Осколки зари

Твайлайт Спаркл, если говорить откровенно, всегда боялась боли, причём не как абстрактного явления, а как вполне конкретного, физического опыта, и хотя со временем этот страх был вытеснен более тяжёлым и вязким состоянием внутреннего равнодушия, чем-то вроде усталого нигилизма, который позволял ей смотреть на происходящее без лишних эмоций, сейчас, когда сознание возвращалось к ней после долгого провала в темноту, не осталось ни следа от этой защиты, потому что боль заполнила всё пространство сразу, не оставляя места ни мыслям, ни страху как таковому, ни даже попытке осмыслить происходящее, превращая её существование в сплошной, непрерывный поток ощущения, от которого невозможно было отгородиться. Она не открыла глаза сразу, потому что даже это требовало усилия, но тело уже давало о себе знать, обмотанное бинтами настолько плотно, что она ощущала не собственную форму, а только давление и глухую, распирающую пульсацию магических ожогов под ним, и когда она всё же попыталась вдохнуть глубже, это движение отозвалось новым витком боли, который заставил её непроизвольно издать слабый, сдавленный звук, больше похожий на нечленораздельное мычание, чем на попытку речи. — Очнулась? — голос рядом прозвучал спокойно, почти равнодушно, без малейшей спешки или тревоги, как будто происходящее было частью привычной рутины. Твайлайт попыталась повернуть голову в сторону источника звука, но движение оказалось слишком резким для её состояния, и волна боли прошла через шею и плечи так резко, что она остановилась, едва начав, вновь издав тихий звук, в котором теперь уже отчётливо слышалась просьба. — Мм… — вырвалось у неё, и это было всё, на что она была способна. Медсестра, стоявшая рядом, посмотрела на неё оценивающе, не с холодной жестокостью, но и без особого участия, скорее с тем профессиональным отстранением, которое позволяет работать с подобными состояниями, не вовлекаясь в них эмоционально, после чего, немного помедлив, кивнула сама себе и произнесла: — Сейчас. Когда ты утратила рог, твоя магия вышла из под контроля, и буквально выжгла тело изнутри. Движения её оставались размеренными, точными, без суеты, она достала флакон, подготовила дозу, проверила иглу, и всё это время Твайлайт лежала, не в силах ни ускорить процесс, ни отвернуться, ни даже сжаться, потому что любое напряжение усиливало боль, делая её почти невыносимой. Когда игла вошла, ощущение было почти неразличимым на фоне всего остального, но через несколько мгновений по телу разлился холод, и вместе с ним боль не исчезла, но отступила, как будто её отодвинули на шаг назад, оставив возможность хотя бы различать окружение. Она медленно открыла глаза, и мир перед ней был размытым, но уже не полностью поглощённым ощущениями, и именно тогда она увидела его. Стар Трекер сидел рядом, наклонившись вперёд, его поза была напряжённой, как будто он не позволял себе расслабиться ни на секунду, и когда он заметил, что её взгляд сфокусировался, его лицо изменилось, сначала в нём появилась надежда, затем облегчение, а затем то, что он уже не смог скрыть. — Ты жива, — сказал он, и голос его дрогнул, несмотря на попытку удержать его ровным. Он провёл копытом по лицу, но это не помогло, и в следующий момент он уже не пытался сдерживаться, наклоняясь ниже и закрывая глаза, пока слёзы, которые он, очевидно, держал всё это время, наконец прорвались наружу. — Ты жива… — повторил он тише, почти шёпотом. Твайлайт смотрела на него долго, не моргая, не потому что не могла, а потому что это требовало слишком много усилий, и в этом состоянии, где мысли приходили медленно и обрывками, одна из них всё же сформировалась с неожиданной чёткостью, и эта мысль не касалась ни боли, ни разрушенного дома, ни произошедшего с ней, она касалась его, того, как он сидел рядом, как плакал, не скрывая этого, и как его присутствие, несмотря на всё, было единственным устойчивым элементом в происходящем. Он вытер лицо, не слишком аккуратно, размазывая остатки слёз, и попытался взять себя в копыта, хотя дыхание его всё ещё было неровным. — Мы… мы оба живы, благодаря тебе, — сказал он, стараясь говорить чётче, — слышишь? Она медленно моргнула, и это было единственным ответом, на который он мог рассчитывать. — Государство… — продолжил он, немного сбившись, — всё компенсировало, ну… почти всё. Он нервно усмехнулся, но тут же снова стал серьёзнее. — Этот монстр… он шёл не за