Когда наступает ночь

По широким каменным ступеням, замшелым и тяжелым, тихо постукивали две пары сандалий из павлонии. Птичий свист сливался с шумом листвы, трещанием цикад. Редкие блики полуденного солнца подсвечивали узоры на легком шелковом зонтике. Остановились они у низенького деревянного алтаря. Пушистый мох поглотил почти все доски, отчего сооружение сливалось с зеленью вокруг. За раскинувшимися за алтарем корнями бука, притаился крошечный, так же порабощенный природой, заброшенный храм с черепичной крышей. — Ты говорила, что он почти как новый, — холодно заметил Мегуми, лениво разглядывая покрывшиеся коррозией колокольчики. Цумики, с тихим свистом сложив свой зонтик, опустилась на колени, совсем не боясь запачкать нежно голубой ткани своего летнего наряда. Так же не колеблясь, она умыла руки и принялась расчищать хрупкими пальцами головы каменных лисиц, по-хозяйски восседающих по бокам от покосившегося алтаря. После, положила к их тонким лапам кусочек рыбы. — Думаю, если постараться, то тут можно все восстановить, — через мгновение ее полный надежды голос притих в длинной молитве, и Мегуми быстро потерял его высокие ноты в шелесте листвы и ритмичном трещании. Фушигуро никогда не вслушивался в шепот своей сестры, однако всегда знал, о чем она просила прикормленных ей духов. Они жили в сельской местности чуть больше четырех месяцев. Мегуми был отпрыском клана Зенин. Семья принадлежала к самой достопочтенной военной знати — главная ветвь была пожалованна статусом Сегуна и бережно передавала этот титул от отца к сыну. Каждый мужчина владел мечом и, как свою честь, всегда носил его с собой. Сказка, каких много. Мегуми меча никогда не носил. Он родился раньше срока и всегда был слабым и часто болеющим ребенком: падал в обмороки, медленно рос и мало ел. От него быстро отмахнулись, хотя сам Мегуми крест на себе ставить не собирался. Он усердно учился грамоте, искусствам, экономике и планировал стать чиновником. В управлении Фушигуро имел талант, выдающийся даже среди других высокородных учеников. Быстро став частью городской интеллигенции, он пристрастился к книгам и театру, где легко заводил полезные знакомства, благодаря своей нескрываемой дерзости и освежающей прямолинейности. Близился день, когда он мог пройти необходимые проверки и пополнить ряды управленцев. Однако как только на семейных собраниях его возмужавший голос начал звучать не в унисон с голосами старших, фигуру Мегуми быстро стряхнули с доски. Он был слишком молод и неопытен, чтобы удержаться у штурвала. Таланту Фушигуро нашли приют в глухой сельской местности, в неделе езды от Эдо. Было понятно, что на его скорое возвращение никто не рассчитывал. Слабое здоровье все еще решало многое в жизни Мегуми. Цумики отправилась с ним. Страшное упрямство ее брата не позволило бы ему себя жалеть, а она знала, что без должного ухода он долго не протянет. Весной, за пару недель до их приезда, бывший пожилой владелец этих земель, так же принадлежавший к семье Зенинов, умер, и Мегуми, только шагнув в стены нового жилища, почувствовал хлад смерти. Пока Цумики разглядывала расписанные акварелью свитки на стенах и хвалила вид со второго этажа, Мегуми думал только об одном — это место станет его усыпальницей. Его драгоценная семья стыдливо припрятала бледное тело наследничка в глуши, под материнской фамилией, как прячут в огне нечистоту смерти. Дом их окружала переполненная крестьянами деревня, до того серая и суетливая, как мышиная нора, что Фушигуро после переезда совсем перестал выходить на улицу. Перестал он и читать книги, от которых раньше не мог отвлечься даже на сон и пищу, перестал выпрашивать домашнюю прислугу о городских новостях, как всегда делал это в Эдо, даже отказывался сыграть с Цумики пару партий в сеги после обеда, хотя раньше отвлекал ее от домашних дел, лишь бы показать новую придуманную им связку. Иногда он впадал в крайнюю меланхолию, от чего мог неделями не говорить ни слова. Отказывался от своей любимой пищи или вовсе не поднимался за день с постели. А когда прислуга пыталась прибраться в его покоях, он, даже не подняв взгляда, прогонял их. Цумики понимала, почему Мегуми впал в такую тоску и все думала — еще немного он погорюет и обязательно возьмет себя в руки. Ведь он всегда был таким деятельным и амбициозным. Но шли дни, недели, шли месяцы, а Фушигуро будто замер в своем глубоком отчаянии. За лето лицо его побелело, а обмороки участились. Тело мучили боли, которым, казалось, причины не было. Из образованного юноши всего за несколько месяцев он превратился в чахнущее ото дня в день озлобленное создание. Редкая речь была заторможенной, взгляд сонным, а действия однообразны, словно из тела и души Мегуми утекло всякое движение. Он сидел в одной позе, на беспокойство сестры отвечал так же однообразно, лицо и вовсе превратилось в подобие фарфоровой маски, которая своего пустого выражения не разбившись поменять не могла. Цумики не знала, что делать. Она молилась всем божествам, которых знала, просила совета у местных монахов, приглашала в дом лекарей. Последние так докучали Мегуми долгими осмотрами и болезненными процедурами, что тот приказал прислуге не впускать