Ад

«И звёзды светят мне красиво, И симпатичен ад»

[«Опиум для никого» Агата Кристи]

***

Мэй сидел у окна уже который час, уже который день. Его пальцы машинально теребили край потрёпанного рукава. Привычка, выработанная годами одиночества. За окном раскинулся серый‑пресерый сад — такой же безжизненный, как и всё в Замке Серых садов. Серые камни, серые тени на стенах, серый свет, пробивающийся сквозь тучи. И сердце принца… Оно тоже казалось серым. Бумажным, как сказала его мать. Он помнил тот разговор до мельчайших деталей: как дрожали губы королевы Вьен, когда она произносила роковые слова, как её пальцы сжимали подлокотники трона, выдавая внутреннее напряжение, которое она так старалась скрыть. — У тебя бумажное сердце, Мэй, — произнесла она так спокойно, будто констатировала факт, а не разбивала сына на части. В тот момент он почувствовал, как что‑то внутри него надломилось. Не больно, а как‑то… пусто. Королева верила, что его отстранённость, любовь к книгам и привычка жить среди слов, а не среди людей — это защита. Именно поэтому она выбрала его хозяином замка: «Ты слишком глух, чтобы услышать голос замка». Глух, нечувствителен, безопасен, вот кем он стал для неё. Не сыном, достойным внимания, а просто тем, кто не поддастся влиянию монстра. Уже третий месяц Мэй жил здесь, в месте, о котором ходили страшные слухи. Люди шептали, что замок поглощает тех, кто остаётся в нём на ночь полнолуния. Что в коридорах слышны голоса пропавших. Что где‑то в глубине обитает монстр, чьё присутствие ощущается в каждом камне. Мэй не верил в эти сказки. Или старался не верить.