нами, — добавил он, — за Сансет Шиммер, она жила там до нас, и, как они сказали, он искал именно её. Он перевёл взгляд на Твайлайт, и в его глазах снова появилась та самая смесь страха и восхищения. — А ты его остановила, — сказал он тише, — ты снова герой. Он замолчал на секунду, затем продолжил, уже более тихо, почти осторожно: — Я сообщил твоей семье. Он отвёл взгляд. — Возможно, ты возненавидишь меня за это, но я… не смог иначе, они должны были знать. Твайлайт Спаркл смутно помнила, что именно подумала в тот момент, когда слова о семье наконец дошли до её сознания, и всё же в этом расплывчатом, расфокусированном состоянии она неожиданно ясно осознала, что никогда по-настоящему не ненавидела своих родителей, не презирала их и не отвергала с холодной решимостью, как это иногда казалось со стороны, потому что в основе её отдаления лежало не что-то столь простое и прямолинейное, а гораздо более неприятное и трудно оформляемое чувство — страх, смешанный с липкой, тянущейся неловкостью за собственную несостоятельность, за то, что она не смогла соответствовать ни их ожиданиям, ни своим собственным, и именно это ощущение, а не злоба, заставляло её держать дистанцию, избегать встреч и разговоров, словно любое напоминание о них было одновременно напоминанием о том, кем она не стала. Стар Трекер тем временем, немного придя в себя после первого всплеска эмоций, продолжал говорить. — Они… — начал он, на мгновение запнувшись, но затем продолжил, — они были в шоке, когда узнали, что у них есть внук. Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было радости, только усталость и лёгкая, почти виноватая ирония. — Я, честно говоря, ожидал худшего, — добавил он, опуская взгляд, — но всё прошло… лучше, чем могло. Они сказали, что я слишком молод для тебя… и что выглядит так, будто ты совратила подростка. На этот раз он усмехнулся чуть заметнее, но это всё равно было больше похоже на попытку смягчить собственные слова. — Хотя, — добавил он, покачав головой, — они и на половину не знают, какая ты на самом деле. Он бросил на неё быстрый взгляд, как будто опасался реакции, но, не увидев ничего, кроме того же тяжёлого, мутного взгляда из-под бинтов, снова отвёл глаза и поспешил перейти к следующей теме,. — Та фокусница… Трикси, — сказал он, — она… ну, она урвала часть славы. Он немного помедлил, подбирая слова. — Прислала извинения, кстати, — добавил он, — и, похоже, после всего этого её жизнь пошла в гору. Он пожал плечами, едва заметно. — Вообще, они все… держат за тебя копыта. Врачи… сказали, что ты сможешь колдовать. Несмотря на… — он запнулся, затем всё же закончил, — несмотря на рог. Он вдохнул глубже, будто собираясь с силами. — Но… — продолжил он, — это будет больно. Слово прозвучало почти шёпотом. — Очень. Он на секунду закрыл глаза. — Я… даже не представляю, каково это слышать, — добавил он, уже почти беззвучно, — зная, как много для тебя значила магия. Твайлайт слушала, если это вообще можно было таковым назвать. Звуки доходили до неё, слова складывались в смысл, но этот смысл не сразу находил отклик, как будто между пониманием и реакцией существовала задержка, и всё же, когда он произнёс это, что-то внутри неё дрогнуло, не резко, не ярко, а тихо, почти незаметно, но достаточно, чтобы её взгляд изменился. Это не было отчаянием. Не было злостью. Это было простое, почти детское осознание, такое, какое приходит внезапно и без защиты, когда что-то важное оказывается разрушенным или недостижимым, и это осознание не требует сложных формулировок, оно просто есть, как факт, который нельзя обойти. Из-под бинтов её взгляд стал беспокойным, печальным у удивительно прямым. И в этом взгляде не было ни претензии к нему, ни попытки обвинить, ни даже просьбы утешить, там было только это новое знание, которое она ещё не успела ни принять, ни отвергнуть. Стар Трекер выдержал его всего несколько секунд. Затем резко отвёл глаза. — Прости, — сказал он тихо, почти автоматически, как будто сам не до конца понимал, за что именно извиняется. Он поднялся слишком быстро для своего состояния, едва не задев стоящий рядом столик, и, не дожидаясь ответа, которого, впрочем, и не могло быть, сделал несколько шагов к выходу. У двери он на мгновение замер, словно хотел что-то добавить, но так и не решился, и, коротко выдохнув, вышел из палаты, оставляя за собой лишь тихий звук закрывающейся двери и ту же тяжёлую, приглушённую тишину.

