Помяни мое имя

Лихорадка спала на пятые сутки. Еще через день Минь-Минь самостоятельно умылся и поел, а сегодня даже помог матери плести циновки. Когда Ши Цинюсань вернулся с работы, остатки болезни все-таки свалили мальчика с ног, но зеленоватый оттенок покинул его лицо, а хрипы стихли. Будучи Повелителем ветра, он вел бестолковую, праздную жизнь, транжиря незаслуженные заслуги, но спас ребенка, когда стал нищим. Еще одно подтверждение, что ему не суждено было стать божеством. День выдался теплый, поэтому Кудряшка Ло почти не подкидывал мусор в печь. Доварив похлебку, он оставил угли тлеть. Окутывающая постылый дворик дымка в кой-то веки прояснилась, и аромат пищи перебил гарь. Ши Цинсюань не присоединился к бродягам, когда они собрались на ужин в углу Постылого дворика. В имении господина его кормили сытным обедом из супа или каши, к которым всегда прилагалось маньтоу. Ши Цинсюань выносил его в кармане, чтобы перекусить перед сном, и отдавал свою миску похлебки кому-то из соседей. Сегодняшняя досталась Милашке Ю. Она казалась бледноватой, с тех пор как сходила за милостыней, и мало разговаривала. Возможно, простыла, сидя на сырой земле. Оставив заработанный цянь на хранение Умнику Чао, Ши Цинсюань сел на лавку, которая вернулась в его распоряжение. С двумя костылями он мог подняться и с пола, но Мамаша Инь запретила даже думать об этом. Сегодня он почти не устал. А-Рин каждый день давала новое поручение. За неделю Ши Цинсиань постриг маленькими ножничками и без того ровные кусты, обрызгал двор от муравьев, заткнул щели между бревнами пучками мха, прополол цветы в клумбе. Он растягивал задание на целый день, так как торопиться было невыгодно: во-первых, он пропустил бы обед, а во-вторых, соседи стали бы задавать больше вопросов. К тому же, Ши Цинсюань надеялся снова увидеть хозяина. Все четыре стойла в конюшне пустовали, но от застеленного опилками пола исходил запах навоза. Значит, господин с моноклем куда-то уехал. Любопытство не распирало бы Ши Цинсюаня так сильно, если бы не прямой запрет спрашивать о хозяине и обращаться к слугам. Раз А-Рин выдвинула такое условие, значит, было что скрывать. За сыхэюанем ухаживало не меньше десяти человек. Многовато для имения такого размера, тем более что слуги редко попадались на глаза за работой. Сухопарая старушка по утрам подметала крыльцо, псарь кормил сторожевых собак, хорошенька южанка поливала растения, а А-Нин периодически пробегала мимо веранды с ароматическими палочками в руках, но это были мелочи. Будь Ши Цинсюань владельцем дома такого размера, он бы ограничился двумя-тремя слугами, и уж тем более не нанял бы бродягу для «черной» работы. Дела, которые ему поручали, не были ни тяжелыми, ни грязными. Он не разбирался в экономике смертных, но недавно Толстый Ту, надрывая спину, месяц таскал камни всего за один лян. Возвращаясь со смены в Постылый дворик, он сваливался без сил на пороге и с трудом попадал ложкой в рот. По сравнению с этим, зарплата Щи Цинсюаня казалась незаслуженной. Словно услышав его мысли, к нему подошел Бородач Хо. Он еще не допил бульон и на ходу орудовал ложкой около рта. Черные усы слиплись и облепили губы. — Отдыхаешь, я смотрю. А зад не болит? — Что? — Ши Цинсюань поерзал на лавке, проверяя, не сел ли на что-то. — Я про работу твою. — Нет, только руки. Мозоль натер, — совсем растерявшись, он показал ладонь со вздувшимся красным пузырьком. — Вообще-то я ем! — крикнула Певичка Шучун. Ши Цинсюань не знал, что у смертных это считается противным, и спрятал руку. Бородач Хо допил остатки бульона через край тарелки. Звуки, которые он издавал, должны быть портить аппетит сильнее любых мозолей. — Мы тут посчитали, — Бородач Хо собрал пальцем кусочки зелени со стенок тарелки и облизал его. — Ты за неделю почти два ляна заработал. А еще костыль новый, жрешь задарма… Такие как ты обычно и горсти риса не стоят. Сколько народу нужно ублажить, что б так зарабатывать? — Не понимаю… — Ши Цинсюань заозирался в поисках поддержки, но соседи отворачивались, а Милашка Ю и вовсе вышла на улицу, бросив тарелку на полу. — Отстань от него, Хо-гэ, — тихо попросил Цзинь-эр, отведя глаза. — Да, закрыл бы ты рот, — вступился Кудряшка Ло. — Лапшу на суп, что ты высосал, Старина Фэн оплатил. — Сдалась мне твоя похлебка, если госпожа Мао нас разгонит. Она запретила пускать