***

Иногда, когда тишина становилась совсем невыносимой, Мэй вспоминал Лира — юного слугу, его ровесника. Они познакомились, когда обоим было по восемнадцать. Лир был единственным, кто видел в нём не принца, не будущего хозяина замка, а просто человека. Голубые глаза юноши всегда светились теплом, а робкая улыбка заставляла что‑то трепетать внутри — что‑то, что он тогда ещё не умел называть. Их отношения были тайными из‑за неравенства. Днём они едва обменивались взглядами, но по вечерам, когда дворец затихал, встречались в укромных уголках сада или в дальних галереях. Лир рассказывал ему о простых вещах — о запахе свежескошенной травы, о вкусе лесных ягод, о том, как красиво падают снежинки в лунном свете. Мэй слушал и пытался понять, почему эти простые слова вызывали в нём странное волнение. Они находили укромные места: за тяжёлыми гобеленами в длинных коридорах, в заброшенной оранжерее с разбитыми стёклами, где сквозь трещины пробивались дикие розы, или в маленькой беседке посреди сада, увитой плющом. Лир учил его чувствовать. Прикасался кончиками пальцев к его ладони и шептал: — Почувствуй, Мэй. Тепло, жизнь… Он старался. Правда старался. Закрывал глаза, сосредотачивался, но ощущение всегда ускользало, оставляя после себя лишь смутное разочарование. Лир не сдавался и однажды поцеловал его, сначала робко, едва касаясь губами, потом смелее, настойчивее. Его губы были тёплыми и мягкими, а дыхание прерывистым. Мэй отвечал на поцелуи, обнимая его за плечи, притягивая ближе. Он чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно, — и пытался уловить тот же ритм в себе. Но внутри оставалось то же ощущение отстранённости, будто он наблюдает за всем со стороны. Однажды они провели целую ночь вместе в старой охотничьей комнате на верхнем этаже, там, где хранились пыльные трофеи и охотничьи принадлежности. Лир расстелил на полу один плащ, другим они укрылись, и Мэй впервые в жизни почувствовал, что может быть не просто принцем, не «бумажным сердцем», а просто человеком — рядом с Лиром. Принц помнил, как дрожали его пальцы, когда он расстегивал пуговицы на чужой рубашке, как шептал его имя, как прижимался к нему всем телом, ища тепла. Помнил запах его волос — лёгкий, травяной, с нотками лаванды, — и то, как Лир провел рукой по его щеке, глядя прямо в глаза: — Ты здесь, Мэй. Ты со мной. Будь здесь. Но даже тогда он чувствовал эту пропасть. Он мог обнимать Лира, целовать его, чувствовать тепло его тела — но внутри оставалось то же ощущение дистанции. Лир замечал это и иногда грустно улыбался: — Ты такой… далёкий, Мэй. Будто где‑то в другом мире. Мэй хотел ответить, сказать, что старается быть ближе, что он — единственное, что заставляет его чувствовать хоть что‑то настоящее, но слова застревали в горле. А потом наступил тот день. Они целовались в библиотеке — Мэй прижал Лира к стеллажу с книгами, его пальцы запутались в его волосах, а он наконец почувствовал что‑то похожее на огонь внутри, что‑то живое и настоящее. И в этот момент дверь распахнулась. Королева Вьен застыла на пороге. Лир отпрянул, побледнел, а Мэй… Мэй просто стоял, не зная, что сказать. Мать не кричала. Она никогда не кричала, но её спокойный голос звучал ещё страшнее: — Уведи его. И чтобы я больше не видела этого юношу здесь. С тех пор Мэй Лира больше никогда не видел. Он искал его глазами среди слуг, спрашивал о нём, но все делали вид, что не понимают, о ком речь… Теперь, глядя в окно, Мэй иногда ловил себя на мысли, что ищет в серых тонах сада проблеск голубого — цвета его глаз. Он помнил всё: его смех, шёпот в темноте, тепло его ладони в своей руке, ощущение его дыхания на своей шее. И понимал, что именно тогда, с Лиром, он был ближе всего к тому, чтобы почувствовать себя живым. Но не успел. Не смог. Иногда по ночам, когда сон не шёл, Мэй перебирал в памяти мельчайшие детали тех недолгих месяцев счастья. Он вспоминал, как Лир научил его различать оттенки серого в предрассветном небе — от пепельного до жемчужного. Как он смеялся, когда Мэй впервые попробовал землянику прямо с куста — кисло‑сладкую, с капельками росы на ягодах. — Чувствуешь? — шептал он, вытирая сок с его подбородка. — Это жизнь, Мэй. Настоящая. Он отчётливо помнил тот вечер в оранжерее, когда плющ цеплялся за их одежду, а закатное солнце окрашивало её волосы в медный цвет. Лир стоял перед ним, опустив глаза, и теребил край рубахи — так он всегда делал, когда волновался. — Я знаю, это неправильно, — прошептал он. — Но я не могу больше притворяться, что мне всё равно. Тогда он впервые сам потянулся к нему, и Мэй почувствовал, как что‑то в груди дрогнуло и потеплело. Он обнял его, вдыхая запах лаванды и влажной земли, и на мгновение — всего на мгновение — ему показалось, что его сердце оживает. Но эти мгновения всегда были недолгими. Мэй помнил, как однажды Лир, лежа у него на груди, вдруг поднял голову и серьёзно спросил: — Скажи мне правду. Когда ты обнимаешь меня… ты чувствуешь то же, что и я? Он хотел ответить «да», но слова застряли в горле. Вместо этого он просто прижал его к себе крепче, пряча лицо в его волосах. Лир вздохнул и притворился, что ничего не произошло, но он почувствовал, как его плечи чуть вздрогнули. А потом был тот роковой день в библиотеке. Мэй до сих пор помнил ощущение его губ — тёплых, чуть солоноватых от слёз, которые он пытался скрыть. Помнил, как его пальцы вцепились в его камзол, будто он боялся, что он исчезнет. И помнил ледяной голос матери. После этого всё изменилось. Лир исчез, а Мэй остался один на один со своим бумажным сердцем. Иногда, проходя мимо оранжереи, он замедлял шаг, ожидая увидеть там знакомый силуэт. Но там было пусто — только плющ разрастался всё сильнее, оплетая разбитые стёкла. Эти призрачные воспоминания одновременно ранили и давали силы. Они напоминали ему, что где‑то внутри всё ещё теплится искра настоящего чувства. И если он хочет когда‑нибудь снова испытать это — не через страницы книг, не через смутные воспоминания, а по‑настоящему, — он должен встретиться лицом к лицу с монстром. Должен рискнуть всем, чтобы доказать себе и миру, что его сердце не бумажное. Что оно может гореть, может болеть, может любить.