***

Дни в палате тянулись тяжело и вязко, сливаясь друг с другом в одно бесконечное, плохо различимое состояние, в котором время теряло привычные очертания, а различие между утром и вечером определялось не столько светом за окном, сколько сменой звуков и голосов, которые время от времени нарушали ту глухую, почти давящую тишину, в которой Твайлайт лежала, не имея ни сил, ни желания отслеживать происходящее за пределами собственного тела. Рейнбоу Дэш появилась первой, ворвавшись в палату почти с привычной для себя энергией, но уже в первые секунды было видно, что эта энергия была скорее попыткой удержать привычный образ, чем настоящим отражением её состояния, потому что, едва её взгляд остановился на перебинтованной фигуре Твайлайт, лежащей неподвижно на кровати среди трубок и приборов, её лицо на мгновение дрогнуло, и только усилием воли она заставила себя широко ухмыльнуться, как будто ничего необычного не происходило. — Эй, Твайлайт, — сказала она, чуть громче, чем было нужно, словно боялась, что иначе её голос не будет звучать достаточно уверенно, — ты, конечно, устроила тут шоу, ничего не скажешь. Она прошлась по палате, не находя себе места, и, наконец, положила на тумбочку рядом с кроватью стопку каких-то ярких, пёстрых журналов, которые явно не имели никакого отношения ни к магии, ни к чему-либо, что могло бы заинтересовать Твайлайт в её обычном состоянии. — Я подумала… ну, знаешь, вдруг тебе будет скучно, — добавила она, отводя взгляд, — тут всякое… ну… лёгкое чтение. Ты же... любишь читать, да? Она на секунду замолчала, снова посмотрев на неё, и на этот раз уже не смогла полностью скрыть то, что действительно чувствовала, потому что взгляд её задержался слишком долго, словно она пыталась понять, насколько сильно всё изменилось и можно ли вообще считать это той же самой Твайлайт, которую она знала. — Ты… — начала она, но тут же оборвала себя и резко тряхнула головой, возвращая прежний тон, — ты вообще знаешь, что сделала? Она фыркнула, но в этом звуке не было привычной бравады. — Ты спасла весь город, — сказала она уже тише, — ни один дом не сгорел, ни один пони не пострадал. Она сделала паузу, затем добавила, почти упрямо: — Это было круто. И, не дожидаясь ответа, которого всё равно не могло быть, она отвернулась, пробормотав что-то вроде «ладно, я ещё зайду», и поспешно вышла, как будто оставаться там дольше становилось для неё невыносимо. Рарити пришла позже, и её появление было куда более сдержанным, аккуратным, она вошла тихо, почти бесшумно, и, приблизившись к кровати, она на мгновение остановилась, оценивая состояние Твайлайт с той внимательностью, которая обычно была направлена на ткань или форму, но теперь обратилась к чему-то куда более хрупкому. — О, дорогая… — произнесла она мягко, и в этом голосе не было ни капли притворства. Это… просто ужасно, — добавила она, чуть тише, — тебе совершенно не везёт в жизни. Фраза прозвучала почти буднично, но в ней было столько искреннего сочувствия, что она не воспринималась как жалоба, а скорее как констатация факта, который Рарити не могла ни изменить, ни игнорировать. — Но я что-нибудь придумаю, — сказала она уже увереннее, выпрямляясь, — я найду лучшие лекарства, самых опытных врачей, любые средства, которые только существуют, и если есть хотя бы малейший шанс облегчить твоё состояние, я его найду. Она кивнула сама себе, словно закрепляя это решение, и, бросив на Твайлайт ещё один долгий взгляд, добавила: — Ты не останешься с этим одна. После чего аккуратно поправила край одеяла и вышла, оставив после себя лёгкий запах духов. Эпплджек пришла с корзиной, полной яблок, и её появление было самым простым и прямым из всех, она не пыталась ни скрыть эмоции, ни облечь их в сложные формулировки, она просто поставила корзину на стол и, немного помедлив, сказала: — Ну что ж, Твайлайт… ты, конечно, выдала. Она сняла шляпу и провела копытом по гриве, как делала всегда, когда не знала, с чего начать. — Я поговорила с пони в городе, — продолжила она, — и все как один говорят, что если бы не ты, всё было бы куда хуже. Она кивнула в сторону окна. — Ни один дом не сгорел дотла, ни один пони не пострадал серьёзно. Она усмехнулась, но мягко. — Это называется самопожертвование, если ты вдруг забыла. Она подошла ближе, опёрлась копытами о край кровати и добавила уже тише: — И, честно говоря, я не знаю никого, кто смог бы сделать то же самое. Она не стала говорить больше, просто постояла немного рядом, затем коротко кивнула и вышла, оставив после себя ту самую простую, надёжную уверенность, которая была свойственна ей всегда. Но самым тяжёлым оказался визит, которого Твайлайт не ждала, и который, возможно, был неизбежен. Шайнинг Армор вошёл без лишнего шума, но его присутствие сразу изменило атмосферу в комнате, потому что он не пытался ни смягчить ситуацию, ни обойти острые углы, он просто подошёл ближе и остановился у кровати, глядя на неё так, словно видел не только текущее состояние, но и всё, что к нему привело. — Что ты наделала… Он сжал зубы, на секунду отводя взгляд, затем снова посмотрел на неё. — Селестия же предупреждала тебя, — продолжил он, — ты не герой. Зачем ты снова полезла на рожон? Ответа, разумеется, не последовало, и он это понимал, поэтому лишь тяжело вздохнул, опуская плечи. — Конечно… — пробормотал он, — вряд ли это сейчас тебя утешит. Он провёл копытом по лицу, словно стирая с него эмоции, и добавил уже более ровно: — К твоей старой медали добавится ещё одна. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то болезненно противоречивое. — За истинное самопожертвование. Он замолчал, затем, немного помедлив, продолжил, уже осторожнее, словно ступая по тонкому льду: — Я пытался найти выход. Он сглотнул. — Но… похоже, его нет. Магия Найтмер Мун… — начал он, — она… кажется помогла тебе. Твой разум почти не пострадал из-за магического перегруза, — сказал он, — и это… парадоксально, но похоже, что именно она и защитила тебя. Он сделал короткую паузу, затем тихо добавил: — Но тело… похоже, это навсегда. Он стоял ещё несколько секунд, затем, словно не выдержав собственной беспомощности, протянул копыто и осторожно взял её за ногу, удерживая её так, и в этот момент вся его сдержанность дала трещину, потому что в его взгляде, в напряжении его плеч, в том, как он сжал челюсть, было видно, что он едва удерживается от того, чтобы не сорваться. Твайлайт тихо сопела под бинтами, и где-то в этих звуках, едва различимых, проскальзывали слабые, сдержанные всхлипы, которые она, возможно, сама до конца не осознавала, но которые были единственным, на что её тело ещё было способно в ответ на всё происходящее. Последними в палату вошли её родители, и само их появление было иным по своей природе, не таким стремительным и неловким, как у Рейнбоу, не таким выверенным, как у Рарити, и не таким прямолинейным, как у Эпплджек, потому что в их движениях чувствовалась тяжесть, накопленная не за последние дни, а за годы, и когда Найт Лайт переступил порог, он на мгновение остановился, будто ему требовалось время, чтобы принять увиденное, чтобы соотнести лежащее перед ним тело с тем образом дочери, который он хранил у себя в памяти, и только после этого, медленно выдохнув, он сделал шаг вперёд, опуская взгляд и произнося тихо, но отчётливо: — Похоже… от тебя осталась лишь тень самой себя. — Мы могли бы многое сказать… правда, могли бы, — начала Вельвет, и слова её звучали неровно, как будто она боялась, что если остановится хоть на секунду, то уже не сможет продолжить. Но она не остановилась, потому что вместо слов, вместо попытки выстроить аккуратную, логичную речь, она резко, почти неуклюже обняла Твайлайт, обхватывая её неподвижное, перебинтованное тело так, будто пыталась вернуть его к жизни одним лишь усилием. — Нам жаль… — сказала она дрогнувшим голосом, — жаль за всё. Найт Лайт, немного поколебавшись, всё же подошёл ближе и тоже коснулся дочери, опустив голову, добавил: — Мы… возможно, сами сломали тебе жизнь. — Мы даже не догадывались, — продолжила Вельвет, почти торопясь, — насколько тебе было тяжело, насколько ты страдала из-за нас. Она сильнее прижала её к себе, хотя это почти ничего не меняло, потому что Твайлайт оставалась неподвижной, лишь тихо дышащей под бинтами. — А когда поняли… — она запнулась, — стало уже поздно. Найт Лайт закрыл глаза на мгновение, затем медленно выдохнул. — Нам больно, правда больно за всё, что мы сделали. И, возможно… — добавил он, — мы уже никогда не сможем это исправить. — Если бы всё сложилось хоть немного иначе… — пробормотала мать, — если бы мы были внимательнее, мягче, если бы не давили на тебя, не требовали… Она не договорила, потому что мысль была слишком очевидной и слишком болезненной. — Мы были в шоке, — продолжила она уже почти автоматически, — когда узнали, что у нас есть внук. Найт Лайт чуть кивнул, и на его лице впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на слабую, усталую улыбку. — И он довольно… странный. Вельвет тут же подхватила, уже чуть оживлённо, словно это воспоминание давало ей опору: — Мы не сразу поняли, что он такое, — сказала она, — но… мы пытались. Она слабо улыбнулась, сквозь слёзы. — Мы нянчились с твоим сыном, как могли. Найт Лайт добавил, уже чуть ровнее: — Он… хороший жеребёнок. Затем он помедлил и продолжил, с заметной неловкостью: — И твой… жеребец. Вельвет вздохнула, и в этом вздохе было смешано слишком многое. — Он… — она на секунду закрыла глаза, подбирая слова, — довольно писклявый. Найт Лайт тихо хмыкнул. — Эмоциональный, — добавил он. — И временами раздражающий, — закончила Вельвет, но тут же, словно боясь, что это прозвучало слишком резко, поспешно добавила: — но он любит тебя. Искренне любит. Найт Лайт кивнул. — Это очевидно. Он на секунду замолчал, затем добавил: — Мы думали, что твои отношения с подростком… — он неопределённо махнул копытом, — статьи, слухи… жёлтая пресса. Вельвет тихо усмехнулась сквозь слёзы. — Но, похоже, ты правда выбрала его. Она опустила голову. — И мы… — начала она, но голос снова дрогнул, — мы не можем судить тебя за это. Найт Лайт положил копыто ей на плечо, поддерживая. — Мы не имеем на это права, — сказал он тихо. Вельвет кивнула, прижимаясь ближе к Твайлайт. — Мы лишь надеемся… — прошептала она, — что когда-нибудь ты сможешь нас простить.

