившись сквозь облака, зажгло в окнах сотни маленьких огней. Василиса остановилась. — Красиво, — прошептал Мокий. — Очень, — согласилась она. Дома стояли тесно — прижимались друг к другу, как пингвины в метель. Узкие улочки вились между ними, засыпанные снегом, и только кое-где виднелись следы — чьи-то сапоги, лапы, полозья саней. — Пойдём, — сказал Гарри. — Там тепло. Они спустились вниз. Первым местом, куда они зашли, была кондитерская «Сладкое королевство». Василиса перешагнула порог — и мир зазвенел. Сладкий, тёплый, пряный воздух ударил в нос, закружил голову, заставил улыбнуться. Здесь пахло шоколадом и корицей, имбирём и мятой, карамелью и ванилью. Полки ломились от коробок с конфетами, банок с леденцами, пакетов с мармеладом. На прилавке дымились чашки с горячим шоколадом, и пар поднимался к потолку, таял, смешивался с ароматами. Василиса замерла у витрины. Здесь лежали шоколадные лягушки — в зелёных коробочках, с карточками знаменитых волшебников. Кислые тянучки — жёлтые, зелёные, красные, они переливались, как драгоценные камни. Леденцы на палочке — в виде ёлок, снеговиков, звёзд. И шоколадные конфеты — простые, круглые, в шуршащих фантиках, которые она любила с детства. — Бери, — сказал Гарри, заметив её взгляд. — Я не знаю, что выбрать. — Возьми всё. Она рассмеялась — и взяла. Немного. Себе, в карман, подальше от чужих глаз. — Ты ребёнок, — заметил Мокий. — Я и есть ребёнок, — ответила Василиса. — Мне четырнадцать. — Иногда я забываю. Она купила шоколадную лягушку — не для себя, для Гарри. И кислых тянучек — для Гермионы. И леденец в виде ёлки — для Рона. На выходе, у двери, она столкнулась с Блейзом. Он стоял в углу, с книгой в руках — не кондитерской, своей, потрёпанной, которую носил с собой везде. — Невская, — сказал он. — Забини, — ответила она. — Ты в Хогсмиде? — Как видишь. Он помолчал. — Я тоже. Один. — Присоединяйся, — сказала Василиса. — Мы идём в «Три метлы». Блейз посмотрел на Гарри, Гермиону, Рона. Те смотрели на него с недоверием. — Я не кусаюсь, — сказал он. — Мы знаем, — ответила Василиса. — Идём. Они пошли вместе. В пабе было тесно и шумно. Длинные столы, заставленные кружками, тяжёлые стулья, скрипучий пол, камин, который пылал так жарко, что у Василисы покраснели щёки. Воздух пах жареным мясом и сливочным пивом, дымом и потом, но почему-то этот запах не раздражал — он был настоящим, живым, человеческим. Они сели за свободный стол в углу. Гермиона заказала всем сливочного пива. Рон — пирожков с мясом. Гарри — картошки фри. Василиса пила пиво маленькими глотками. Оно было сладким, с карамельным послевкусием, и от него почему-то становилось тепло внутри. — Тебе нравится? — спросил Блейз. — Очень, — ответила она. — У нас в России нет такого. — А что у вас есть? — Квас. Медовуха. Сбитень. — Сбитень? — Горячий напиток. Из мёда и трав. Пьют зимой, чтобы не болеть. Блейз усмехнулся. — Ты полна сюрпризов. — Я русская, — пожала плечами Василиса. — Это нормально. Они пили, ели, разговаривали. О школе, о Турнире, о погоде. О том, каким будет Рождество. Василиса заметила, что Блейз смотрит на неё — не так, как другие. Внимательно. Изучающе. Будто пытается понять что-то, что она сама о себе не знает. — Ты так пялишься, что ты видишь? — спросила она. — Тебя, — ответил Блейз. — Настоящую. Не ту, которую показываешь другим. — И какую? — Сильную. Уставшую. Одинокую. Василиса отвела взгляд. — Ты слишком много видишь. — Я слизеринец, — усмехнулся Блейз. — Это моя работа. Она хотела ответить, но в этот момент дверь паба открылась, и внутрь вошли они. Драко шёл первым — прямой, холодный, неприступный. За ним — Крэбб и Гойл, громоздкие, неуклюжие. И Панси — нарядная, с идеальной укладкой и кислой миной на лице. Василиса почувствовала, как напрягся Блейз. — Не обращай внимания, — сказал он тихо. — Я и не обращаю, — ответила Василиса, неловко улыбаясь. Но она смотрела. Не могла не смотреть. Драко сел за соседний стол — так, чтобы видеть её. Взял кружку с пивом, сделал глоток, не отрывая взгляда. Их глаза встретились. На секунду — на одну короткую, хрупкую секунду — Василиса увидела в его серых глазах не холод. Тоску. Зависть. Потом он отвернулся. И стена вернулась. После «Трёх мётел» они гуляли по деревне. Снег всё падал — мелкий, колючий, он кружился в воздухе, цеплялся за волосы, таял на щеках. Улочки Хогсмида были пусты — все сидели в пабах и лавках, спасаясь от холода. Василиса шла чуть позади, смотрела на заснеженные крыши и