***

О, Мэй знал, что говорят о замке. Что здесь пропадают люди. Что в его глубинах живёт нечто, чьё имя он даже не мог точно назвать. Но самое мучительное было в другом: принц жаждал встречи с монстром. Не из любопытства, не из глупости. Нет. Он хотел услышать его голос, почувствовать присутствие, столкнуться с чем‑то настоящим, живым, опасным. Он устал от книг, от слов на страницах, которые никогда не станут реальностью. Мэй изучил все легенды о замке, все записи о пропавших, все теории о природе монстра вдоль и поперёк. Его библиотека была заполнена стопками исписанных листов, схемами замка, выкладками и заметками на полях. Но это всё равно были лишь буквы, чернила на бумаге. А он хотел почувствовать. Хотел испытать страх, восторг, боль — что угодно, лишь бы доказать себе, что жив. Что его сердце бьётся не только когда он читает о чьих‑то переживаниях, но и когда сам их испытывает. По коридорам замка Мэй бродил, прислушиваясь, всматриваясь в тени. Каждый шорох заставлял его сердце замирать: вдруг это он? Вдруг сейчас принц увидит что‑то, что перевернёт всё? Но замок молчал. Он дразнил его намёками, бросал крохи тайн, но не давал ничего настоящего.

***

Тем временем Мир, монстр Замка Серых садов, играл на своей проклятой лютне. Его музыка, полная тоски и невысказанной любви, витала по коридорам, но Мэй оставался глух к ней. Мир знал о принце — он видел, как тот бродит по замку, ищет чего‑то, жаждет встречи. Монстр играл для него, надеясь, что хоть кто‑то откликнется на его зов, почувствует его боль. Мир когда-то был мальчиком‑калекой, впустившим демона в своё сердце и ставшим шутом, а затем и монстром из‑за него. В каждой его мелодии скрывалась невысказанная любовь и тоска по утраченному счастью. Он помнил теплоту детских лет, доброту принцессы Стелли, которая однажды назвала его другом. Теперь его музыка была криком о помощи, который никто не слышал. Пальцы Мира скользили по струнам, вызывая звуки, которые эхом отдавались в каменных стенах. Он играл, закрыв глаза, представляя, что где‑то там, в лабиринте коридоров, кто‑то слушает его, понимает его боль, разделяет его одиночество. Мэй порой ощущал чьё‑то присутствие, слышал отголоски мелодии, но тут же списывал это на игру воображения. Он рисовал своего «монстра», наделяя его чертами, которых у Мира никогда не было. В его рисунках монстр был величествен и страшен, но лишён той боли и тоски, что терзали настоящего Мира. Эти рисунки особенно остро передавали его неспособность принять реальность, столкнуться со своими страхами и чувствами. И всё же Мэй не сдавался. Каждый день он оставлял раскрытые книги на столе и шёл бродить по замку. Он искал знак, намёк, след. Верил, что однажды замок сжалится над ним. Что монстр — Мир, Шут, кто бы он ни был — выйдет из тени и посмотрит ему в глаза. И тогда, может быть, принц наконец поймёт: он не бумажный. Его сердце может быть живым. Он ждал этого момента, как ждут рассвета после самой тёмной ночи. Пусть это будет опасно. Пусть это изменит его навсегда. Пусть он потеряет всё то немногое, что у него есть. Но он хотел пробудиться. Хотел почувствовать, как кровь стучит в висках, как страх сжимает горло, как надежда расправляет крылья. Хотел стать настоящим. Потому что если он не встретит монстра… если так и останется здесь, среди книг и тишины… он исчезнет. Растворится в этих серых стенах, станет ещё одной тенью в Замке Серых садов. И никто даже не заметит, что когда‑то здесь был человек по имени Мэй — человек, который мечтал почувствовать себя живым. А Мир продолжал играть свою печальную мелодию, зная, что тот, кого он так хочет быть услышанным, остаётся за гранью его мира — разделённый бездной бумажного сердца. В этой истории не было места счастью — только тихая боль двух одиночек, разделённых стеной из книг и музыки. Их связь — это связь теней, эхо несбывшихся надежд и утраченных возможностей. И всё же в этой обречённости была своя красота: два сердца, бьющиеся в унисон в своём одиночестве, два мира, которые никогда не сойдутся, но будут вечно напоминать друг другу о существовании чего‑то большего, чем книги и музыка, чем страх и боль. Замок Серых садов стал символом их вечного заточения — и в то же время единственным местом, где их судьбы переплелись, как нити в узор проклятой лютни.