***

Твайлайт Спаркл смутно помнила всё то время, которое провела в больнице после случившегося, и это воспоминание не складывалось в цельную линию событий, а скорее напоминало вязкий, бесконечно растянутый отрезок существования, в котором дни не имели ни чётких границ, ни смысла, сливаясь друг с другом в однообразную, тяжёлую последовательность состояний, где единственным ориентиром служили приходящие и уходящие лица, звуки шагов в коридоре и редкие моменты, когда сознание прояснялось настолько, чтобы зацепиться за происходящее и удержать его хоть ненадолго. Один из таких моментов отпечатался в памяти особенно отчётливо, не потому что был ярким или радостным, а потому что в своей простоте оказался болезненно показательным, и в тот день, когда в палату привели её сына, она впервые за долгое время попыталась сфокусировать взгляд, и этот маленький пегас, уже заметно подросший, неуклюже переступал с ноги на ногу, озираясь по сторонам с той настороженной любознательностью, которая свойственна детям, ещё не до конца понимающим окружающий мир. Стар Трекер стоял рядом, держа его осторожно, почти бережно, как будто сам до конца не верил, что всё это происходит на самом деле, и, наклонившись чуть ближе, он мягко, но настойчиво произнёс: — Это твоя мама. Он сказал это с той тихой, почти упрямой уверенностью, которая была ему свойственна, когда он цеплялся за что-то важное для себя, и пегас, моргнув, перевёл взгляд на Твайлайт, некоторое время просто рассматривая её, не проявляя ни страха, ни особого интереса, словно перед ним был один из множества незнакомых объектов, не имеющий для него особого значения. — Ма… — неуверенно повторил он, будто пробуя слово на вкус, не связывая его ни с образом, ни с ощущением, просто воспроизводя звук. Стар Трекер слабо улыбнулся, как будто этого было достаточно, как будто сам факт того, что слово было произнесено, уже имел значение, и Твайлайт, наблюдая за этим через мутную, заторможенную призму собственного состояния, неожиданно ясно осознала, что между этим ребёнком и тем образом, который она когда-то называла своим сыном, лежит заметная пропасть. После этого визита всё снова вернулось к привычной, монотонной последовательности дней, и постепенно даже тот краткий всплеск внимания, который сопровождал её «подвиг», начал угасать, потому что жизнь за пределами палаты не останавливалась, у каждого оставались свои заботы, свои проблемы, свои цели, и очень скоро Твайлайт превратилась не в героиню, не в символ, а в почти незаметное присутствие на краю чужого мира, в одну из тех фигур, о которых вспоминают изредка. Посещения становились реже. Речь — всё более формальной. И в какой-то момент всё свелось к тому, что раз в неделю в палату заходили лишь родственники, говоря все те же самые тезисы, и выполняя скорее свою обязанность перед ней, и даже это со временем перестало восприниматься как что-то значимое, становясь частью той же самой рутины. Её состояние медленно менялось, и однажды она обнаружила, что может говорить, не просто издавать бессвязные звуки, не вырываться криком из-под боли, а формировать слова, пусть и с усилием, пусть и через напряжение, и этот первый момент, который мог бы стать чем-то важным, оказался иным, потому что вместо благодарности или облегчения из неё вырвался поток грубых, злых, резких ругательств, когда она попыталась использовать телекинез, привычно, автоматически, как делала это всю жизнь. Попытка была короткой. Результат — мгновенным. Боль ударила так резко, так всепоглощающе, что она не успела даже закончить фразу, и слова, начавшиеся как ругательства, перешли в сдавленный, беспомощный крик, который быстро оборвался, оставив после себя лишь тяжёлое, прерывистое дыхание и дрожь, проходящую по телу. Седативные, которые до этого притупляли ощущения, постепенно теряли свою силу, и вместе с этим приходило не облегчение, а наоборот, более ясное, более болезненное осознание происходящего, потому что теперь она могла не только чувствовать, но и понимать, что именно с ней произошло, и это понимание не было внезапным откровением, оно нарастало медленно, день за днём, складываясь из мелких деталей, из невозможности выполнить простейшее заклинание, из реакции врачей, и в какой-то момент это осознание оформилось в простую, беспощадную мысль. Она калека, единорог, который не может пользоваться магией. Мысль была настолько прямой, настолько лишённой оправданий или оговорок, что от неё невозможно было отстраниться, и вместе с ней пришло понимание того, что всё, чем она жила до этого, всё, что составляло основу её личности, её целей, её смысла, оказалось отрезанным, уничтоженным, выброшенным за пределы возможного, и это не было временным состоянием, это не было испытанием, которое можно преодолеть, это было новым состоянием реальности. Её будущее в науке и магии, которой