Колобок

Жили да были два подростка. Однажды они хорошенько пропеклись и услышали, будто из самой глубины мироздания, раскатистый астральный перезвон, а вслед за ним Зов Вселенной. Зов, требующий испечь ответ: откликнуться своим жаром, чтобы взрастить космическую взаимность и сохранить равновесие мироздания. Они решили внять сему мистическому призыву. Но проделывать Бесконечный Путь Целых Девяти Шагов до бакалейной лавки за ингредиентами показалось им делом не просто чрезмерным, но почти что героическим. Поэтому они по коробам поскребли, по сусекам помели, наскребли две горсти астральной муки и слепили абстрактную идею хлеба. А затем, сцепив ладони, они мягко притянули эту круглую идею хлеба в реальность — и хлеб явился; легко и без лишних усилий, потому что внутри них царил покой. Они разомкнули руки и выпрямились. В физическом мире трёх измерений эта абстрактная идея хлеба воплотилась в идеально круглой розово-золотистой сфере, источавшей соблазнительный аромат и обладавшей определёнными херувимскими качествами, а также рядом других примечательных черт включая, но не ограничиваясь: двумя голубыми глазами, тремя голубо-зелёными глазами, двумя серо-зелёными глазами, шестью многогранными, постоянно меняющими цвет глазами… ууууух ты ж Йобашкин кошкин Увидев дружелюбные улыбки, обращённые к нему, круглая золотая сфера засияла ярче. — Привет! Я Сэм. Мы только что переехали, — сказала круглая золотая сфера, зависшая в воздухе и увенчанная ореолом божественного света. — Я принёс б… — Похоже на заквасочный хлеб. Заквасочный — это хороший хлеб, да? Ар-ти-за-анальный. — Лично я, кажется, припоминаю, что предпочла мягкие молочные булочки быстрой расстойки. — И, стало быть, ты призвала именно мягкие булочки? — Именно. — А. Похоже, вместе у нас получился гибрид. Логично. — Эм. Вообще-то это картофельные булки. С сыром. Ребят, вы в порядке? — спросил круглый золотой сфер, переводя взгляд с одного подростка на другого. Они несколько раз моргнули в (как им самим казалось) идеальный унисон, пытаясь сфокусироваться на только что материализовавшейся абстрактной идее свежего хлеба, чтобы проявить дружелюбие и гостеприимство. Ведь это именно они призвали пшеничную абстрактную идею, и им следовало взять на себя ответственность за сотворение. А то что они, какой-нибудь безответственный Йоба, что ли?! Да хлеба с два. — Да, в полном. — Лучше не бывает. — Спасибо, что поинтересовался. — Но вот более важный вопрос: как ты сам? — Поддерживаю. Мы тут уже давно и успели приспособиться, а ты только что появился. — Так что, когда будешь готов рассказать, пожалуйста, расскажи. — По возможности, подробно. Подростков звали Себастьян и Эбигейл. На самом деле они вовсе не были пропечёнными, а находились под воздействием средней или даже довольно большой дозы одного, скажем так, почтового психоделика. Впервые в жизни. Одно из тех примечательных веществ что зависимости не вызывает, работает строго по принципу «как себя настроишь и где устроишься, так и поедешь», и начинает действовать только после того, как счастливый марколизатель произнесёт волшебное заклинание: «Когда Уже Вштырит-то? Я Нихрена Не Чувствую!» Разумеется, они не скребли ни по каким астральным коробам и не мели по вселенским сусекам. Просто немного посидели в тишине и довольстве на мягком диване в залитой солнцем гостиной, хорошенько проветренной и чистенькой после законченной вчера генеральной уборки. Взрослые уехали до завтра (очки к обстановке), за окном щебетали птицы (бонусные очки к обстановке), а сами они только что блестяще справились и с огромной контрольной по грамматике, и с экзаменом по истории в их захолустной окружной школе, за что им ещё и повысили карманные деньги; на дворе каникулы и никаких срочных дел на горизонте (отличный настрой), удобная одежда, лёгкий и полезный обед два часа назад и крепкий сон прошлой ночью (ещё плюсиков к настрою и обстановочке). И вот, сидя так, они занялись не внешними поисками, а внутренними. В частности, пустились в размышления о поразительном сходстве двух процессов: выпечки хлеба и сотворения сущностей и вселенных. А затем решили проверить теорию на практике и придать форму кусочку хаоса. — Кстати, ты выглядишь… весьма эстетично, — заметил Себастьян, в меру удовлетворённый результатом. — Все эти мягкие пастельные оттенки… Сам я, конечно, не фанат. Но тебе идут. — Ага, классно выглядишь. О! Добро пожаловать! — спохватилась Эбигейл, вспомнив о важности своевременных приветствий. — Да, добро пожаловать. Мир этот, конечно, огромный и жуткий, но зато мы теперь вместе, а вместе не так страшно. Оттолкнувшись кулаками от дивана, она поднялась и протянула руки, чтобы обхватить и дружески похлопать по румяной округлости идеального золотого шара. На деле это были Сэмкины щёчки. — Не волнуйся, мы тебя теперь не бросим. Сам же Сэм — пухловатый мальчишка, у которого руки и ноги рванули в рост задолго до всего остального тела (и да, остальное ого-го как наверстает), с голосом, который на данный момент не мог решить, ломаться или нет, — стоял между дверным проёмом и диваном, как к полу приклеенный. С глазами как шары. Или булки. Он был совершенно ошеломлён и не мог вымолвить ни слова, продолжая держать перед собой поднос, с которым он сюда заявился. Минут за двадцать до этого мама вручила ему этот поднос, доверху нагруженный свежей выпечкой, на скорую руку наколдованной в новой, на удивление приличной (для такой-то глухомани, как эта долина) духовке, которая шла в комплекте с домом (как и сам дом — подозрительно нормальный), и отправила его с дружеским визитом к соседям. Сама она в это время распаковывала оставшиеся картонные коробки, готовила ужин и, возможно, планировала напечь ещё чего-нибудь, только уже для других соседей. Массовое завоевание района через углеводы. По её словам, у тех самых соседей была дочка «примерно твоего возраста, милый… ну, не совсем, но, честно, когда вырастешь, поймёшь, насколько это ничтожная разница». Мама как бы намекала, что не прочь заранее присмотреть потенциальную няню для «твоего возможного будущего брата или сестры», заодно аккуратно её задобрить (лет эдак за десять вперёд? э?) и, может, даже чему-нибудь заранее обучить. В общем, визит носил характер лёгкой разведки. Но в основном, говорила мама, Сэму необходимо «немедленно социализироваться со сверстниками». Он и сам был не против, да, и чем скорее, тем лучше, потому что вся эта история с «внезапно переехали в деревню, пришлось бросить друзей из школы, в которой он даже года не проучился» ощутимо его придавила. Хотелось познакомиться с новыми людьми, потусить… и заодно немного выдохнуть от мамы. За последнее он чувствовал