***

В эту ночь луна была полной. Её серебристый свет проникал сквозь витражные окна, рисуя на полу причудливые узоры. Мэй не мог уснуть. Что‑то манило его выйти в коридоры, пройтись по этим древним залам, где, по легендам, исчезали люди. И он, не в силах бороться с искушением, накинул плащ и вышел. Коридоры замка были тёмными и холодными. Факелы едва теплились, отбрасывая дрожащие тени. Мэй шёл, освещая путь фонарём, и вдруг замер. Из глубины замка доносилась музыка. Нежная, печальная мелодия лилась, словно ручей, то затихая, то вновь набирая силу. Она не пугала — она звала. Мэй пошёл на звук, забыв о страхе, забыв обо всех предупреждениях. Где‑то внизу, в глубине замка, Мир почувствовал внезапное изменение в воздухе. Его пальцы замерли на струнах лютни, а в груди что‑то дрогнуло — будто далёкое эхо давно забытого чувства. Он поднял голову, прислушиваясь к шагам, эхом отдающимся в каменных коридорах. Кто‑то шёл к нему. Кто‑то наконец шёл навстречу… За поворотом открылся зал с витражными окнами. Лунный свет проникал сквозь разноцветные стёкла, окрашивая пол в оттенки синего, фиолетового, алого. А посреди зала стоял он. Юноша с тёмными волосами, падающими на лоб. Его пальцы скользили по струнам лютни, глаза были закрыты, будто он видел что‑то недоступное другим. Он был бледен, почти прозрачен в этом лунном свете, но в его лице было что‑то такое… живое. Настоящее. Мэй затаил дыхание. Он слышал легенды о монстре замка, но этот юноша не казался чудовищем. Он выглядел одиноким. Таким же, как сам Мэй. Но тот открыл глаза и увидел его. Музыка оборвалась. — Ты… — голос монстра звучал хрипло, будто он давно ни с кем не говорил (в сущности, так и было). — Ты не боишься меня? Мэй сделал шаг вперёд, чувствуя, как дрожат колени: — Я читал о тебе. О том, что ты был человеком. Монстр горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что у Мэя защемило сердце. — В том-то и дело, что был. Теперь я — часть этого замка. Его голос, его боль. Мэй подошёл ближе, осмелившись рассмотреть его. В свете луны лицо Мира казалось почти призрачным, но глаза… в них была жизнь — глубокая, живая, вопреки всему. — Почему ты играешь? — тихо спросил Мэй. — Если это причиняет тебе боль? Мир опустил лютню, и Мэй заметил, как дрожат его пальцы. — Потому что иначе я забуду, кто я. Музыка — это всё, что у меня осталось от прежней жизни. Когда я играю, я помню. Когда перестаю… я начинаю растворяться в этих стенах. Мэй почувствовал, как внутри что‑то отзывается на его слова. Он тоже знал, каково это — чувствовать себя призраком в собственной жизни. — Но ты не один, — сказал он, сам удивляясь своей смелости. — Я здесь. И я вижу тебя. Настоящего. Он посмотрел на него так, будто впервые за долгое время кто‑то действительно его увидел. — Ты не понимаешь. Моя музыка опасна. Она может поглотить тебя, как поглотила других. Люди теряют себя, слушая её. Они готовы отдать всё — даже сердце — лишь бы услышать ещё одну ноту. Мэй поднял подбородок: — А если я готов рискнуть? Если я хочу не просто читать о чудесах