она грезила, оказалось закрытым. Её книги, её записи, её черновики. Всё сгорело вместе с домом. И в этой цепочке потерь не было ничего, что можно было бы компенсировать или заменить, потому что речь шла не о вещах, а о том, что формировало её как личность. В какой-то момент она поймала себя на простой, почти абсурдной мысли, что готова была бы отдать одну из своих четырёх ног, лишиться способности ходить, бежать, стоять, но сохранить рог. К тому моменту, когда Стар Трекер пришёл, чтобы забрать её из больницы, оформление выписки уже было завершено, и сама процедура не заняла много времени, потому что, по сути, удерживать её там больше не имело смысла, всё, что можно было сделать, было сделано, и оставалось только отпустить её в ту жизнь, которая ждала за пределами этих стен. Он стоял рядом, напряжённый, собранный, как будто готовился к чему-то гораздо более сложному, чем просто дорога домой, и когда все формальности были улажены, он осторожно помог ей подняться, поддерживая так, чтобы не причинить лишней боли, и в этот момент, когда реальность происходящего окончательно сложилась в её сознании, когда стало ясно, что это не временный этап, не промежуточное состояние, а точка, из которой придётся жить дальше, её первая осознанная реакция оказалась не той, которую можно было бы ожидать. Она рассмеялась. Сначала тихо, почти незаметно. Затем громче, сбивчиво, неровно. Смех был резким, неестественным, лишённым радости,и чем дольше он продолжался, тем яснее становилось, что в нём нет ни капли веселья, только истерическое, отчаянное несоответствие между происходящим и тем, как это должно было бы восприниматься. — Это… — попыталась она сказать сквозь смех, но слова не складывались, — это… просто... Стар Трекер за то время, что она провела в больнице, изменился куда сильнее, чем можно было бы ожидать от нескольких месяцев, и всё же, когда он увидел, что Твайлайт не просто реагирует, а действительно может говорить, пусть и с усилием, пусть и через боль, это новое, приобретённое равновесие дало трещину, потому что он мгновенно оживился, шагнул ближе, и, не скрывая облегчения, обнял её, стараясь не задеть бинты. — Ты говоришь, — произнёс он, и в его голосе было столько искренней радости, что она звучала почти непривычно на фоне всего остального, — Твайлайт, ты… ты говоришь. Она всё ещё смеялась, но смех уже не был тем резким, почти истерическим всплеском, каким он был секунды назад, он стал рваным, прерывающимся, смешанным с дыханием, которое сбивалось, с попытками что-то сказать, и в какой-то момент, сквозь этот смех, начали прорываться слова. — Я… — она попыталась вдохнуть глубже, но голос всё равно дрожал, — я… это всё… Она снова рассмеялась, но уже глухо, почти беззвучно, и в следующую секунду к этому смеху добавились слёзы. — Всё, что… — начала она, с усилием выговаривая каждое слово, — всё, что формировало меня… Всё, чем я жила… уничтожено. Она чуть повернула голову в его сторону, насколько позволяли бинты и слабость, и в её голосе, несмотря на усталость, появилась почти болезненная ясность. — Твайлайт Спаркл… — произнесла она, и на секунду остановилась, словно примеряя это имя к самой себе, — её просто… стерли. Стар Трекер напрягся, и его руки чуть сильнее сжались вокруг неё, не причиняя боли, но удерживая, как будто он пытался не дать этим словам окончательно закрепиться. — Не говори так, — сказал он резко, но без злости, — никогда так не говори. Пока есть те, кто любят тебя, ничего не потеряно. Твайлайт тихо выдохнула, и этот выдох больше напоминал короткое, усталое мычание, чем полноценный звук, и в этом звуке было столько скепсиса, столько усталого неприятия, что слова, которые последовали за ним, прозвучали почти глухо. — Правда? — спросила она, и это было не столько вопросом, сколько проверкой, — ты… рог мне новый отрастишь? Она чуть дернула уголком губ, но это не было улыбкой. — Или… вернёшь все те ночи, — продолжила она, — когда я сидела над текстами, пытаясь написать хоть что-то стоящее? Всё, что я сделала за последний год… всё, чего добилась… Она замолчала на секунду, затем добавила, почти сухо: — Смыто. Жизнь, преподала мне урок. Я поступила так, как считала правильным, — сказала она, — и одновременно… поддалась тщеславию. Я хотела быть героем, — добавила она, — хотела доказать, что могу. Она коротко выдохнула. — И вот итог. Когда пришло время покидать больничную палату, сам процесс оказался удивительно будничным, почти лишённым торжественности или даже заметной паузы, словно происходящее не требовало отдельного осмысления, Стар Трекер, аккуратно помог Твайлайт подняться, придерживая её так, чтобы не вызвать лишнего напряжения в ослабленном теле, после чего с тем же вниманием усадил её в инвалидную коляску, проверяя ремни, подставки для ног и положение спины, будто любая мелочь могла повлиять на её