себя виноватым. Но мама стала какой-то слишком… липкой. Слишком рядом. Его это смущало. И, если честно, начало раздражать. Конечно, Сэм понимал: её тоже «выдернуло с корнем». Она сама так и сказала. Что чувствует себя «не в своей тарелке», что её шатает от неопределённости потому что папа теперь наёмником в армии служит, и конечно деньги хорошие, но кто знает что может случиться, и что на неё накатывают «экзистенциальные страхи». Но в последнее время её поведение выходило за все рамки. Например, она его щипала и щекотала, как будто Сэм пятилетний карапуз, и ему это вот сооовсем не заходило. Особенно на людях, где это могли увидеть школьные буллеры. Он-то думал, что с переездом мама прекратит: ну, жизнь вроде как налаживается, хоть что-то идёт в плюс. Ага, щазз. В дни перед переездом она только и делала, что вспоминала, как он был маленьким, «таким сладеньким малышом», «настоящим комочком счастья», а потом в какой-то момент вообще разревелась и стала липнуть к нему раза в три сильнее обычного. Серьёзно, с чего её вдруг так переклинило по теме младенцев?! Хуже всего было то, что прошлой ночью — первой ночью в новой кровати, в новой комнате (у него, между прочим, впервые в жизни была своя, целиком своя комната!) — Сэму приснилось это. Сон. Ну, кошмар. У мамы во сне волосы были прям ультра-рыжие, в разы рыжее, чем на самом деле, а глаза были прищуренные, хитренькие. И он пел для неё песню, а мама такая: «Ой, Сэмушка, лапушка, какая чудесная песенка! А подойди-ка поближе и спой ещё раз!» И Сэм обрадовался, что в принципе может петь, потому что это значит, что голос у него закончил ломаться и стал нормальный. Ну и, конечно, подошёл. А она его хвать! И тут вдруг лицо у неё вытягивается, рот раскрывается… и раскрывается… и раскрывается. И это уже не просто рот, а гигантские челюсти с острыми клыками и резцами, которые всё шире и шире расходятся, будто сейчас вообще с петель слетят, и всё вокруг собой затмевают. И тут Сэм понимает, что он — буханка хлеба. Что он в буквальном смысле КАРАВАЙ. И что мама сейчас его съест. Просто возьмёт и сомкнёт челюсти и схавает его целиком. И он проснулся, вопя этим своим дурацким, пискляво-гнусавым голосом, который вообще не предназначен для пения, да Сэм и не пел никогда, если уж на то пошло. Что. Это. Блин. Было. Упоротый сон. Хотя… у него осталось впечатление, что сон как будто связан с её поведением. Хрен его знает, как. Но связан. В общем, Сэм был слегка прибитый, но при этом с надеждой, и да, ему хотелось «немедленно социализироваться со сверстниками», но и стремновато тоже было. Во-первых, соседи, к которым его отправляла мама, владели и местным универсамом, и часовней. Быть настолько при деньгах в деревне означает примерно вот что: они тут как местная знать, практически царская семья. А Сэмова семья ещё совсем недавно была на уровне «ниже нуля». Одним словом, смерды. Мама говорила, что скоро они ему купят новую одежду, но пока на нём было всё старое, городское, из секондов и коробок «заберите даром», то есть то, что люди просто выбрасывали. Что-то на нём болталось, что-то, наоборот, жало, кроссовки уже почти разваливались, носки были штопаные-перештопаные, а волосы торчали во все стороны, потому что стригла его мама. А стригла она… ну, скажем так, с душой, но не с техникой. Хотя он, конечно, ей об этом никогда не говорил. Чтоб не обидеть. Во-вторых, вот это вот. То, что «сверстники» могут оказаться вообще ни разу не сверстниками, а древними стариканами по сравнению с ним. То есть, старшеклассниками. Он-то надеялся на семиклассников. Ну окей, шестиклассники тоже сойдут, Сэм не привереда. Но вдруг тут и шестиклассников нет, а? Он, если честно, особо не вслушивался в речь мэра, когда тот встречал их по приезде. Сэм тогда был максимально в минусе по настроению и ещё таскал коробки из фургона. Но в какой-то момент уши всё-таки зацепились, и он выхватил, что тут живёт несколько одиннадцатиклассников, и один из них — «выдающийся спортсмен» (что в 99% случаев означает злобного рычащего качка, собранного из кирпичей и тестостерона), другой — «отличник из уважаемой семьи» (то есть в 98% случаев чопорный маменькин сынок и прилизанный зануда, который будет смотреть на него как на пятно на ковре и ни за что не впишется ни в какой движ), и ещё есть «художественно одарённая юная леди» (что, конечно, может означать, что она увидит в Сэме милого малыша, которого она будет рисовать с натуры и опекать и бутербродами делиться… но с таким же успехом она может оказаться криповой творческой отбитой, которая будет осуждать всё, что ему нравится, обзывать его, пялиться как манекен с привидением внутри и ржать над его шмотками по рендому). В городе старшеклассники предпочли бы помереть, чем с ним тусоваться или вообще относиться к нему по-человечески. Хотя, если честно, их дорожки почти и не пересекались. Но суть ясна: сама идея лезть к ним была стрёмной до чертиков. И всё же Сэму было так одиноко, и он так зацепился за мамино вечное «в деревне всё по-другому, милый», что решил рискнуть и сделать, как она сказала. Чтобы не забыть адрес, он несколько раз подряд проговорил его вслух. Сначала Сэм хотел докатить до нужного дома на своём новеньком блестящем скейте (родительском «извини за переезд, вот тебе утешительный приз»). Но кататься он только-только начал и катался, откровенно говоря, как Йобана... душу положит. А уж с подносом тёплых булочек в руках — ноль шансов, что докатится. Так что, едва спустившись с крыльца, Сэм быстро пришёл к выводу: катиться не вариант. Скейтец он оставил в прихожей, ещё раз вслух проговорил адрес — на всякий — и отправился пешком. Сэм, к его собственному удивлению, умудрился следовать указаниям прям как по учебнику: ни одного лишнего поворота, ни шага в сторону, чистый «как сказали, так и иду». Хотя по дороге ему встретились три отвлекающих фактора. Три подозрительно подкопирочных, пластинку-заело фактора. Ну, не совсем, но примерно вот как оно было: Сначала ему попался здоровенный, высоченный мужик. Мохнатый холм с глазами. Лицо круглое, борода густая, коричневая, брови кустами, волосатость на максимум, под круглым пузом пояс с инструментами. Шёл навстречу, в сторону их нового дома. Наверное, местный мастер на все руки. Когда расстояние между ними сократилось до «уже можно орать не в пустоту», мужик загремел голосом, будто завёлся дизельный бык: — А-а, так это ты, значит, тот самый музыкально одарённый пацан! Добро пожаловать! Ну что, песенку споёшь? Не страшный и не злой на вид. Вполне дружелюбный гигант. Просто громкий, как гроза в бочке. Но Сэм уже включился в режим «дойти любой ценой»: когда цель в голове зафиксирована, любые