за ворота вообще никого. Уговорить снять запрет Цумики смогла только когда пообещала, что прекратит попытки излечения Мегуми. Но никак более повлиять на него она не могла. Все скорее серело и старело его молодое лицо, стихал дерзкий голос. С началом осени Цумики уже не могла взглянуть на брата без слез и начала чувствовать, что сама заражается смертельной тоской, которой напитались стены их дома. Каждый день глядя на Фушигуро, она начинала горько плакать, уговаривая его съездить в соседний город, к морю, разочек улыбнуться или хотя бы поговорить с ней. Мегуми вскоре сжалился и, не в силах больше слушать ее истерик, согласился выходить на прогулки, как только спадет жара. И вот, в день осеннего равноденствия, в день, когда приходят холода, она отвела его к алтарю, спрятанному в лесном массиве, в десяти минутах ходьбы от деревни. Цумики прилежно посещала это место каждый день: просила у местных духов излечения для брата. С приходом осени он всегда начинал чаще кашлять. Вскоре она медленно поднялась на ноги, стряхнула с расшитой узорами ткани засохшие листья. Ее до этого склонившемуся в мольбе хрупкому телу вернулась свойственная аристократам гордая осанка. — Надо тебе приходить сюда почаще, — улыбнулась Цумики раскрывая над их головами свой шелковый зонт. — Мне не о чем просить у духов, — не омраченный верой голос Фушигуро разрезал шум леса, как разрезает водную гладь нос рыбацкой лодки. Без сожалений и предосторожностей. Как он когда-то делал все в своей жизни. — Разве тебе никогда не хотелось, чтобы твоя душа прикоснулась к чему-то потустороннему? Такому волшебному, неизвестному и сильному… Ты бы не хотел посмотреть в глаза чуду? — Я бы посмотрел в глаза смерти. Цумики вздрогнула и обернулась на него так, как оборачиваются на резкий грохот в тихой комнате, она поджала губы, покачала головой, но больше ничего не сказала. И они так же не спеша, в струящейся между ними шалью тишине, пошли обратно в дом. Сегодня был четвертый день праздника поминания предков. Цумики предлагала Мегуми хотя бы на пару дней съездить в Эдо, сходить на семейное кладбище и соблюсти все традиции, но Фушигуро отказался. Не хотелось ему больше видеть лиц людей, не давших ему и шанса на жизнь. Из маленьких домиков с соломенными крышами, стоящих по пути в их жилище, пахло рыбой и благовониями. Запах смешивался с дымом из ремесленных мастерских и быстро пропитывал собой стены домов, одежду и волосы. Мегуми скоро начало подташнивать, вместе с этим вязко закружилась голова. Цумики крепче взяла его под руку, хоть он и старался не выдавать своего плохого самочувствия. В водянистой картине перед глазами он тут и там ловил на себе липкие взгляды расступавшихся крестьян. Рыскали по его одеждам их похожие на крысиные черные глаза. Их загорелые оранжевые лица, перепачканные и морщинистые от тяжелого труда под пекущим солнцем, отпечатывались ожогами в сознании. Их ненависть вместе с вонью впитывалась в тело Фушигуро, острой ночной болью оседая в костях. Мегуми не следил за состоянием деревни. Прошлый владелец этой земли, как он слышал, был свойским человеком и не брезговал посещением рисовых и соевых полей, убеждаясь, что земли, которые он сдает крестьянам, в хорошем состоянии. А Фушигуро скорее бы удавился, чем ступил лишний шаг по этой забытой богами деревне, куда его насильно сослали. Мегуми за все лето вышел из дома не больше трех раз — заезжали едущие из города к морю представители других семей. Он приглашал их переночевать в своем доме, благо места там всегда хватало, и во время долгих ужинов слушал их рассказы о государственных делах, давясь завистливыми мыслями. Но даже таких гостей он вскоре перестал принимать. И их с Цумики дом погрузился в сансару, в которой один день от другого ничем не отличался. Вернувшись, Мегуми приказал нагреть ему бочку воды. С трудом собрав силы и отмыв от себя мерзкий запах и взгляды, он поужинал красным рисом с бобами и рыбой, а после долго пил чай, пока Цумики сидела рядом и занималась вышивкой. Когда солнце не торопясь поползло за горизонт, Фушигуро отправился на второй этаж в свою комнату, куда не впускал ни прислугу, ни сестру. Там был высокий мат, набитый рисовой соломой, где Мегуми спал, и широкое раздвижное окно. Возле него лежала подушка, место которой обычно было у стола. Тут Фушигуро провожал и встречал каждый прожитый им в этом доме день. Он медленно, чтобы не закружилась голова, присаживался, и устремлял свой взгляд на садик, который за лето под его окном устроила Цумики. Сейчас там утомленно опускали свои бутоны примулы, космеи и гортензии. На каменных дорожках меж посадок, прислуга таскала в дом из хлева дрова, малолетний сын одной из служанок игрался с местным котом. За садиком лежала пыльная дорога. Под закатным солнцем, крестьяне, в треугольных шляпах из соломы, возвращались в деревню с раскинувшихся на холмах рисовых полей. Мегуми смотрел на их тусклую одежду, огрубевшие босые ноги, слышал обрывки их пустых разговоров. Каждый вечер, сидя тут, он проклинал свою судьбу. Спрашивал у неподвластных ему сил, от которых еще утром, у алтаря, открещивался: почему они так к нему несправедливы? Почему же дали здоровые тела