Пепел и лаванда

Настоящее. Третий год войны. «Ракушка», Корнуолл. Дождь шёл третью неделю. Он лил с утра до ночи, превращая землю вокруг коттеджа в жидкую грязь, которая чавкала под ногами и въедалась в одежду. Защитные чары держались, но с каждым днём всё слабее — Снейп говорил, что через месяц их придётся менять, а зачаровывать заново было некому. Гермиона стояла у окна в лазарете и смотрела, как капли стекают по зачарованному стеклу. В отражении она видела себя — осунувшуюся, с кругами под глазами, которые не скрывало даже лучшее тонизирующее зелье. Волосы, когда-то густые и непослушные, теперь висели тусклыми прядями. Она не мыла их уже пять дней — не было времени. За её спиной на койках лежали раненые. Семеро. Все из последней вылазки за ингредиентами  — кто-то потерял руку, кто-то ослеп, у одного магия отказала полностью, и он лежал с пустыми глазами, глядя в потолок. Гермиона уже сделала всё, что могла. Наложила швы (магией, которая работала с перебоями), влила в каждого по флакону кровевосстанавливающего (последнего, Снейп сказал, что ингредиенты для нового закончились), перевязала раны (обычными бинтами, потому что магические больше не держались). Теперь оставалось только ждать. — Грейнджер. Голос за её спиной был низким, хриплым, с той интонацией, которая заставляла большинство людей в Ордене поджимать губы и уходить. Гермиона не обернулась. — Я здесь, Драко. Что случилось? Он подошёл ближе. Она почувствовала его запах — дым, пот, старая кровь и что-то ещё, металлическое, что появлялось, когда он использовал тёмную магию. Он стоял так близко, что тепло его тела касалось её спины. — Нужно зелье. Для метки. Теперь она обернулась. Он выглядел плохо. Даже хуже, чем обычно. Седина в белых волосах стала заметнее — целые пряди у висков, хотя ему было всего двадцать. Глаза — серые, почти прозрачные — смотрели на неё без выражения, но под ними залегли такие глубокие тени, будто он не спал неделю. На левой руке, там, где когда-то была метка, теперь зиял грубый шрам — выжженная плоть, которая никогда не заживёт до конца. — Опять болит? — спросила Гермиона. — Не твоё дело. — Ты пришёл ко мне. Значит, моё. Он дёрнул уголком рта — не улыбка, скорее гримаса, которую Драко использовал вместо приветствия. Гермиона уже научилась читать его жесты. Эта гримаса означала: «ты права, и я это ненавижу». — На улице сыро, — сказал он, как будто это всё объясняло. Она кивнула. Выжженная метка реагировала на погоду — в дождь и снег боль становилась невыносимой. Драко никогда не жаловался. Вместо этого он приходил к ней за зельем, которое снимало боль, и они оба делали вид, что это просто медицинская процедура. — Садись. Она указала на свободную койку в углу лазарета — подальше от остальных раненых. Драко сел, не глядя на неё. Он всегда отводил взгляд, когда она подходила близко. Гермиона заметила это давно и перестала искать объяснения. Она взяла с полки флакон с мутной голубоватой жидкостью — обезболивающее, которое варила сама, потому что Снейп был слишком занят, чтобы тратить время на «личные нужды». Налила ровно три капли в ложку. — Пей. — Не учи меня, как принимать зелья, — огрызнулся он, но ложку взял. Она смотрела, как он глотает, как его кадык двигается, как пальцы — длинные, сжимаются на краю койки. — Ты сегодня не в духе, — сказала она спокойно. — Даже больше, чем обычно. — Догадливая, как всегда. — Это моя работа — замечать. Он поднял на неё глаза. В них была такая глубокая, такая старая усталость, что у Гермионы на секунду перехватило дыхание. — Твоя работа — лечить, Грейнджер. А не замечать. — Иногда это одно и то же. Он отвернулся. Она знала, что разговор закончен. Но прежде чем уйти, Драко сказал — тихо, почти шёпотом, так, чтобы никто другой не услышал: — У нас будут проблемы. Я слышал разговор Поттера и Уизли. Пожиратели нашли один из коридоров. — Какой? — К северу. Тот, что вёл к запасам зелий. Гермиона закрыла глаза. Запасы зелий были критически важны. Если Пожиратели перекрыли тот коридор, у них оставалось максимум две недели, прежде чем они начнут умирать от самых обычных ран, потому что нечем будет останавливать кровь. — Спасибо, что сказал, — ответила она. — Я сказал не ради тебя. Я не хочу умереть от заражения крови, потому что вы, идиоты, не смогли сохранить нормальный запас антисептика. Он встал и вышел, не оглядываясь. Гермиона осталась стоять посреди лазарета, глядя на дверь, за которой он скрылся. «Я влюблена в него», — подумала она. Потом выбросила эту мысль, как выкидывают пустой флакон, и пошла менять повязки. Пэнси нашла её через час. — Ты выглядишь как смерть, — заявила Пэнси, входя в лазарет с подносом, на котором стояли две кружки с каким-то горячим напитком. — Когда ты в последний раз ела? — Не помню. — Вот и я о том. Пэнси поставила поднос на тумбочку и села на койку напротив. Её чёрные волосы были стянуты в тугой пучок, под глазами тоже залегли тени, но она держалась с той холодной грацией, которая заставляла