отвлекашки начинают бесить, и остановить Сэма теперь можно было разве что физическим удержанием. А пока не трогают: шпарит. — Извините, — отозвался Сэм на автомате. — Может, потом. Я сейчас немного спешу. С этими словами он проскочил мимо мужика, выставив поднос перед собой, как горизонтальный щит. Надо было попросить у мамы коробку. Или пакет. Или корзинку. Тащить в обеих руках декоративный металлический поднос с горкой картофельно-сырных булочек было и странно, и тупо. Мама эту горку даже плёнкой не накрыла. Так что, помимо прочих отвлекашек, Сэм теперь вынужден был следить ещё и чтоб насекомые которые могли приземлиться на еду, и за всем, обо что можно споткнуться и уронить поднос или булки или оба два, и за цветами тоже — один неудачный вдых пыльцы, и Сэм чихнёт прямо на выпечку, потому что весна в разгаре. Да, он заранее пшикнул в нос и принял антигистамин, но Сэм на всякий случай решил дышать по минимуму. Вторым ему попался ещё один мужик. Тоже высокий, но совсем другой породы: жилистый, сухой, подвижный, нереально загорелый. Глаза тёмные, цепкие, волосы с заметной сединой, и из-за этих волос он весь как будто отливал серебром. Он шёл странной походкой: чуть вразвалочку, с покачиванием, будто привык ходить по палубе, и Сэм на его фоне вдруг остро почувствовал себя недопечённым пончиком на ножках. Оба притормозили, но не остановились. — Ты, случаем, не тот самый будущий музыкант, о котором я слышал? — спросил он после короткого, почти синхронного «здрасьте». Голос у него был скрипуче-хриплый, но не как наждачка, а скорее как шипение волн по песку. — Поёшь, сынок? Не ты ли у нас… — он коротко, дробно хмыкнул, и Сэму почему-то представились воронки в тёмной морской воде, бурлящие далеко от берега, — «музыкально одарённый»? — Может, потом! Извините! — пробормотал весь такой рассеянностью одарённый Сэм и проскочил мимо второго мужика, даже не оборачиваясь. Свернув к площади (цветочные клумбы. цветочные клумбы везде. даже на брусчатке. за што-о-О), он задумался: откуда эти дядьки вообще про него узнали? А! Он же эту странную формулировку уже слышал от мэра. Тот что-то там говорил про «художественно одарённую юную леди», значит, мэр после разговора с мамой просто разнёс новости про них по всей деревне. А мама, ясное дело, выдала мэру, что Сэм — гениальный музыкант и вообще гениальный и в целом одарённый, как она всегда и всем говорит. Хотя Сэм просто… ну, норм. И ему не хотелось, чтобы его считали каким-то там «одарённым». Он просто хотел музыку играть. Он так часто зависал после уроков на музыкальной продлёнке, потому что там всегда собирались такие же лузеры, как он. И все они просто любили музыку. Блин, похоже, деревенские обожают трепаться. Когда Сэм уже почти пересёк площадь, на него вырулил третий дядька. Ну ладно, не вырулил, а чуть с ним не столкнулся. Точнее, едва не впечатался, шарахнувшись в сторону от чего-то, что заметил в кустах рядом со зданием, которое наверное было клиникой. Судя по виду и вывеске которая гласила «Клиника». Сэм в последний момент катнул в сторону с помощью манёвра, который он между прочим выучил на скейте. Этот дёрганый тип, скорее всего, был тем самым, от кого мама получила Сэмовы лекарства от аллергии. Она сказала что тут только один врач, назвала его «местным целителем» и добавила что он «молодой, только что из мединститута», и да, всё сходилось. Ну, плюс белый халат и стетоскоп на шее как бы тоже намекали. — Здрасьте, — сказал Сэм и завис. Его одновременно тянуло пройти мимо Дяди Доктора и остаться, чтобы проверить, всё ли с ним ок. Проверить не получалось, потому что руки заняты. Пройти тоже не получалось, потому что Дядя Доктор перегородил дорогу. И ещё Сэм пытался и не мог понять, нужны ли вообще руки, чтобы проверить человека, который уже и падать закончил, и не упасть успел. В итоге Сэм просто стоял и мелко вибрировал на месте. — С вами всё нормально? — Прошу прощения. Со мной всё в полном порядке, благодарю, — ответил Дядя Доктор. Он тоже дёргался, но по-своему, не как Сэм. Круглые очки, над верхней губой только-только намечались усы в виде нескольких жёстких волосков, крупные передние зубы, вытянутые уши, и длинные, худющие конечности. — Должно быть, я оступился. У меня, увы, имеется слепая зона. Он поправил очки и уставился на содержимое подноса. Его нос дёрнулся пуговкой. — О, свежий хлеб. — Хотите? — спросил Сэм и завибрировал ещё сильнее. Прям молниеотвод. — Нет, благодарю. Я сейчас, знаете ли, пытаюсь слезть с глютена. Вы, должно быть, тот самый музыкально одарё— Молния: БАБАХ по отводу! — МОЖЕТ, ПОТОМ! — выкрикнул Сэм и, обогнув Дядю Доктора, проскочил мимо. Тот, в свою очередь, тоже шарахнулся от Сэма, как пугливый зверёк, и исчез за дверями клиники. А клиника вдруг оказалась стена-к-стене с Ними. Царскими Соседями. Сэм добрался до точки назначения. Он нажал на звонок носом. Услышал, как внутри звякнуло, и остался недоволен. Слишком тихо. Беззубый звонок. Дом такой большой... Целый, блин, дворец. Вдруг не услышат? Вместо того чтобы звонить ещё раз, он постучал. Краем металлического подноса. Несколько раз. Потом постоял и подождал. И повибрировал. Никто не открывал. Сэм уже почти начал морально готовиться к выводу «никого нет дома» и к тому, чтобы попытаться уговорить себя сдаться и уйти (хотя знал, как хреново будет себя чувствовать, если сдастся), когда заметил, что дверь приоткрыта. Мама сказала, в деревне двери часто не запирают, вне зависимости от того, есть ли кто дома. То есть, открытая дверь ещё не значит, что внутри кто-то есть. Но Сэм уже настолько зациклился на том, чтобы довести дело до конца, что не мог не проверить. Просто не мог не. К тому же он мо-ожет быть услышал через открытое окно на первом этаже чьи-то голоса. Поэтому он рискнул нажать ручку локтем. Дверь мягко открылась, и над ней звякнул самый настоящий колокольчик. Сэм шагнул внутрь и оказался в маленьком универсаме. Внутри было сухо и прохладно, стеллажи с обеих сторон нависали над ним, местами утопая в полумраке. Он посмотрел на другую дверь — справа от прилавка, распахнутую настежь и проливающую свет — и крикнул: — Есть кто дома? Я Сэм. Мы только что переехали. Я принёс эээ… выпечку. Хлеб. Ну, то есть... булки. Уже поувереннее он повторил своё «есть кто дома?» в коридоре, потом ещё раз по дороге в гостиную, откуда доносились голоса. И наконец зашёл внутрь и увидел двоих — парня и девушку. Ну да, явно древние, как минимум десятиклассники. Девушка сидела на диване, парень — в кресле справа от неё, между ними серый стеклянный журнальный столик. Оба смотрели на Сэма, но вместо того чтобы на него заорать или выгнать его, к чему он, честно говоря, уже