состояние. Он выпрямился не сразу, задержавшись на секунду рядом, словно собираясь с мыслями: — Кого ты хочешь навестить? Из друзей… или семьи. — Никого. Она чуть сжала губы, будто сама не до конца была уверена, стоит ли продолжать, но всё же добавила: — Рарити я не хочу занимать своей… — она на секунду запнулась, но всё же закончила, — жалкой особой. Слова прозвучали без явной злости, скорее как констатация, к которой она уже успела привыкнуть. — И с остальными я… — продолжила она, — не то чтобы сблизилась. Она замолчала на мгновение, затем, почти не меняя интонации, добавила: — Семья… Слово повисло в воздухе, но не получило продолжения сразу, потому что мысль, стоящая за ним, была слишком очевидной. — У них есть чем заняться, — сказала она наконец, — кроме как тратить силы и время на свою калеку-родственницу. Она чуть опустила взгляд. — Которая не дала им ничего, кроме проблем. Стар Трекер нахмурился. — Я с этим не согласен, — сказал он, и в его голосе прозвучала тихая, но упрямая уверенность. Он сделал паузу, затем добавил уже мягче: — Но… если ты так хочешь, я сделаю, как ты скажешь. Он не стал развивать тему дальше, и вместо этого аккуратно развернул коляску к выходу, проверяя, удобно ли ей, не давит ли что-то, не соскальзывает ли ремень. Когда они вышли в коридор, Твайлайт на мгновение прикрыла глаза, словно от света или от общего ощущения пространства, которое после долгого времени в одной комнате казалось слишком широким, слишком открытым, и, чуть приподняв голову, спросила: — Почему… коляска? Стар Трекер, не останавливая движения, ответил спокойно, почти деловито: — Тебе нужно экономить силы. Он слегка наклонился вперёд, чтобы она лучше слышала его. — Ты несколько месяцев провела в койке, — продолжил он, — даже не считая травм от магического перегруза, мышцы ослабли, координация… тоже. Он сделал короткую паузу, затем добавил: — Тебе предстоит реабилитация. Слово прозвучало нейтрально, без излишнего акцента, но не скрывало своей сути. — Врач сказал, что её можно проходить дома, — добавил он, — постепенно. При слове «дом» Твайлайт заметно поморщилась, и это движение было почти незаметным, но достаточно выразительным, чтобы не оставить сомнений в её отношении к этому понятию. — Наш дом… — произнесла она тихо, — уничтожен. — Да, — сказал он, — но… Он на секунду замялся, подбирая слова, затем продолжил: — После случившегося… появился один странный объект. Кристальный замок, — уточнил он, — на окраине города. Его почти сразу внесли в собственность государства, и опечатали. В любом случае, — добавил он, возвращаясь к более практическому тону, — мы можем найти новый дом. Какой ты захочешь. Когда они вышли наружу, неподалёку, у края дорожки, играли жеребята, и среди них она сразу заметила его, потому что взгляд сам зацепился, не требуя усилия, и тот, в свою очередь, тоже заметил их, но не сразу решился подойти, остановившись, переминаясь с ноги на ногу, словно не был до конца уверен, правильно ли он понял, кого именно видит перед собой. Он сделал несколько неуверенных шагов, затем остановился снова, глядя то на Стар Трекера, то на Твайлайт, и в этом взгляде не было ни страха, ни радости, только растерянность, та самая простая, детская растерянность, которая возникает, когда реальность не совпадает с ожиданиями, и наконец, собравшись с духом, он тихо, почти вопросительно произнёс: — Ма… мама? Слово прозвучало неуверенно, с характерной для ребёнка, только начавшего говорить, интонацией, в которой больше было попытки угадать правильный ответ, чем осознанного обращения, и Твайлайт, услышав его, на секунду замерла. Она медленно выдохнула, затем, чуть наклонив голову, насколько позволяла её поза, ответила: — Привет, рада тебя видеть… наверное. Последнее слово она добавила уже почти про себя, но не настолько тихо, чтобы оно полностью исчезло, и жеребёнок, не придав этому никакого значения, подошёл ближе, затем, не спрашивая разрешения, ловко взобрался на спину Стар Трекера, цепляясь за него с естественной уверенностью. Он потянулся вперёд, вытягивая шею, и внимательно посмотрел на то, что осталось от её рога, изучая его с неподдельным интересом, без страха или отвращения, как изучают любой новый, непонятный объект. Стар Трекер чуть усмехнулся, удерживая равновесие, и, не оборачиваясь, сказал: — Он, может, и не умеет летать, но лазает отлично. Он поправил положение жеребёнка, чтобы тот не соскользнул. — Очень проворный, — добавил он, и в его голосе прозвучала едва заметная гордость. — Похоже, — тихо подметила Твайлайт, — единственный здоровый среди нас — это ты. По крайней мере, физически. Стар Трекер не ответил, но и не стал спорить, лишь тяжело вздохнув, принимая очевидно тот фатализм, который от неё шёл. Они шли дальше, постепенно покидая территорию больницы, и город вокруг них жил своей обычной жизнью, в которой