бесправным простолюдинам, а не ему? Ах, не знали эти безграмотные крысы какое имели благословение. Не знали, сколько всего могли сделать. Фушигуро думал — будь у него такие крепкие руки, быстрые ноги, он бы больше ни о чем не просил. Он бы использовал этот бесценный дар как надо. Он бы овладел мечом, стал бы воином, достойным уважения многих, а не тягал повозки с хворостом. Так и погружались садик и дорога в темноту, а Мегуми все сидел там и вопрошал к безмолвным богам. Не давали ответа ему ни весной, ни летом, ни в этот прохладный вечер. Ни одной ночи в этом доме он не провел во сне. Знал, что без отдыха совсем ослабеет, но как не пытался не мог сомкнуть глаз. Светила луна, Фушигуро, то ли от лихорадки, то ли от страшной злости, всем телом трясся. Как в бреду повторял он имена тех глав семьи, что сослали его сюда. На шее петлей стягивалось бессилие. Ничем его теперешняя жизнь не была лучше забытия смерти. А ад, которого все так страшились, ужасал не более, чем стены этого проклятого дома. Обдуваемый первым осенним ветром, он поднялся на ноги, без сожалений и предосторожностей глядя вниз, в темноту увядающего сада своей усыпальницы. Там, под окном, уже ничего не было видно. Чернота поглотила каменные дорожки и высыхающие листья. Мегуми собирал остатки своей воли, чтобы сделать всего шаг. И тогда, в четвертый день праздника, он впервые его увидел. Из той самой непроглядной и безвозвратной черноты на него взглянули горящие небесным светом глаза. Это не был дикий зверь, это не был человек, а было это, то самое «неизвестное и сильное»… Фушигуро словно пробрало беспощадным январским морозом, он отшатнулся от окна, до того напуганный, что как ребенок спрятался под простыней и не заметил, как пришло утро. А открыв глаза на встречу восходящему солнцу, понял — впервые за месяцы жизни в этом доме Мегуми уснул. Когда пришел к заброшенному храму с Цумики — с недоверием глядел на скалящиеся морды каменных лисиц, но головы в молитве не склонил. За весь день Мегуми не проронил ни слова, только за ужином сказал своей сестре: — Сегодня мне приснился очень странный сон. Оказавшись в своей комнате под вечер, он не сел как обычно у открытых ставен, так сильно его пугала та мысль, что если Фушигуро снова начнет всматриваться в ночную темноту, та всмотрится в него в ответ своими нечеловеческими глазами. Не дожидаясь заката, он лег спиной к окну и попытался поскорее уснуть. Так и лежал, пока не стало совсем темно и до ушей не дошел тихий скрип черепицы на изогнутой крыше. Кости снова пробрало холодом, Мегуми, боясь пошевелиться, замер, слыша как кто-то медленно шагает над комнатой. Воздух трепетал и леденел, в ужасе притихали сверчки и цикады, поджимали листочки деревья, прятался дрожащим сквозняком между домов ветер — так пугало все живое присутствие этого «нечто». Фушигуро был уверен — что бы то ни было, там на крыше, оно прислушивается к его вздохам, считает неровные удары его сердца. Оно пришло по его душу. Но как бы не было страшно ночью, в один момент Мегуми открывал глаза и понимал, что пришло утро. Вместе с темнотой уходила из его тела дрожь, и он, в очередной раз стоя рядом со склонившейся у алтаря Цумики, пытался разобрать, что же то было. А мыслить надо быстро, ведь дни, проведенные в раздумьях, бежали мимо, как резвый горный ручей. Ночью он, укутавшись в тонкую простыню, прислушивался к шагам на крыше, а днем убеждал себя в том, что все, что было — пугающие сновидения его больного тела. Шли недели, а нечто продолжало посещать Фушигуро. Смолкал ветер, затихали насекомые, испуганно преклоняли свои листочки дубы. Бытие неизвестного, которое Мегуми чувствовал своей кожей, медленно становилось частью рутины этого замершего во времени дома. Больше не бросало в дрожь от шорохов на крыше, не вгоняло в ужас горчащее на языке чувство присутствия потустороннего. Если оно пришло забрать его жизнь — Фушигуро с этим смирился. Он перестал запирать окна и спать, отвернувшись от них. А оно уж точно знало, что Мегуми больше не боится. И когда на пожелтевшие кроны деревьев робко выпал ранний первый снег, Фушигуро впервые его услышал. Скрип черепицы стих, осторожно задул ветер, когда мелодичный голос духа замычал мотив незнакомой Мегуми песни. Озорной ритм вместе с быстро тающими снежинками ударялся о тяжелые стены дома, лился по холодному воздуху, приветствуя пожаловавшую в гости Юки-онну. С того дня нечто пело для Фушигуро каждый день. Это был мужской голос, бодрый, но всегда тихий, словно дух не хотел нарушать гробовую тишину, которая наступала с его приходом. В одну из ночей тот почти до самого рассвета насвистывал мелодию, которую Мегуми когда-то слышал в театре. А на утро Цумики рассказала, что пожилой кот прислуги наткнулся на змею в саду и та чуть его не удушила. Вспомнив старую примету, Фушигуро понял: все, что он слышит ночью — не сон. Тогда им овладело страшной силы любопытство. Теперь каждый миг Мегуми думал только о своем госте, убийце или стражнике. До того палящими были вспыхнувшие в охладевшем теле чувства, что три ночи он провел в комнате у Цумики. Той приходилось сбивать нападавший на брата под вечер жар. Но даже там, еле-еле дыша, с обмоченной