морально готовился, просто кивнули и улыбнулись. Девушка даже помахала и почти беззвучно сказала: «Привет!» Сэм слегонца расслабился и начал представляться в четвёртый раз. Но на середине сдулся: отвлёкся на то, как круто они выглядели. А потом они заговорили между собой и что-то сказали про хлеб. И теперь девушка стояла прямо перед ним и хлопала его по щекам. Вот же… Сэм был ужасно рад, что щёки у него сейчас хотя бы не в прыщах, но они мгновенно разогрелись до температуры поверхности солнца. — Поразительно. Правда. Сэм. Сэмсон! В честь самого солнца. Как символично, — сказала девушка, потом чмокнула его в одну из пылающих щёк и добавила: — Ты не думай, что я пытаюсь с тобой сюсюкать. Ни в коем случае. Просто мне нравится, какой ты тёплый, вот и всё. Хочешь присесть, отдохнуть? Она снова опустилась на диван и продолжила мягко на него улыбаться. Сэм, которого до этого ни одна девчонка ни разу в жизни не целовала ни в щёку, ни вообще куда-либо, уж точно не старшеклассница, да ещё такая дружелюбная и круто выглядящая, да ещё и та, которая с ходу угадала его полное имя (все обычно думали, что он Сэмуэль, а тестостероново-кирпичные качки из его уже-бывшей новой школы звали его Самантой... окей, да, вот по этой хрени он точно скучать не будет), моментально словил стояк. Глаза у него стали шарами и полезли на лоб. Почувствовав себя неловко до космических масштабов, он неуклюже подался вперёд, собираясь поставить поднос на стеклянный столик между диваном и креслом, потом пересесть напротив парня, на край второго кресла слева от девушки, наклониться и сложить свои огромные ладони «шалашиком» между коленями — в общем, как-нибудь прикрыть свой другой «шалаш». Но почему-то, может потому что его трясло как электропровод, он просто плюхнулся на ближайший край дивана рядом с девушкой, водрузил поднос себе на колени и снова завис. Вообще, они выглядели… странновато. В хорошем смысле, но всё равно странновато. То есть да, они были супер-крутые: на девушке — сетчатые колготки, короткая плиссированная юбка, на поясе блестящая пряжка, и ещё одна, миниатюрная, на бархатном чокере на шее, пирсинг, минимум по три дырки в каждом ухе, и волосы сочного, прямо неоново-фиолетового цвета. Парень — весь в чёрном, худой, гладкий, бледный, с идеальной кожей, в то время как у Сэма как раз начало в этом году сыпать лоб и подбородок, и на фоне ему стало вдвойне не по себе. И ещё подводка. Мать честная, столько подводки. Серьёзно, будто вместо карандаша они взяли кусман настоящего угля и такие: ну а почему бы, собственно, и нет. Короче, да, оба они выглядели максимально круто, но самая большая странность заключалась вот в чём: они как будто вообще не осуждали и не собирались осуждать Сэма ни за его неуклюжесть, ни за то, что он выглядел как полный задрот. Хотя все крутые эджи, которых он встречал раньше, обычно были ровно наоборот — холодные и недружелюбные. Более того, если даже если они заметили его стояк, они не только не заржали; они об этом стояке и словом не обмолвились. Может, мама права, и в деревне всё реально по-другому? А может, они уже слышали про его приезд и теперь просто разыгрывают его. Сэм на всякий случай оставался настороже. Чуть-чуть. А то мало ли. Стояк осел. Кровь прилила обратно к щекам. Он пялился на них, пялился и пялился, уже вполсилы ожидая, что они вот-вот заржут, но они просто сидели. Тихо, с этими мягкими полу-улыбками, чуть повернувшись к нему, смотрели на него и слегка щурились, потому что из окна за его спиной лился яркий предзакатный свет. Как будто вежливо ждали, что он скажет дальше. Иногда Сэм трепался без остановки, пока ему прямым текстом не велели заткнуться, но сейчас он был вообще без понятия, что сказать. Ситуация… внезапная. Впрочем, довольно быстро он вспомнил про булочки и решил использовать их как хлебосольное подношение. Или типа лёд растопить. Что-то в этом духе. Главное хоть что-нибудь сказать. — Хотите? — спросил Сэм, чуть подвинув поднос ближе к девушке. — Они свежие. — О. Спасибо большое, — сказала девушка и взяла с подноса небольшую булочку. Ногти у неё были чёрные. И у парня тоже. И Сэм вдруг задумался, не делят ли они на двоих лак, подводку и всё остальное. Представил даже, что у них есть на двоих одна большая чёрная коробка с косметикой, куда они всё складывают и пополняют, типа как общий фонд макияжа. Ему даже захотелось спросить, но он удержался. Сдержался. Не раскрыл свой огромный рот и не спросил. Тем временем девушка разглядывала булочку так, будто перед ней было произведение искусства. Медленно поднесла к носу, закрыла глаза и вдохнула, смакуя запах с тем самым, Сэму недоступным, видом с каким люди без аллергии нюхают цветы (эх, везунчики), и тихонько, довольным голосом выдохнула: — Как мило с твоей стороны было их призвать. Она взяла с подноса ещё одну, качнулась в сторону и, вытянув руку, передала её парню. — Дивная чуткость, — согласился тот, принимая булочку, — но, имей в виду, ты не обязан и ничего нам не должен. Ведь призыв подобного подобным черпает из тебя напрямую. Твою энергию. Твою сущность. ШТА? Сэм, скорее всего, что-то недопонял. Они же древние, умные, крутые, с опытом, а он тут просто «маленький мальчик», как мама говорит. И иногда он чувствовал себя именно так. Маленьким мальчиком. А иногда столетним дедом. В любом случае, Сэм хотел сказать, что он ничего не «призывал» и готовить вообще не умеет, и что никакого «обязан» он не чувствует, и что это вообще его мама всё испекла и отправила его с булочками. Но вместо этого он просто сглотнул ком в горле и промолчал. Тем временем они оба откусили по маленькому кусочку, медленно прожевали, переглянулись… и кивнули друг другу. — Очень вкусно, — сказала девушка, проглотив. — Сразу чувствуется, что без всей этой мерзкой пищевой химии. Она повернулась к Сэму, легонько похлопала его по локтю, улыбнулась и снова изящно откусила. И Сэм заметил, что глаза у неё были… ну, прям совсем чёрные. Сначала Сэм подумал, что, может, они пьяные? Или накурились, как всякие «эджи» и прогульщики за задним корпусом его бывшей школы? Но эти двое выглядели вполне вменяемыми и собранными, не пахли палёными шишками, не тянули слова, не хихикали без повода, и руки у них не дрожали. И они не развалились по мебели, как плавленый пластилин, а сидели прямо и ели так, будто на каком-то светском ужине — настолько аккуратно и красиво ели, что Сэму на секунду показалось, что это они пытаются произвести впечатление на него, а не наоборот. В итоге он решил, что у неё просто такие крутые чёрные линзы, по типу тех что он видел в фильмах. Обычно в фильмах про инопланетян. Или когда у кого-то открываются экстрасенсорные