уже не было ни тревоги, ни напряжения, связанного с недавними событиями, потому что всё это осталось в прошлом для большинства, растворившись в повседневности, и только когда они приблизились к тому месту, где раньше стоял их дом, пространство вокруг стало другим, более пустым, более тихим, как будто сама атмосфера здесь ещё не успела вернуться к норме. Стар Трекер остановился не сразу, но замедлил шаг, давая ей время увидеть это самой, и Твайлайт, подняв взгляд, увидела остатки того, что когда-то было их домом, обугленные стены, почерневшие балки, неровные, осыпающиеся края. Она медленно выдохнула. — Ничего… — произнесла она, почти шёпотом, — не осталось. Это не было вопросом, не было попыткой уточнить, это было признанием очевидного, и после этих слов она ещё некоторое время молчала, как будто давая себе возможность окончательно зафиксировать это состояние, после чего неожиданно для самой себя добавила: — Я хочу уехать отсюда, подальше. — Куда именно? — Я… не знаю, — призналась она после короткой паузы, — какая-нибудь деревня. Она слегка сдвинула плечи, устраиваясь в коляске удобнее, и продолжила, уже чуть яснее: — Небольшая, тихая… уютная, если получится. Она на секунду прикрыла глаза, словно представляя это место не как реальную точку на карте, а как противоположность всему, что её окружало сейчас. — Подальше от Кантерлота, — добавила она, — и подальше от этого городка. Слово «этого» прозвучало с лёгким оттенком неприязни. — Здесь у меня были сплошные проблемы. Да и теперь… мои родители знают, где я живу. Стар Трекер чуть нахмурился, искренне удивлённый тем, как это прозвучало, и, не скрывая этого, спросил: — Разве ты не хочешь… поговорить с ними? Он не добавил «после всего», не стал давить на тему, но сам вопрос уже содержал в себе ожидание, что ответ может быть иным, и Твайлайт, услышав его, медленно покачала головой, даже не открывая глаз. — Нет, — сказала она коротко, и это было не резкое отрицание, а скорее окончательное, лишённое колебаний решение. — Может быть… когда-нибудь. Когда я достаточно повзрослею, и смогу поговорить с ними нормально, не проваливаясь под землю от стыда. Но сейчас… — она сделала паузу, — я не хочу. Я всё ещё хочу быть подальше, от них, от всех… и от себя прежней. Твайлайт чуть сжала зубы, резко поднимая копыто к виску, где внезапно вспыхнул знакомый, уже почти привычный спазм. Она поморщилась, массируя его медленными, выверенными движениями, словно пыталась не столько снять боль, сколько удержать её в границах, не дать ей разрастись. — Я никогда… — выдохнула она сквозь сжатые зубы, — не привыкну к этому дерьму. Стар Трекер резко дёрнулся, почти инстинктивно, и тут же поднял копыто, прикрывая уши жеребёнку, который всё ещё сидел у него на спине и с интересом наблюдал за происходящим, не до конца понимая ни смысла слов, ни напряжения в голосах. — Не ругайся при нём, — сказал он тихо, но с неожиданной твёрдостью, и в этом замечании не было упрёка, только простая, почти автоматическая реакция. Твайлайт, однако, уже не обратила на это внимания, потому что её мысли ушли в сторону, зацепившись за что-то другое, и, медленно опуская копыто от виска, она провела им по подбородку, задумчиво, почти машинально, словно перебирая в голове варианты, которые до этого даже не рассматривала всерьёз. — Скажи… — начала она, не глядя на него, — ты всё ещё мечтаешь о своём доме? О небольшой грядке, и беззаботной жизни? В её голосе появилась едва заметная интонация, не насмешка и не интерес, а что-то между ними, словно она примеряла эту мысль на себя, не будучи уверенной, подходит ли она ей. — Может… — продолжила она, уже с лёгкой, усталой иронией, в которой проскальзывал оттенок фатализма, — нам просто поехать туда, откуда ты родом? Она наконец посмотрела на него. — Познакомиться с твоими родителями, — добавила она, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то, что можно было бы принять за попытку пошутить, если бы за этим не стояло такое же серьёзное, пусть и странное предложение. Реакция Стар Трекера последовала мгновенно, почти слишком резко для его обычной сдержанности, он едва заметно напрягся, плечи его поднялись, а взгляд на секунду метнулся в сторону, словно он пытался найти быстрый выход из этой темы. — Нет, — сказал он почти сразу, затем, понимая, что это прозвучало слишком резко, поспешно смягчил тон, — в смысле… я не думаю, что это хорошая идея. Он чуть покачал головой, выдыхая. — Правда. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, натянутой. — Там… — начал он, но не договорил, словно не хотел вдаваться в подробности, затем лишь добавил: — Я уверен, мы найдём место получше. Он посмотрел на неё, уже спокойнее, возвращая себе прежнюю уверенность. — Небольшое, тихое, как ты хочешь, — сказал он, — и… комфортное. Он сделал короткую паузу, затем добавил мягче: — Без этого.