в рисовой воде тряпкой на лбу, он слышал тихое мычание. Из ночи в ночь, чем сильнее терзал Мегуми интерес, тем ближе подбирался к его открытому окну дух. Четче в мраке слышался звонкий голос. В день, когда с деревьев опали последние листья, Фушигуро впервые его учуял. Мелкой крошкой с крыши посыпалась черепица, и Мегуми почувствовал аромат хризантем. Смотря на звездное небо, он до самого утра пытался понять, почему этот запах был ему так знаком. Вспомнил Фушигуро, стоя с Цумики у лесного заброшенного храма. Она тихо молилась, Фушигуро глядел на озябшие голые ветки деревьев, и тогда в его мыслях воспрянула такая же осенняя картина… Холодные улицы Эдо, грозный фамильный дом, раскинувшийся на несколько кварталов. Босые ноги легко пружинили о мат, постеленный в отдаленной пустой комнате. Детские пальцы легко потянули за тонкую ткань. Лицо женщины в праздничных одеждах выражало глубокое спокойствие. Черные локоны путались с белыми, как ее кожа, лепестками хризантем, в объятиях которых она нежилась. Мегуми не узнал в покойной свою мать. Перед смертью та страшно мучилась, а сейчас ни единого мускула ее не было напряжено, и казалось, что госпожа Фушигуро только-только прилегла среди терпко пахнущих цветов. Сейчас мягкие ресницы дрогнут, и она вспорхнет со своей белой ложе. Тогда Мегуми впервые прикоснулся к нечистоте смерти. В тот же день он стоял в толпе облаченных в темное, словно в глухом ночном лесу. Городская площадь смолкла, не шумели мастерские ремесленников, не перекрикивали друг друга торговцы, не звенели колокольчики на шеях буйволов. Казалось, что притих даже ветер, не мешало трауру и спрятавшееся за облаками солнце. А толпа растеклась, давая проход колоне мужчин, несущих закрытый деревянный короб. Фушигуро стоял совсем один. И некому было задать сотни мельтешащих в детской голове вопросов: что случилось? Куда идут все эти люди? Почему они так странно одеты? И выздоровела ли мама? Так ничего и не поняв, Мегуми смотрел из окна на длинный столб дыма, струящийся из-за города, и думал, что же будет сегодня на ужин и разрешат ли ему не доедать порцию риса. Только через две весны, глядя на с трудом порхающих бабочек, Мегуми понял — мама умерла. А тот длинный столб дыма был ее превращающимся в прах телом. Почти месяц он не разговаривал ни с кем, кроме недавно появившейся в доме Цумики, а потом с усердием взялся за учебу, от которой раньше воротил нос… Мегуми медленно лег на матрас в своей комнате, глядя на закатное небо за окном. Белые бутоны и горьковатый запах восстали в его памяти, будто произошло это все вчера. Аромат, обычно нагонявший на него осеннюю тоску, стремительно менял свои ноты, и теперь виделся Фушигуро не печалью, а тайной, к которой ему хотелось прикоснуться. Целый день он допрашивал Цумики о всех мифах и легендах, которые та знала. Сестра рассказала ему каждый, что вспомнила, не переставая удивленно глядеть на непривычно разговорчивого брата. Под вечер его голос с непривычки охрип и он, по совету Цумики, выпил отвар с перцем и имбирем. Но, несмотря на длинные расспросы, Мегуми так и не услышал ничего дельного. Ни одна из сказок не описывала с нужной точностью поющего на его крыше духа. Выбора не оставалось. Фушигуро в ту ночь даже не сделал вид, что спит. Он упрямо глядел в распахнутое окно, не обращая внимания на осенние морозы, и ждал. Дух, как и всегда, пришел сразу после заката. Потоптался по крыше, а потом, наконец усевшись, мелодично замычал себе под нос очередную резвую песню. Мегуми почуял терпкий цветочный запах. Глаза уловили мелкое движение. Он проморгался, убеждаясь, что ему не кажется: с крыши свисал крошечный кусочек белой ткани, похожий на край накидки. Мегуми глядел на него, как глядит путник посреди бескрайнего моря на явившуюся в тумане сушу. Решительно нахмурившись, он, насколько позволяло слабое тело, поднялся и, протянув руку, попытался ухватиться за край накидки. В последний момент, прямо из сжимающихся пальцев, ткань, присвистнув, ускользнула. Фушигуро ахнул. Мелодичное мычание прекратилось. Воздух затрепетал. — Ай-ай-ай, — голос расходился тихим, потусторонним эхом, — что же ты собирался сделать, м-м-м? В ночь, когда все стоящие воды в деревне взялись первым льдом, Фушигуро его увидел. Как невесомое облако, прозрачная шаль переливающаяся на ветру, перед окном завис в воздухе дух, пение которого так долго усыпляло Мегуми. Небесным светом мерцал волнующийся, как огонек свечи, силуэт. Сонным ветром струились белоснежные волосы. Это был ребенок, юноша и старец в одном хитро улыбающемся лице. Благословение и проклятье виделось Фушигуро в ясных глазах и белых пушистых ресницах. Зрелище подкосило ноги, и Мегуми свалился на колени, цепляясь руками за подоконник. Забыл в мгновение он все те вопросы, которые так хотел задать безмолвным распорядителям судьбы. Затрепетала в благоговении смертная душа, и сказать он мог только одно: — Не может быть… Мерцающее в ночи лицо растянулось в улыбке, что была искреннее всех человеческих. Дух, игриво покружившись в воздухе, ответил: — Что за восхищение! Эх, смотрели бы на меня так все людишки, я бы чаще показывался, Мегуми. — Откуда ты знаешь мое имя..? — Фушигуро