способности, и глаза такие — бац — и полностью чёрные, когда они начинают предсказывать будущее. Кино Сэм любил почти так же сильно, как музыку. В Зузу он при каждом удобном случае пробирался в кинотеатр неподалёку от их многоэтажки. Билеты его семья позволить себе не могла, но папа работал на мусоровозе и знал местных уборщиков, а один из них, Джерри, пускал Сэма через чёрный ход у мусорных контейнеров. В обмен на помощь с уборкой. Сэму было норм. Лишь бы ещё один фильм посмотреть. Он же не пахал за Джерри, пока тот валялся с детективчиком или там наряжался во что-нибудь странное — нет, просто помогал по мелочи. Зато научился убирать как профи и даже показал маме, как мешать дешёвые универсальные чистящие средства из уксуса с тёртым хозяйственным мылом или из кальцинированной соды с водой и таким образом экономить. Пару раз Джерри даже добывал ему бесплатный попкорн, а один раз — с трюфельным маслом. Это была самая охренительно вкусная вещь, которую Сэм вообще когда-либо пробовал в жизни. Так всё и тянулось какое-то время, пока менеджер кинотеатра не пронюхал. Не про то, что Сэм пролезал на сеансы и сидел на ступеньках или на пустых местах у края последнего ряда, а про то, что уборщик использует ребёнка как бесплатную рабочую силу. И решил, что это плохо влияет на его репутацию. В смысле, на репутацию менеджера, не Джерри. В итоге Джерри тут же уволили, а Сэму менеджер сказал: пикнешь хоть слово о том, что тут случилось — изобью в мясо. Сэм ужасно переживал что Джерри уволили. Неделю не мог нормально спать, его просто жрал изнутри этот груз вины. Но потом он случайно встретил Джерри на улице, и тот сказал, что устроился в местный колледж, что Сэм вообще ни при чём и он Сэма не винит нисколько, и что новое место — просто топ. «Ну, если не считать этот чёртов пейнтбол». В общем, кино Сэм обожал (и сейчас скучал по нему просто невыносимо), пересмотрел кучу всего и даже пролистывал в публичных библиотеках журналы про кино и кинопроизводство. Вот только читать у него получалось не так хорошо, как смотреть. — Эм… а вас как зовут? — О. Ты не знаешь? Сэм покачал головой. — Извините. — Пожалуйста, не извиняйся. Не твоя вина. Наш недосмотр. Я — Эбигейл, а это Себастьян. Себастьян кивнул ему, вытаскивая одной рукой салфетку из кармана своих чёрных скинни (на пальце у него было крутой перстень-печатка, на поясе — серебристые цепочки, спереди к боку, и они тихо звякали; у Сэма тоже была цепочка на шлёвке, чтобы ключи не потерять, но из дешёвого сплава). — Если ты не против, я доем это позже. Себастьян аккуратно разложил салфетку на стеклянном столике так, чтобы её край идеально совпал с краем стола, и Сэм вдруг понял, что это вообще-то не салфетка, а самый настоящий белоснежный платок. Ого! Такое он видел только в фильмах про аристократов. Ладно. Пора расслабиться и признать: здесь всё действительно и на сто процентов иначе. И ему это «иначе» очень даже нравилось. Просто к их манерам нужно будет привыкнуть; Сэм тоже всегда старался быть вежливым и дружелюбным, когда получалось, но не настолько. — Эм, я не против. — Великолепно. Себастьян положил булочку точно в центр платка — с такой аккуратностью, будто вставлял хрупкую деталь в разобранные часы. Сэм впечатлился. И запутался ещё сильнее. — Итак. Как складываются твои первые впечатления? С запозданием — засмотревшись на все эти крутые побрякушки и на то, как идеально выверенно уложена булочка на платке, — Сэм сообразил, что Себастьян обращается к нему. — Ну… вроде нормально, — пробормотал Сэм и наконец-то тоже воспользовался столиком, поставив на него поднос. — Но, если честно, я пока не знаю. Чувствуя, что если начнёт говорить, то уже не заткнётся, он прикусил губу. — Но мы-то знаем, — сказала Эбигейл, обеими руками держа наполовину съеденную булочку на полпути к коленям. — И можем дать тебе пару ценных советов. Это наша ответственность. Она смотрела на него так, что Сэму показалось: она говорит совершенно искренне… и будто немного грустно. Или виновато? В любом случае, в её тоне было что-то такое, от чего он наконец поверил ей без всяких «но» и окончательно вымел из головы идею про розыгрыш. Но что вообще тут происходит, он по-прежнему не мог понять. Он как-то видел фильм про интернат для теннисных вундеркиндов, где старшие отвечали за младших, и вся эта тема с наставничеством и шефством была прям Серьёзная Тема. Может, тут так же? Может, в этой странной деревушке это реально целая сис-Тема? — Не-не, это не ваша обязанность, в смысле — спасибо, я правда не против, мне бы очень пригодились советы: про школу, расписание автобусов, чем тут вообще занимаются в свободное время, чего лучше избегать и всё такое, — отозвался Сэм. — Я просто хотел сказать, что вы эээ, не обязаны. У меня тут в основном мои личные затыки… ну, я просто ещё не привык ко всему новому и к тому, что тут многое одновременно и хорошее, и не очень. Или вообще две противоположности в одном. Типа, воздух — свежий, сладкий, это круто, но цветов столько, что моя сенная лихорадка меня по полной... осеняет. Он сам тихо фыркнул от своей же шутки — и тут же мысленно заткнул себе ноздрю кулаком. Похоже, они либо не заметили его дурацкий каламбур и дурацкий же смешок, либо вежливо сделали вид, что не заметили. Просто продолжали слушать и кивать. Эбигейл доела булочку — маленькими, аккуратными кусями. — И ещё в том же духе, — продолжил он, уже чуть смелее, — море тут, конечно, красивое, но при этом отвлекает: шумит всё время, пахнет солёно, и воздух из-за него влажный, к такому я тоже пока не привык. И вот вы про пищевую химию сказали — да, еда здесь вкусная, но как-то по-другому. Типа она и вкусная, и в то же время вкус как будто приглушённый или, наоборот, слишком… натуральный, что ли. Или сильный вкус когда сильного не ждёшь. Смотря что ешь. Как будто там не соль, а призрак соли, не сахар, а призрак сахара, а вот что-нибудь вроде шпината — наоборот, лупит так что ого-го. В общем, тут куча вещей, которые одновременно и то, и прямо противоположное, и это меня дико сбивает с толку. Хотя он нёсся как поезд без тормозов, они слушали, не перебивая, и Сэм вдруг почувствовал, как внутри у него что-то рушится. Не та перегородка у самых «рельс» в голове, которую он иногда изо всех сил держал, чтобы не слететь с этих рельсов и не заболтаться в катастрофу, а какая-то другая перегородка. И совсем было не жаль, что рушилась. Наоборот — без неё стало легче на душе и легче говорить. Он продолжал говорить. И говорил. И говорил. И говорил, с каждой секундой чувствуя себя всё спокойнее. В итоге он вывалил почти всё — каждую мелочь, которая его тут бесила или ставила в тупик: как круто знать, что