в книгах, а стать их частью? Если я хочу помочь тебе вспомнить, кто ты на самом деле? Мир смотрел на него долго, будто взвешивая каждое слово. Затем медленно убрал лютнюв сторону. — Если ты готов… Сыграй со мной. Мэй взял инструмент. Его пальцы дрожали, но он начал перебирать струны — неуверенно, робко. Мир встал рядом, мягко поправил его руку: — Вот так. Теперь слушай своё сердце. Позволь музыке идти сквозь тебя, а не от тебя. Он закрыл глаза и позволил мелодии течь сквозь себя. И вдруг понял: музыка больше не была ловушкой. Она стала мостом — между ними, между прошлым и будущим, между страхом и надеждой. Их голоса слились в песне, которую никогда не слышали стены Замка Серых садов — песне не о боли, а о вере. О том, что даже монстр может найти свет, если рядом будет тот, кто готов его увидеть. И о том, что одиночество теряет силу, когда находится кто‑то, кто готов разделить его с тобой. Когда песня закончилась, Мэй поднял руку и внимательно её осмотрел. Его ногти стали длинными и заострёнными, словно когти дикого зверя. И тогда он понял. Когда он вонзил их в грудь, было мучительно больно, но теперь уже разницы не было. Мэй нащупал что-то мягкое и колотящееся. И вырвал из груди, сжимая в руках своё сердце. Его пальцы сомкнулись вокруг тёплого, пульсирующего комка плоти. Кровь хлестала из разорванной груди, но принц даже не поморщился от боли, просто смотрел, как его собственное сердце ещё трепыхалось в ладони, как пойманная рыба, окрашивая пальцы алой кровью. — Так вот… какое оно, — прохрипел Мэй, сжимая сердце сильнее. Оно затрепыхалось быстрее, отчаянно, как пойманная птица. — Ты понял, — тихо улыбнулся Мир. Мэй сжал своё сердце в кулаке — последний удар, и оно затихло, медленно похолодело. Кровь капала на камни, а он почувствовал, как что-то внутри перестраивается. Тени обвились вокруг него, обнимая. — Добро пожаловать домой, — шепнул ему на ухо Мир, и его пальцы скользнули по окровавленной груди Мэя. — Теперь ты совершенен. Мэй закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал покой. Больше не было ничего. Совсем ничего. Пустота. А когда он открыл глаза, то понял, что теперь они видят совсем иначе — тени стали ясными, а очертания мира резкими, будто кто-то снял пелену, которую Мэй носил на глазах всю жизнь. Опустив взгляд, принц увидел, что его грудь зажила, не было ни шрамов, ни ран, только гладкая, холодная кожа, бледная, как лунный свет. Мэй поднял руку, длинные, острые когти опасно блеснули в полумраке. Они теперь часть его. Как и тишина в голове. Как и лёгкость в груди, где больше нет сердцебиения. Повернув голову, Мэй увидел его, Мира. Он стоял в тени, улыбаясь, а его глаза горели тем же странным светом, что теперь — принц знал это — есть и в его глазах тоже. — Ну что? — монстр протянул руку. — Пойдём? Мэй посмотрел на его пальцы, а потом на свои. И взял его за руку. Их тела сплелись в объятиях, и тогда принц понял, что это и есть настоящая любовь. И что теперь они одно целое, и больше не будет ничего и никого. Только свобода, тьма, и они двое.