забывать, что война идёт уже третий год. Они не были подругами в школе. Слишком разные. Слишком много обид. Но война стирает старые границы, и теперь Пэнси была единственной, с кем Гермиона могла говорить о том, что боялась признать даже себе. — Драко заходил, — сказала Пэнси, не спрашивая. — Откуда ты знаешь? — Пахнет от тебя его магией. И ты выглядишь так, будто только что разговаривала с камнем, который умеет говорить колкости. Гермиона усмехнулась — впервые за день. — Он сказал, что Пожиратели нашли северный коридор. Пэнси помрачнела. — Гарри говорил мне. Он злой. Не на кого-то конкретного, а просто. Ты знаешь, как он умеет. — Знаю. Они помолчали. Дождь барабанил по крыше. Где-то внизу, в подвале, Снейп гремел котлами — варил очередное зелье, от которого зависели чьи-то жизни. — Он спросил меня, — тихо сказала Пэнси, — что я чувствую к нему. — Гарри? — Да. — И что ты ответила? Пэнси посмотрела на свои руки — идеальный маникюр, ни одной заусеницы, хотя она проводила в лазарете столько же времени, сколько Гермиона. — Что ничего не чувствую. — Ты солгала. — Конечно, солгала, — Пэнси подняла глаза. В них блестело что-то, похожее на слёзы, но Пэнси Паркинсон не плакала. Никогда. — Но он не должен знать правду. Если он узнает, что я... что он мне не безразличен, он начнёт меня защищать. А я не хочу, чтобы он умирал из-за меня. Гермиона взяла её за руку. — Он и так будет умирать из-за всех нас, Пэнси. Это война. — Тогда пусть умирает, думая, что я его ненавижу. Так ему будет легче. Гермиона не нашлась, что ответить. Потому что она делала то же самое с Драко. Каждый день. Каждую минуту, когда они разговаривали, она отгораживалась от него стеной профессионального спокойствия, чтобы он не увидел, как сильно ей хочется обнять его, уткнуться носом в его плечо и забыть, что за окном — смерть. Пэнси выдернула руку и встала. — Пей чай, Грейнджер. Он остынет. И ушла, оставив Гермиону наедине с двумя кружками и мыслями, от которых хотелось выть. Второй год войны. «Ракушка». Драко лежал на койке в лазарете, и Гермиона впервые видела его таким — не колючим, не злым, а просто сломанным. Он был без сознания уже вторые сутки. Проклятый кинжал, которым его ударили в спину во время вылазки, оставил рану, которая не заживала. Края плоти почернели, из раны сочилась чёрная жижа, пахнущая гнилью. Гермиона перепробовала всё — исцеляющие заклинания, припарки, зелья, даже магловские антибиотики, которые она держала на самый крайний случай. Ничего не помогало. Тогда она решилась на отчаянный шаг. Она разрезала рану заново — чистым скальпелем, без магии, потому что магия только раздражала проклятие. Драко кричал во сне. Она зашивала края обычной иглой — той, которой зашивают одежду, потому что магические швы тоже не держались. На третью ночь у него начался жар. Он метался, говорил что-то на французском, звал маму. Гермиона сидела рядом, меняла компрессы, потихоньку вливала в него воду с ложки, когда он открывал рот, чтобы кричать. Под утро он затих. Она подумала, что он умер. Сердце ухнуло куда-то вниз, и она, сама не зная зачем, начала петь. Магловская колыбельная. Та, которую пела ей мама, когда она болела. «Hush, little baby, don't say a word...» Её голос дрожал. Она не умела петь, никогда не умела. Но в тишине лазарета, при свете единственной свечи, это не имело значения. На четвёртый день рана начала затягиваться. Драко открыл глаза. Увидел её — с красными глазами, с грязными волосами, в халате, испачканном кровью и зельями. И прохрипел: — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — Дежурю. — Иди к чёрту. — Я уже там, Малфой. И ты тоже. Так что давай, поправляйся, чтобы мы могли вместе оттуда выбраться. Он попытался отвернуться, но сил не было. Она взяла его за руку — просто так, не думая. — Ты можешь ненавидеть всех, Драко. Но я тебя уже вылечила. Ты мне ничего не должен, кроме того, чтобы не умирать по-дурацки. Он смотрел на неё долго. Так долго, что ей стало не по себе. — Ты дура, — сказал он наконец. — Знаю. — Самая большая дура, которую я встречал. — Я в курсе. — Я ненавижу тебя. — Я знаю. Он закрыл глаза. Но руку не убрал. Гермиона проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. — Вставай. Срочно. Голос Драко. Реальный, не из сна. Она села. В комнате было темно — свеча догорела. Драко стоял над ней, и даже в полутьме она видела, что его лицо напряжено. — Что случилось? — Нападение на бывший штаб МакГонагалл. Пожиратели прорвали защиту. Дамблдор вызывает всех. Он уже повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — Грейнджер. — Что? — Будь осторожна. Я не хочу лечиться у Паркинсон. Она варит зелья хуже, чем ты. И вышел. Гермиона сидела в темноте, слыша, как внизу поднимается тревога — топот ног, крики, хлопки порталов (последние, которые ещё работали). Её сердце колотилось где-то в горле. Она встала, надела боевую мантию — ту, которую сшила сама, со множеством карманов для зелий и бинтов — и вышла в ночь. Дождь всё ещё шёл.