вокруг водятся дикие звери, и как это одновременно напрягает; как здорово иметь свою комнату и кучу личного пространства, но немного одиноко тоже; как отсутствие грохота машин, сирен и яркого света помогает засыпать, но просыпаться среди ночи в кромешной тьме — жутковато; как он точно знает благодаря папе что сортировать и перерабатывать мусор — правильно, но на практике это дикий геморрой; как у него есть новый скейт, но кататься негде, потому что дороги в основном из гравия… И так далее. И так далее. И ещё дальше по списку. И без списка. Сэм говорил пока во рту не пересохло. В какой-то момент Сэм просто выговорился. Ну то есть реально — всё, поток высох. Не потому что его оборвали или велели заткнуться, или, как обычно, кто-то влез и быстренько сформулировал за него, покороче и «правильнее», а просто потому что он сказал всё, что хотел. Сэм даже и не помнил, когда в последний раз ему давали трепаться сколько влезет и при этом реально слушали. Эти двое ему уже жуть как нравились. Прямо вот до боли хотелось с ними дружить. Он даже почти поверил, что они сами не против с ним дружить, или хотя бы возьмут над ним шефство, несмотря на то, что они оба безумно древние а он ещё совсем маленький. — Противоречивая двойственность всего сущего… Не такова ли сама ткань нашего тщетного бытия? Мы живём, зная, что нам предстоит умереть. Себастьян опустил голову; в голосе — печаль, и длинная чёлка тоже поникла, будто разделяла эту печаль. — И управляемы этой диалектикой, этим непостижимым, непримиримым противоречием знания о грядущей смерти при жизни: все остальные противоречия нашей общечеловеческой реальности. Как простолюдины во власти безжалостного царя. Неважно, проявляется ли противоречие в мелочах повседневности или в мировом масштабе: всё соткано из противоречий, и они, извечно непримиримы, без устали раздирают нас, от утробы до могилы. Он поднял голову и посмотрел на Сэма. — Прости. Мне так жаль. В его (тоже абсолютно чёрных, вау!!!) глазах блеснули слёзы. — Молю, прости. Ого. Он и разговаривал круто. Это он что, поэт? Но почему он такой убитый? Сэм не хотел его расстраивать. — Мне тоже жаль, — сказала Эбигейл как раз в тот момент, когда Сэм уже собирался вставить, что извиняться тут вообще не за что, а плакать тем паче не надо. — Но я… я иногда всё-таки вижу в смерти красоту. Может, и ты сможешь найти утешение в... Смерть — часть жизни. Природы. Меня она не пугает. Сэм заметил, что она тоже почти плачет. И при этом улыбается. — НИТ! — рявкнул Себастьян, ударив кулаком по подлокотнику, и Сэм вздрогнул. — Мы не имели права! Мы не имели права так поступать! — Как — так? — спросил Сэм, но его либо не услышали, либо проигнорировали. Они смотрели друг на друга, не отрываясь и почти не мигая, напряжённые, на грани слёз. — Согласна, — сказала Эбигейл, и лицо у неё осунулось. — С нашей стороны это было невероятно безответственно. — Что именно? — снова спросил Сэм. Она коснулась его локтя и слегка сжала. — Вот это. Тебе, наверное, ужасно здесь. Блин, Сэму совсем не хотелось их спугнуть или как-то обидеть. Особенно после того, как они с ним так по-доброму. И вообще, может, тут, в деревне, так и принято — всё через эмоции? Может, это от местной воды? Или какая-то культурная фишка. Самое странное: Сэма их эмоциональность не напрягала. Да, они вели себя не так, как он привык в городе, и вообще не «как обычно», но их доброта и сочувствие ему заходили. Он как будто попадал с ними в резонанс — со всей этой их глубиной и открытостью чувств. — Да нет, мне нормально. Я правда не ненавижу всё это, про то что я говорил. Просто… непривычно, вот и всё. Мне тут норм. Он сравнил с самим собой — как у него внутри всё постоянно кипит, как перекипач вырывается наружу «приступами опасной и иррациональной физической активности» (мамины слова), и как он в принципе не умеет сидеть спокойно. Ему вдруг ужасно захотелось попросить их научить его просто сидеть спокойно. А потом Сэм вдруг понял, что просидел на этом диване спокойно почти с того момента как сел. — Честно? — Эбигейл большим пальцем подцепила слезу, готовую сорваться и оставить чёрный след на щеке. Раздался мощный трубный звук — Себастьян высморкался в платок. Булочка при этом лежала у него в сложенной ладони. Подводка или тушь слегка потекла, и от этого он выглядел ещё… красивее, в этом своём мрачновато-крутом стиле. — Честно. Я, кажется, даже рад, что теперь буду здесь жить. Эбигейл шмыгнула носом. Уголок её рта снова пополз вверх. — Честно-честно? — Честно-честно. Так что… расскажете, чего тут есть интересного? — предложил Сэм, надеясь, что разговор о чём-нибудь приятном их отвлечёт. Его самого такие отвлекашки обычно спасали когда он падал духом. — Например, места какие-нибудь, которые вам нравятся? — О, мы их все ненавидим, — сказала Эбигейл, отмахнувшись, хотя выражение лица у неё было по-прежнему тёплое, с мягкой улыбкой. — Да. Я ненавижу всё, — подхватил Себастьян, сминая платок в кулаке. — Я тоже. Например, тот маленький зал с автоматами в Салуне. — Притон порока. — Формально туда несовершеннолетним нельзя, но Гас нас пускает, если мы тусуем только в боковой комнате. Или, например, спа с бассейном. — Треклятая зловонная лужа, — дружелюбно закивал Себастьян. Она перечислила Сэму разные местные точки притяжения: хороший пляж с естественными волнорезами, парк, пресный ручей, карьер, участок леса, где ягоды буквально повсюду, и так далее. Себастьян всё это время одобрительно кивал и к каждому месту подкидывал свою фирменную характеристику. В его версии любое место и занятие были «порочными», «презренными», «испорченными», «фальшивыми», «жалкими», «вызывающими мигрень» и «осквернёнными», и он не уставал повторять, как ненавидит всё на свете, особенно завтраки вроде этих булочек. Но ни выражение лица, ни тон со словами не совпадали. Более того, он спокойно и аккуратно доел булочку (стараясь не говорить с набитым ртом) и взял с подноса ещё две. Очередное противоречие. — Ты упомянул комнату и дом? Какой именно дом? — спросил он в какой-то момент, держа по булочке в каждой сложенной лодочкой ладони, руки уложены на бёдрах. Он ещё и щиколотки скрестил. В итоге получился почти тот самый левитирующий гуру из фильма про теннисную школу, который зависал над дозатором полотенец (фильм, который, говорили, бесконечно крутят по кругу). Только вместо мудрых советов — круглые булки. — Тот свеже-отремонтированный дом у ручья, на Уиллоу-лейн. — Сэм вытащил из кармана связку ключей на цепочке и показал. Немного стесняясь, потому что его цепочка была далеко не такой крутой, как у Себастьяна, но в то же время гордясь тем, что у него в принципе есть свои ключи, своя