не двинулся, все, что он мог сейчас делать — смотреть в глаза явившемуся ему чуду. — Я много чего о тебе знаю, я давно тут живу! — Давно..? — Дольше, чем ты! С четвертого дня цветения вишни! Чуть опомнившись, Мегуми поднялся на подкашивающиеся ноги, решительно хмурясь. Глаза его потемнели, лишаясь изумленного блеска, а голос зазвучал строго, как звучали голоса всех аристократов: — Кто ты? — спросила гордость, пока смертная душа металась: «Просветление или забвение?». — Я — Сатору, — улыбнулся дух, будто читая мысли. С того дня Сатору показывался каждый день. Вместо крыши тот беззвучно приземлялся на подоконник, поудобнее устраивал там свои длинные босые ноги и до рассвета напевал уже ставшие знакомыми Мегуми песни. Фушигуро не мог оторвать взгляда от потустороннего создания, как бы не взывали к достоинству все существующие рамки приличия. Долгими часами он разглядывал нежно мерцающий силуэт духа, внеземные глаза, волосы, вслушивался в дрожащий тихим эхом голос. Птичей трелью заходилось слабое сердце Мегуми, дрожали руки, терял контроль он даже над дыханием, порой впадая в ярость от собственной беспомощности. И душа то окрылено взмывала в облака, то отчаянно трепалась под ребрами, а Фушигуро так же гордо держал голову. Сатору все сидел там, не омраченный скитаниями чужого ума, смотрел на звезды, на снежинки и иногда, совсем редко, ухмыляясь, бросал любопытный взгляд на Мегуми, словно чего-то с нетерпением ожидая. Из ночи в ночь, Фушигуро набирался смелости и заводил разговор с неизвестным духом. Борясь с робостью в голосе, он спрашивал: кто такой Сатору, с какой целью тот здесь, но дух никогда ясных ответов не давал. Все юлил, подшучивал, но явно ждал, когда Мегуми спросит чего-нибудь еще. Беседы о потустороннем и божественном никуда дальше хитрой улыбки духа не заходили, а поэтому, каким бы чудесным не было это создания, разговоры их стали людскими, земными. С интересом Сатору рассказывал о музыке и рисунках людей, с любопытством спрашивал у Мегуми о литературе. Благо, Фушигуро было чем удивить бессмертное существо. И теперь, вместо пения, ночи напролет звучал голос Мегуми, пересказывающий сюжет очередной давно прочитанной им книги. А Сатору, небесное всесильное создание, пугающее своим бытием саму природу, с о озорством и чистотой ребенка удивлялся каждой концовке. Какого бы благоговения не вызывал у Фушигуро ночной гость, он, с присущим знати высокомерием, прятал его. Голос держал ровным, не дрожащим, взгляд ясным и прямым, осанку достойной, как бы не противилось этому коченеющее ото дня в день тело. Думалось ему днем: какая глупость, хранить честь, глядя в ясные очи «неизвестного и сильного». Но ночью, смотря на восседающего на подоконнике Сатору, Мегуми даже не думал преклонять головы, благоговеть и бояться. Со временем и к потусторонней сущности своего гостя Фушигуро привык. Лежа на матрасе, он глядел на парящего под потолком комнаты духа, слушая одну из многих рассказанным ему за ночи историй: — …метель тогда бушевала седьмой день. Через щелку двери я увидел — это была старая престарая женщина, волосы у нее были прямо как мои, она ждала и пела… Тогда то я и услышал ту песню. И теперь пою ее каждый раз, когда выпадает снег… Перед глазами Мегуми, как живые, всплывали красочные картины. Дождавшись задумчивого кивка, Сатору начинал новый рассказ. На следующую ночь говорил уже Фушигуро. Разве что книжные сюжеты быстро кончились, в отличии от историй из неиссякаемой памяти бессмертного существа, и Мегуми пришлось покопаться в привезенных из Эдо вещах, чтобы найти еще не прочитанные им книги. И снова. От рассвета до заката, все время он проводил за чтением, чем вызвал большую радость у своей сестры: — Ах, снова ты читаешь, какая радость! — вздыхала Цумики, отвлекаясь от вышивки. Уже ночью, он болтал со своим потусторонним другом: — Как же так, Мегуми! — Сатору хватался за свои белоснежные волосы, выделывая пируэты перед открытым окном. — Что же было дальше? Скорее рассказывай! Не могу терпеть! — Это ты узнаешь уже завтра, — слабо усмехался Фушигуро, пару раз тихо кашляя в кулак, — я не успел дочитать. Тогда Сатору недолго причитал, заставляя дрожать воздух, а потом заводил песню, закутываясь в наброшенную на обнаженный торс накидку. Дух этот вел себя совсем не так, как, казалось, должно было вести себя бесконечно мудрое, вечно живущее создание. Сатору был игривым, любопытным и до ужаса проказливым. Когда Фушигуро изредка задерживался на первом этаже, разговаривая с сестрой или прислугой, Сатору, в обиде, мог за ночь не спуститься с крыши. Если Мегуми умудрялся ненароком заснуть, пока дух рассказывал очередную историю, то на утро находил в своей постели перья или камни. Умываясь, понимал, что лицо измазано сажей. Фушигуро совсем не злился. Перья и камушки складывал в шкатулку, стоявшую на письменном столе, который он недавно приказал вернуть в свою комнату. Сажу смывал не спеша, с усмешкой разглядывая свое отражение в воде. Наступила зима. Этот год был снежным и морозным, поэтому Цумики настояла на том, чтобы они прекратили свои каждодневные прогулки до алтаря — Мегуми мог ненароком заболеть. А любые, даже самые слабые болезни, он