жулье под ее крышу. — Она говорила про воров, — слабеющим голосом поправил Цзинь-эр. — Вообще-то, — ухмыльнулся Бородач Хо, — по закону торговать собой можно только в публичном доме. Чем он лучше вора? — Точно! — вмешалась Певичка Шучун. — И не хочу, чтоб Мамаша Инь стирала мое белье с его тряпками, в которые полгорода спускали! — Бесстыжая! — ужаснулся Умник Чао. — Это вы про м-меня? Ши Цинсюань вжался спиной в стену. Горло так сдавило, что слова были едва слышны, но бродяги все равно замолчали. Мамаша Инь, которая рассыпалась в благодарностях всю неделю, теперь не вмешивалась, делая вид, что ее интересует только сосущий грудь младенец. Губы Цзинь-эра дрожали, и Умник Чао положил руку ему на колено, то ли успокаивая, то ли удерживая от драки. Все остальные скривились, будто от неприятного запаха. Ши Цинсюань понял не все, о чем они говорили, но даже ребенок выцепил бы из речи фразу «публичный дом». Когда Зеленый Фонарь обозвал его потаскухой, Ши Цинсюань побил демона веером, но не обиделся. Он знал, что у братца Се Ляня поганый язык, с которого льются одни помои. Ци Жун выбрал оскорбление наугад, но сейчас было иначе. Его новая семья, его друзья, которые делили с ним еду и тепло, радости и болезни, надежды и унижения, так странно вели себя всю неделю, потому что приняли его за шлюху. — Подумай, что скажут наши последователи, если узнают, что Повелительница ветра ничем не лучше уличной девки! — Ду-Ду, не говори так, — он обхватил себя руками, жалея, что не успел сменить облик. — Ты нацепил женское тело, но забыл, что в женщине первей всего ценится добродетель! — брат обвиняюще ткнул в него веером. — Хочешь, чтобы тебя поносили на все небеса, как Линвэнь? — Но ведь ее оболгали, — Ши Цинсюаня поразило, что брат оскорбил ближайшую подругу. — Это не важно, — Ши Уду шумно выдохнул, — если люди поверили слухам, ты никогда их не переубедишь. — У меня есть настоящая работа, — Ши Цинсюань почувствовал, как из глаза выкатилась слеза. — Господин пожалел меня, пустил в свой двор. Я убирал траву, и-и… Всхлипы мешали продолжить. Он попытался вытереть лицо безвольной рукой, а когда она не послушалась, затрясся еще сильнее. Ши Цинсюань зря думал, что худшее в жизни уже произошло с ним в подземелье Черной Воды. Месть Хэ Сюаня была справедливой, в отличие от того, что происходит сейчас. — Если господин дает тебе столько денег, значит, он богат и известен. Назови его имя, и мы поверим, — Бородач Хо посмотрел на него сверху вниз, исполненный самодольства. Господин с моноклем ему не представился и запретил задавать вопросы. Понимая, что теперь ему точно никто не поверит, Ши Цинсюань зарыдал в голос. Слезы застилали глаза. Он ничего не видел, только чувствовал, как кто-то взял его за плечи и вывел на улицу. Судя по стариковскому запаху, это был Умник Чао. Спустив Ши Цинсюаня со ступеней, он оставил его во дворе. Ноги подгибались. Отбросив костыли, Ши Цинсюань упал в траву и продолжал плакать так, как не плакал со дня смерти родителей. Целых полгода он собирал себя по кускам, мысленно повторяя, что даже нищие обретают счастье, но это было ложью. Сохранив жизнь Минь-Миня, он погубил свою. Брат был, как всегда, прав. Бродяги не высовывались из дома. Ши Цинсюань успокоился в одиночестве, вытер лицо подолом рубахи, и только тогда заметил, что у забора стоит Милашка Ю. Его пронзило низменное желание отыграться, сказать ей пару грубых слов за то, что она привела его в Постылый дворик, но девушка опредила: — Я верю тебе, — она подошла ближе, чтобы их нельзя было подслушать. — Я видела, как ты выходил из сыхэюаня на углу. — Тогда почему ничего не сказала? — так как у него больше не было при себе шелковых платков, Ши Цинсюань шмыгнул носом и сглотнул ком слизи. — Потому что так будет лучше, — Милашка Ю подобрала костыли и придержала его подмышкой, помогая встать. — Я поняла это еще в первый день. Богатые люди редко жалеют бродяг, но такое бывает, взять хоть госпожу Мао. Если этот господин так добр, что даже кормит тебя, то не пожалеет и пучка сена в углу конюшни. — Я не могу просить об этом, — Ши Цинсюань подумал, что это еще хуже милостыни. — А придется. За свое счастье нужно бороться, Старина Фэн. Ласково поглаживая его по спине, Милашка вышла с ним на улицу, а затем развернулась обратно к Постылому дворику. На город опускался вечерний сумрак.