связка, наконец-то, и Сэму хотелось похвастаться, и он забыл, что у них нет контекста и им этот предмет ни о чём не говорит. Рука Эбигейл ловко потянулась к ключам, как будто собиралась выхватить. Но она лишь сжала связку один раз и отпустила. — Хм. Настоящие, — сказала она, глядя на Себастьяна. Себастьян задумчиво промычал, выпрямил шею и уставился прямо на Сэма. — Сам факт, что ты материализовался с готовой предысторией и материальными подтверждениями легенды, весьма примечателен. — Это поможет придать твоему существованию некоторую легитимность, — сказала Эбигейл. — Моему существованию? Где? В Пеликан-таун? — В том числе. Но в основном в материальном измерении. — Ведь мы создали и втянули тебя в наш мир по одномоментному наитию. — Нам просто захотелось тебя создать, и мы это сделали. Сэм переводил взгляд с одного на другого, пока они говорили. Заметил, какие они снова спокойные. Какие довольные. В голове у него уже начала вырисовываться новая версия происходящего. — Да. Если честно, мы не обдумали мелкие детали. — Но, похоже, вместо нас подумала сама Вселенная. С этими словами Себастьян распрямил спину с царственным видом, положил одну булочку себе на голову и оставил там. Эбигейл показала ему большой палец и похвалила: — У тебя отлично получается! — Благодарю, — ответил Себастьян, гордый и невозмутимый, и продолжил сидеть как изваяние, с сосредоточенным выражением лица и картофельно-сырной булочкой на голове. Ага. Вот теперь Сэм наконец понял. Всё встало на свои места. Эти двое — чокнутые. По-настоящему, без шуток шизанутые. Однажды Сэм посмотрел фильм про короля, которого собственная власть свела с ума. Под конец фильма он настолько спараноился, что видел врагов повсюду, даже в местах, которые раньше считал безопасными, и начал объявлять войну направо и налево, не только соседним королевствам, но и рыцарям, лошадям, предметам мебели, ночному горшку, и в результате перепутал своё отражение в ростовом зеркале с врагом королевства, схватил меч и досражался сам с собой до смерти. Они не в этом смысле чокнутыми были. Не в смысле буйными и уж точно не представляли никакой опасности для мебели. Они были как те чокнутые из другого фильма про чокнутых, грустного и красивого фильма, который происходил в санатории у озера, среди белёных зданий, утопающих в садах и цветах, где люди сворачивались калачиками и рыдали, стоило погоде испортиться, бесконечно рисовали на стенах силуэты птиц и разговаривали с невидимыми духами Пустоты, а одна из чокнутых была баронессой, которая всегда приходила к ужину в жемчугах и шёлковых перчатках. Ми-и-инуточку. Санаторий у воды. Прорва цветов. Баронесса!!! Во-первых, а что, если это место, весь этот странный городок-деревушка, целиком населён чокнутыми? Типа заповедник для психов! Море ведь больше по размеру, а значит лучше, чем озеро! Вот почему Пеликан-таун такой чудной. И вот почему тут на каждом шагу эти долбаные цветочные клумбы!!! Что ещё важнее — а вдруг они настоящие аристократы? Вдруг их злые семейства сослали их сюда и спрятали подальше от высшего общества, когда они начали проявлять признаки ненормальности? Идеальное объяснение их манерам и вычурному языку! Так, ДА. Всё сходится. Девяносто девять процентов: они дворяне. А то и вовсе настоящие принц с принцессой из далёких краёв, которых держат здесь, подальше и от родины, и от «нормальной» цивилизации, потому что цивилизация терпеть не может тех, кто не вписывается в нормальность. От этой догадки Сэма аж накрыло. Восторгом. Всё остальное на секунду отошло на задний план. Он почувствовал себя легендарным сыщиком. Он даже сам чуть выпал из реальности, прокручивая свою гениальную теорию в голове, а тем временем Эбигейл ударилась в рассуждения о солнечных феях, которые дескать исполняли печальный танец в убывающем свете (она показала на окно), а Себастьян в ответ буркнул, что хореография у них так себе. — Может, ещё поболтаем? — осторожно спросил Сэм, тронув рукав Эбигейл. Ему было всё равно, что они странные, и не страшно ни капли. Просто стало немного грустно, что он их, похоже, расстроил. Его вопрос встретили с таким энтузиазмом, будто он щёлкнул выключателем. Малейшего толчка хватило, чтобы увести их далеко-далеко от грусти. — Да, конечно! — Сию секунду, любезнейший. Себастьян коротко кивнул, позволил булочке соскользнуть и подхватил её в ладонь. Ловко и элегантно. Эбигейл захлопала, будто он только что фокус показал. Тоже элегантно. Он с достоинством склонил голову — как положено благородным господам — и вернулся в режим булко-гуру. — А вот лично тебе что нравится? — спросила Эбигейл. — Ну, лично мне... Пока он говорил, Сэм вдруг подумал: а что, если он и сам немного… того? И если да — его это тоже не напрягало. Даже как-то сходилось. Он поймал себя на том, что ему здесь нравится. В этом чудном, «чокнутом» городке. Он рассказал им дохрена всего. Почти всё. Про то, что любит. Про жизнь в городе, про три школы, через которые уже успел пройти, про его семью, про папу, мусоровоз и папину новую работу… И чем дольше он говорил, тем меньше думал о том, что может их чем-то задеть, пока вообще не забыл об этом. Рассказал и про кирпично-тестостероновых шкафов, которых бесило, что у него никогда не было карманных денег и нечего отжимать, и которые гоняли его вдвое усерднее просто так, от нечего делать. Про друзей, которые все такие «давай не теряться», а сами потом пропадали. Про то, как они в итоге оказались в этом городке и почему… Про маму, которая в последнее время стала слишком липкой. Пока он говорил, пока в их головах прокладывались свежие нейронные тропинки, закрепляя Сэма, а вместе с ним чувство родства и сочувствия к нему, в какой-то момент они перестали верить, что создали его. Эта идея просто исчезла, без лишней помпы и шума, будто слово, написанное на песке и слизанное водой. И так же тихо в их сознании улеглась другая версия: Сэм — новенький, только что переехал, будет учиться с ними. Причём в той же школе. Формально старшая и средняя — разные, но по факту их разделяла разве что гравийная дорожка. Одна районная школа на всех, на весь набор разномастных, немного потерянных ребят из окрестных деревень, от Сэма и до самого потолка по возрасту. Об этом он узнает позже. Пока же он говорил, а они слушали и даже задавали вполне обыденные вопросы. Без смешков, без подколов. Но стоило ему упомянуть мэра, как они оба фыркнули. — Музыкально одарённый! — повторила Эбигейл, ухмыляясь и закатывая свои… уже не совсем чёрные глаза. Сэм на секунду уловил нереально красивый сапфировый ореол вокруг каждого зрачка. — Точно Льюис. — Льюис у нас глупостью одарённый. — Интеллектом обделённый. И тут