переносил тяжело. Вместо прогулок они играли в сеги, иногда Мегуми читал сестре вслух. Дом их медленно, но верно вышел из порочного круга тоски, в который встрял летом. Безмолвные стены наполнились разговорами, заблестели жизнью до того скорбные лица прислуги. Перед ужином, чуть прихрамывая, Фушигуро обходил длинные коридоры и пустые комнаты дома, будто его присутствие ненадолго и в них вдыхало жизнь. За одним таким обходом, он услышал громкую возню и выкрики. В дальней комнате, погруженной в раннюю зимнюю темноту, в открытое окно со свистом задувал ветер. Подрагивали доски, а голоса только усиливались, завывая в унисон метели. Вид открывался на сельскую улицу. Мелкие домики с соломенными крышами будто сжимались под толстыми шапками снега. Дверь одного из них со скрипом, похожим на животный визг, отворилась. Нелицеприятная семейная сцена. Мегуми не вслушивался в пьяные выкрики мужчины, он только видел, как тот со свистом дает женщине средних лет пощечину, да с такой силой, что та, как тряпичная кукла, валится на снег. Слова ее растягивались, превращаясь в протяжные рыдания, загорелое лицо скривилось и сплющилось, орошая снег каплями крови. Продолжая оглушительно орать, мужчина размахивал короткими руками. Неестественно выгибались брови, кривились губы, придавая выражению звериный вид. Потом он потянул женщину за ворот, без усилий поднимая ее распластавшийся как клякса силуэт. Та безвольно заболтала ногами по снегу, трусливо семеня обратно за дверь, все еще, на перебой со свистом ветра, рыдая. Фушигуро глядел из тени высокого дома, а лицо его все не искажалось ни жалостью, ни праведным гневом. Сколько бы мыслей не проносилось в голове, слышал и слушал Мегуми только одну — судьба распорядилась дать сильное и здоровое тело не ему, а недалеко ушедшему от бездумного животного крестьянину. Уж если вершители жизней посчитали это правильным — Фушигуро с этим ничего не поделает. Пусть и дальше беснуются и убивают друг друга на потеху богам. С хлопком задвинув окно, Мегуми еще долго прислушивался к вою метели, пытаясь разобрать в нем рыдания и крики. Но слышал только свое сердито стучащее сердце и на перебой скулящие мысли. Те, как рой ос, трещали в черепушке, отдавая болью во всем его увядающем теле. И ночью, когда бушевала первая в этом году метель, не пришел Сатору. Мегуми казалось, что до утра он не доживет, так больно давила в груди тишина, таким разрушающим одиночеством сокрушилось на него отсутствие рядом неизвестного духа. До полуночи он мерз у открытого окна, вслушиваясь в беспощадно безмолвное завывание ветра. Не дождался он ни мелодичного пения, ни робкой дрожи воздуха, которая всегда сопровождала Сатору. Страшно тесной показалась комната, пугающей темнота. Вернулась тянущаяся вечностью бессонница. Тогда Мегуми в ужасе подумал — может, слабым стало не только тело, но и сознание? Так обессилил до того ясный ум, что из ночи в ночь мерещился ему во снах милый друг, которого никогда не было. Мысль это показалась страшнее смерти. И шли минуты, Сатору не появлялся, а мысли Фушигуро уносили все глубже и глубже во тьму, о которой он так наивно забывал, наслаждаясь тихим пением и терпким запахом хризантем. Светало, а он так и лежал, трясясь то ли от холода, то ли от горя. Но думал уже не о Сатору. Думал о той женщине, рыданиями которой слышалась ему метель. Только Мегуми закрывал глаза — видел ее свернувшееся от боли тело и искаженное страхом лицо. Фушигуро казалось, что ночь эта тянулась неделями, и когда все же наступило утро, он неожиданно ощутил силу. Немели холодные руки, подкашивались слабые ноги, но разум очистился. За завтраком от прислуги он узнал то, что почувствовал еще ночью: — …то пьяница, он свою жену часто колотил, но уж не думали мы, что она решит убежать, в такую то погоду. Замерзшее тело крестьянки нашли за городом. Как узнал Фушигуро, весь вечер из их дома доносились крики и ругань. К полуночи все утихло, видимо, женщина решила убежать к храму за городом, однако не смогла. Нашли ее в тонком платье, бледное лицо ее было в синяках и ссадинах. В конце рассказа одна из служанок отрешенно добавила: сделать убийце ничего нельзя, ведь женщина умерла не от его руки на прямую. Мегуми не дрогнул. Долго сидел он за столом, погруженный в мысли, а потом, даже не поднимая взгляда, сказал Цумики одеваться. Голос был холодным, как лезвие меча, владеть которым ему никогда не было суждено. И сестра еще со времен их жизни в Эдо помнила — когда Мегуми говорит так, споры заводить бесполезно. До самого вечера они, по большому кругу, ходили от одного соломенного дома к другому. Фушигуро не говорил растерянной Цумики ни слова, только аккуратно опирался на нее при ходьбе, которая в последние недели давалась особенно тяжело. Закончив, Мегуми направил их не домой, а в мастерскую одного из ремесленников. Открыв дверь, пожилой мужчина в зимнем одеянии обомлел. Новых хозяев земли он видел только весной — по их приезду. А сейчас молодые дворяне — статная девушка с нежным лицом и до ужаса бледный юноша с решительным взглядом — оказались у него на пороге. В доме ремесленника грелись соседи. Те от присутствия господ обомлели еще сильнее, две молодые