думала. Гарри, Блейз и Рон пошли за картой в «Зонко», Гермиона осталась разговаривать с мадам Розмертой. Василиса стояла у крыльца, смотрела на заснеженную улицу и ждала. Она подняла голову. Впереди стоял Драко. Один. Крэбб, Гойл и Панси куда-то исчезли. Он смотрел на неё — прямо, открыто, без маски. Василиса не отвела взгляд. — Иди, — сказал Мокий. — Нет, — ответила она и отвернулась. — Невская. Драко вышел из тени — как всегда, неожиданно, бесшумно. В чёрной мантии, расстёгнутой, с серебряной змеёй на груди. Волосы чуть растрёпаны — ветер, наверное. Холодный. Неприступный. — Малфой, — ответила она. — Твоё пальто, — он кивнул на серое пальто, которое она держала на сгибе руки. — Дорогое. — Подарок матери. — Она хорошо зарабатывает? — Она лечит людей, — спокойно ответила Василиса. — А не грабит. Драко усмехнулся — криво, безрадостно. — Ты думаешь, что ты особенная, да? Думаешь, что твоё пальто спасёт тебя, когда придёт.. — Когда придёт кто? — перебила Василиса. — Волан-де-Морт? — Невская, — он шагнул ближе. — Ты не знаешь, что тебя ждёт. Ты понятия не имеешь, какая тьма идёт. — А ты знаешь? Он замер. — Я знаю больше, чем ты думаешь. — И что ты с этим делаешь? — Ничего, — его голос сел. — Пока. Василиса посмотрела на него — прямо, спокойно, без страха. — Ты говоришь страшные слова, Малфой. Но в них нет веры. Ты пугаешь меня, чтобы напугать себя. Не получается? Драко фыркнул. — Ты ничего не понимаешь. — Объясни. — Не могу. — Не хочешь? — Не могу, — повторил он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, похожее на мольбу. Василиса вздохнула. — Тогда не трать моё время, — сказала она. — Если хочешь поговорить — приходи. Если хочешь задираться — найди другую. Она развернулась и пошла к двери паба. — Невская, — окликнул он. Она обернулась. — Ты не боишься меня? — Нет, — ответила Василиса, усмехнувшись. — И тебя это бесит. Она вошла внутрь, оставив его одного на морозе. Дорога обратно показалась короче. Снег перестал, небо очистилось, и звёзды зажглись над холмами — яркие, холодные, далёкие. Василиса шла молча, слушая, как Гарри и Рон спорят о квиддиче, а Гермиона пытается их помирить. — Ты грустная, — заметил Блейз, идя рядом. — Нет, — ответила Василиса. — Задумчивая. — И о чём думаешь? — О том, как быстро летит время. Ещё утро — и вот уже ночь. Ещё осень — и вот уже зима. Ещё мы дети — и вот уже война. Блейз промолчал. Потом взял её за руку — нежно, бережно, как хрупкую вещь. — Ты не одна, — сказал он. — Запомни. Василиса посмотрела на него. — Спасибо, — сказала она. Он улыбнулся и отпустил руку. На следующий день после уроков Василиса шла в библиотеку. В коридоре на третьем этаже её перехватила Панси Паркинсон — не одна, с Дафной и Миллисент. Их лица были напряжёнными, злыми. — Невская, — Панси загородила дорогу. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Василиса остановилась. — О тебе и Драко. — А что — Драко? — Ты на него смотришь, — Панси сощурилась. — Всё время. На уроках, в Большом зале, в Хогсмиде. Ты думаешь, никто не замечает? — Я смотрю на всех, — спокойно ответила Василиса. — Это не преступление. — Драко — мой, — прошипела Панси. — Он будет моим. А ты — чужая. Русская. Тебе здесь не место. Василиса не успела ответить. — Панси, — раздался голос из-за поворота. Драко вышел из тени — неспешно, вальяжно, с руками в карманах. Его лицо было холодным, как лёд. — Драко, — Панси обернулась, заулыбалась. — Я просто.. — Я слышал, что ты просто, — он подошёл ближе, встал между Василисой и Панси. — Оставь Невскую в покое. — Что? — Панси вытаращила глаза. — Она не трогает тебя. Ты не трогай её. — Но она.. она смотрит на тебя! — Многие смотрят, — Драко усмехнулся. — Я красивый. Панси покраснела, открыла рот, закрыла. — Идите, — сказал Драко тихо, но так, что Дафна и Миллисент попятились. Панси развернулась и ушла, сверкая глазами. Василиса осталась стоять, глядя на Драко. — Зачем ты это сделал? — спросила она. — Не знаю, — ответил он, не глядя на неё. — Просто не люблю, когда трогают моё. — Твоё? Он помолчал, повернулся лицом к ней и прошептал на самое ухо: — Не бери в голову, Невская. И ушёл, не оборачиваясь. Василиса смотрела ему в спину, чувствуя, как в груди разливается странное, незнакомое тепло. — Он защитил тебя, — сказал Мокий. — Да, — ответила она. Она пошла в библиотеку, но мысли путались. Драко Малфой. Холодный. Неприступный. Который встал между ней и Панси. И сказал: «Не трогайте моё». Что это было? Она не знала. Но хотела узнать.