Себастьян внезапно перестал хихикать. Лицо у него потухло. — У Маллнера мама умерла. — И чего? — И того, что может мне не стоит вести себя с ним как последняя сволочь. В тот момент Сэм понятия не имел, кто такой этот «Маллнер» и о чём они вообще говорят. Он только надеялся, что всё это выдумка и что ни у кого на самом деле мама не умерла… Но одно он уловил чётко: стоило Себастьяну заговорить про смерть — и он опять погрустнел, и Эбигейл тоже, пусть и не так сильно, как будто она подхватывала его настроение с небольшой задержкой. Это, в свою очередь, означало, что сейчас может начаться «психо-эпизод»: слёзы, свернуться калачиком на полу и всё такое. Чтобы предотвратить такой исход, Сэм повторил свой вопрос — тот самый, с порога, только теперь максимально мягко, насколько позволял его дурацкий противоречивый голос: — Э-эй… вы в порядке? — Похоже, нас конкретненько штырит, — сказала Эбигейл твёрдым голосом, разминая плечи. — Шшшшарообразно шшшштырит. Круглыми катающимися шарами по мозгам. — Нет, я абсолютно в ясном уме, — возразил Себастьян. — Хотя ощущение такое, будто мозг перезагружается. При том что мне, между прочим, обещали частичное, а то и полное растворение эго. — Да это оно и есть, глупышка! — рассмеялась Эбигейл. В её личном восприятии, как Сэм узнает позже, этот смех звучал как прекрасная мелодия. На самом деле она заржала как пьяный пони-балбес. И Сэму это сразу дико зашло. Прям до безумия. Ему так понравилось это противоречие — какая она крутейшая и какой идиотский у неё при этом смех, — что он отвлёкся и не сразу переварил очевидное. — А… э-э… так вы… под кайфом? В смысле, под наркотой? — А то! — Она шмыгнула носом и вытерла его собственной сочно-фиолетовой прядью. — Обдолбались по самое не-могу. — Слегка обдолбались. — А я-то думал, вы умом тронутые. Как шизики в санаториях. — Хренаториях! — Ф ждрафом уме и яшной памяфи. К фозелению. — Да, лично я бы и не против тронуться умом, но пока не судьба. — Я думал, люди на лёгком просто хихикают и тупят, — пробормотал Сэм, всё ещё упрямо отказываясь принимать эту (простую, идеально подходящую и в принципе очевидную) версию. — А не. Ну. По самое не-могу. — Так я могу! Я всё могу! И это тоже могу! — Эбигейл качнулась вперёд, ткнулась носом ему в грудь и хрюкнула, как поросёнок. Сэм уже было подумал, что сейчас у него опять стояк случится. А в итоге стояк случился у него в сердце. Или типа того. Он бы не смог нормально это ощущение объяснить, даже если б попытался. Сердце-стояк, и всё тут. Он расхохотался. И она тоже. И они стали ржать, как два полнейших балбеса, глядя друг на друга, и чем дольше смотрели, тем сильнее их разбирало, и Сэм не мог поверить, что ещё час назад эти двое казались ему супер взрослыми древними стариканами. — Мыфлям мефаити! — возмутился Себастьян. — Повафта, патифе! Он доедал две булочки, которые припрятал. Hу, как «доедал». На деле он держал их у лица, надув губы, водил ими туда-сюда по румяным корочкам и издавал звуки по типу «бвв бффффвв», при этом (если не считать губ) выглядел предельно сосредоточенным и любознательным, как учёные в фильмах. Сэм знал очень-очень мало. Например, он пока не знал, что этот процесс называется «моторная лодка». И что Себастьян в тот момент искренне считал себя хлебным исследователем, осуществляющим прорыв в изучении молекулярной структуры булочек. Сэму предстояло узнать позже. Сэму предстояло научиться прорве разных разностей и узнать несчетно много всего. Про школу, про расписание автобусов, про все возможные способы себя занять, и про то, какие они тут куцые, и как придумывать развлечения самостоятельно. Как кататься на скейте. Каково это: чувствовать то, что чувствовали они когда у них глаза были совсем чёрными. Почему мама вела себя так странно. Он узнает, что в этом странном, чокнутом городке ему на самом деле лучше и легче на душе, несмотря на все противоречия. И что однажды ему не захочется отсюда уезжать. Он узнает, что в этом городе музыка иногда даётся так же легко, как дыхание без пыльцы в воздухе. Что трижды обронённое в тот день «может, потом» действительно случится потом и не окажется пустыми словами. Сэм узнает, где они хранят свою косметику (в основном по отдельности). Узнает, что у них всё-таки, в отличие от косметики, общее, и какую историю они разделяют чуть ли не с рождения; со всеми её вехами, сбоями и победами. Он узнает, что с остальными в городе они вообще не такие как были с ним во время их первой встречи. Ни разу не дружелюбные, редко вежливые, почти никогда не показывают эмоций. Поймёт почему. Потом ещё раз поймёт. И ещё раз. А вот почему они так легко приняли его — так и не поймёт. Хотя теорий будет куча. Может, потому что где-то глубоко внутри у них остался крошечный кусочек той странной уверенности, что они его создали. Может, они подсознательно чувствовали неловкость из-за этой идеи: мол, если мы его «создали», то он нам по типу сын? Или внук? Фу, нет, спасибо. Так что они упрямо держались с ним на равных, несмотря на разницу в возрасте. Но при этом всё равно слегка за ним присматривали. Без перебора, без «шефства». Просто следили, чтобы его никто не задирал, чтобы он не заваливал учёбу и не заливался газировкой до одури. Подбадривали, втягивали в свои дела, всегда были рядом и держали рядом. И держали на плаву. Рядом с ними он чувствовал себя в безопасности. По-настоящему в безопасности. И иногда слегка обдолбанным. Или не слегка. Как бы там ни было, Сэм узнает, что значит иметь друзей. Не как в кино, а лучше, чем в кино. Друзей, на которых всегда можно положиться. С большой, жирной буквы «Д» ДРУЗЕЙ. На которых можно всегда положиться. Которые держат тебя за равного, плевать что там «принято», не судят, и стоят за тебя крепче, чем кто угодно. Порой даже крепче, чем семья. Таких друзей, с которыми и в ад не страшно вписаться. А ещё он узнает, что мэр у нас заблуждениями одарённый, идиотизмом одарённый, и талантом нарываться на розыгрыши одарённый. Короче… может, всё именно так и было. Может, так и выглядел их первый день, их первая встреча, и как они сами тогда выглядели, во что были одеты. И, может, под вечер Себастьян снял трубку, позвонил Алексу Маллнеру, извинился за всё, попросил прощения, и поинтересовался не хочет ли тот свежих булок, и получил прощение и отпущение грехов и вежливое «спасибо, не надо» касаемо булок. А может, и нет. Может, они наглючили себе обстоятельства этой первой встречи. Или это Сэм их наглючил. У него в последнее время память вообще так себе… В общем, да, может, всё было совсем по-другому. Но итог один: они встретились. И стали лучшими друзьями. А Себ перестал вести себя с Маллнером как последняя сволочь.