девушки, укутанные в нежно голубые ткани, побоялись даже глянуть на Фушигуро, хотя сидел тот там долго. Прокашлявшись в руку, Мегуми заговорил решительно, но голос в этот раз был лишен присущей знати строгости: — Передайте всем, чтобы не устраивали волнений и самосуда. О наказании я позаботился. Письмо в город отправил и подписал своим именем, так что представители приедут уже завтра. Я заплатил одному бродяге с мечом, он проследит, чтобы преступник никуда за эту ночь не делся. Осудят его по всей строгости, я настоял на том, что это убийство. Они послушают мое слово. Ремесленник удивленно глядел на Фушигуро, девушки так же тупили взгляды в пол, но тишина, вместе со стеной, разделившей всех их еще при рождении, на короткий миг стали чуть менее нерушимыми. После Фушигуро вернулись домой, отужинали и долго сидели вместе за чаем. Цумики не могла наглядеться на прояснившийся взгляд брата. Перед тем как уйти в свою комнату, тот задумчиво сказал: — Может, боги не дали мне сил держать меча, но они дали силу моему слову. Нельзя это не использовать… Сатору снова не пришел, но Мегуми его и не ждал. Эту ночь он провел в раздумьях, а на утро, от прислуги, узнал — убийца воткнул в свой живот рыбный нож, истек кровью и к рассвету уже был мертв. Днем Фушигуро стоял немного по отдали от колонны людей в трауре, под руку с Цумики. Волнами накатывали воспоминания, пока он смотрел на несущих закрытый короб мужчин со смиренными лицами. Однако запах хризантем уже тоски не навивал. — Я скучал, — уголки губ Мегуми устало дрогнули, когда с тихим мычанием на подоконник приземлился мерцающий силуэт. Сатору задвинул за собой окно, выложенное рисовой бумагой, пряча комнату Фушигуро от холода и лунного света. — Ах, прости, Мегуми, я был страшно занят, — загадочно улыбался дух. — Надеюсь, ты дочитал ту книгу, мне не терпится услышать конец истории… Время летело быстро. Со второго месяца зимы Фушигуро занялся делами в деревне. Вставал пораньше, за завтраком выпрашивая у прислуги о том, что та услышала утром на рынке. Если информации не доставало, Мегуми, не без помощи сестры, шел к ремесленнику. Пожилой мужчина поначалу бледнел, когда к нему, как снег на голову, сваливались хозяева земли, но, после недели визитов, привык. Пытливый взгляд молодого господина Фушигуро, разгорался с каждым днем. И вот уже с пожилым крестьянином он обсуждал не покой в деревне, а хорошо ли ведутся торги с соседями, чего производиться в избытке, чего не хватает, на что жалуются жители, а чем довольны. Скоро к ремесленнику зачастили купцы и фермеры — все быстро прознали, что через пожилого мужчину все быстро доходит до хозяйского дома. А уж там без внимания не оставались никакие мелочи. К весне закипела жизнью округа. Цумики только и успевала, что напоминать брату беречь здоровье. Фушигуро стал крайне занятым и в один день решил, что напрягать сестру больше не хочет. Попросил ремесленника выстругать трость, приноровился с ней ходить. И теперь Цумики сидела за книгой и думала: чем же занят Мегуми? Возвращался он к темноте, вечера проводил либо за разговорами с торговцами, либо у почтальонов, либо у ремесленника. В их дом снова стали приезжать гости из других деревень и провинций. Но уже ни минуты Фушигуро не молчал. Часами он вел беседы с приглашенными по поводу торговли, обменов и многих других вещей, в которых Цумики мало смыслила. Хотя за обедами Мегуми долго вводил ее в курс всех тех дел, какими занимался. Под вечер она разбирала письма, а на утро хваталась за сердце — из их дома, под чутким взором брата, выносили привезенный из Эдо фарфор. — Что творится?! — вздыхала она. Мегуми, прокашлявшись, отвечал: — Не к чему нам это барахло. Скоро весна, лучше купить фермерам новый скот, оно все окупиться. Я договорился с тем мужчиной, что приезжал на неделе, будем сбывать им сою. — Ты бы хоть предупредил! — Цумики качала головой, обмахивая себя рукой. — Хочешь, чтобы я рано состарилась? — Я хочу… — глянул на сестру Фушигуро, хитро щуря глаза. Цумики вздрогнула, на его лице виделся, нет, не призрак былой дерзости, которой он так злил старших в Эдо, в нем виделся ее живой дух! — Хочу, чтобы ты наконец облачилась в расписное платье с длинными рукавами. — Мегуми! — смутилась она. — Лучше послушай, — он упрямо скрестил руки на груди, гордо держа подбородок. — Ты что ли собралась до старости со мной нянчиться? Бросай это дело. Езжай в Эдо. Помню, был там один парень с которым ты все убегала гулять по ночам. Он же из воинов? Пускай. Езжай к нему, уверен, он с радостью будет твоим супругом. Цумики совсем порозовела, молчаливо прикрывая нос ладошкой. — Если не послушаешь меня как брата, то послушаешь как хозяина этого дома и главу нашей ветви. Отец давно исчез, так что ты должна слушать меня. Я знаю — тебе тут тоскливо, съезди в большой город и развейся. А свое добро на замужество я дам тебе в любом случае, кем бы не был твой избранник. — Ну как же я могу тебя оставить… — голос Цумики звучал растерянно, однако глаза ее с надеждой заблестели. — Мне не пять лет, месяцок уж как-нибудь продержусь. Руки, ноги на месте, голова тоже, — фыркнул Фушигуро, провожая взглядом последнего из крестьян, выносящих фарфоровые вазы. Цумики в ответ только улыбнулась и глубоко поклонилась. На следующий день, чтобы она ненароком не передумала, Мегуми приказал прислуге помочь собрать ей вещи. Уже вечером, крепко опираясь на деревянную трость, провожал ее на повозку. В свою комнату он вернулся раньше, чем обычно и долго глядел в потолок, пока рядом тихо не приземлился Сатору. От свечения заслезились привыкшие к темноте глаза. Белые волосы духа плавными узорами заструились по набитому рисовой соломой матрасу, распространяя вокруг терпкий цветочный запах. Мегуми повернул голову, сразу же встречаясь с ясными мерцающими глазами. Сколько всего они видели — никогда не узнать. Он мог только глядеть на них и мечтать о том, чтобы среди тысяч и тысяч смертных человеческих душ, они запомнили именно его, ничем не примечательную, людскую сущность. — Знаешь, когда я был ребенком, мне говорили, что до второго десятка я уж точно не протяну, — шепотом начал Фушигуро, глядя на переливающийся силуэт Сатору и его пальцы, играющиеся с краешком простыни. — Получается, эту зиму я живу в долг тем силам, что меня не забирают… Сатору в ответ только усмехнулся: — Люди не знают пойдет ли завтра снег, думаешь, они могут сказать тебе, когда закончиться твое время? Слабо улыбнувшись, Мегуми закрыл глаза вслушиваясь в робкое дрожание воздуха вокруг. — Ты боишься умирать? — уже серьезнее спросил Сатору. — Это неизведанность, а неизведанность пугает, — задумчиво вздохнул Фушигуро, открывая глаза на встречу небесному свету духа. — Но самой смерти я не боюсь, знаешь, мне кажется, что она всю жизнь меня преследует, А значит, она — мой самый верный друг. Сатору заулыбался, а силуэт трепетно замерцал, как огонек свечи на ветру. Он плавно вспорхнул с постели Мегуми, невесомо зависая в воздухе. Дух кивнул на шкатулку на письменном столе Фушигуро, нетерпеливо кружась под потолком. — Открой, посмотри что там. Посмотри. Сейчас! В ослабшем за день теле Мегуми чудным образом воспрянули силы, хватило их ровно на то, чтобы медленно присесть на подушку за столом. Мерцание Сатору осветило погруженную во тьму поверхность. Заблестели узоры на шкатулке. Щелкнул ее крохотных замочек. Вспыхнул нежным облаком запах засушенных лепестков всевозможных цветов. Вместо перьев и камешков там лежал тонкий кинжал с резной ручкой. — Ну как тебе? — небесные глаза Сатору метались от шкатулки к внимательному лицу Мегуми, который аккуратно вертел в руках легкое оружие. — Откуда ты это взял? — Как откуда? — возмутился дух, вспорхнув выше к потолку и раскинув в стороны руки и длинные рукава своей белой накидки. — Он принадлежал мне! Это подарок для тебя, нравится? — Нравится, — кивнул Фушигуро, давая острому лезвию поблестеть в приглушенном лунном свете и сокрушительно проиграть в этом самом блеске глазам Сатору. — Спасибо. Дух, самодовольно хмыкнув, подлетел к окну, с тихим скрипом его отодвигая и свешивая босые ноги вниз с подоконника. Мегуми глядел на холодные лучи луны, пронизывающие до внеземного светлый стан Сатору. В такие минуты Фушигуро чувствовал себя неразумным мотыльком, околдовано летящим на манящий свет. С такой легкостью мутнел человеческий разум перед красотой, что можно было подумать — ничего гениального в нем никогда и не было. Земные чувства дурили даже самые великие умы. С трудом поднявшись, Фушигуро осторожно шагнул к невесомому силуэту духа на окне, к милому другу из другого мира. Гордость дала слабину, поддаваясь природному благоговению смертной души перед чем-то таким вечным, мудрым и бесконечно чистым. Мегуми протянул руку к недвижимому дыханием плечу Сатору. И снова. Не успели дрожащие пальцы сомкнуться на белой ткани, как дух сорвался с окна вниз. Забываясь, Фушигуро испуганно высунул голову на холодный воздух, только для того, чтобы увидеть, как Сатору с легкостью стоит на одной из несущих балок дома. Земные чувства дурили даже самые великие умы. Но божественная мудрость и не сходящая с ума бессмертная душа были к ним невосприимчивы. — Извини, — стыдливо вздохнул Фушигуро, наблюдая как к парящему в воздухе духу медленно шагает местный кот. — Ничего, — беззаботно ответил Сатору, кончиками пальцев касаясь смятой шерстки на макушке животного. Так и сидел Мегуми у окна, любуясь недосягаемым чудом, что являлось по ночам. К дерзко блестящим глазам подступали слезы отчаяния, но он гордо их сдерживал, не давая непозволительным чувствам даже горько сверкнуть в своем взгляде. Нельзя было бессмысленной печали омрачать эти последние морозные ночки, что он проводил в благословенной компании своего друга. Сатору нежно поглаживал мурлыкающего кота. А омраченный чувствами разум Мегуми складно марал сознание горькими мыслями. Ах, что за глупое животное, ничего оно не понимает. Утро встретило тишиной. Без Цумики в доме было прохладнее, и Фушигуро за завтраком поймал себя на мысли, что уже скучает по ее взволнованным замечаниям. До полудня он был на почте: надо было написать приглашение одной семье в соседней деревне, он хотел обсудить с ними пару вопросов, касаемых торговли с городом. Когда вернулся, был отвлечен от мыслей приглушенными рыданиями из дворика. Негромко стуча деревянной палочкой, он направился туда. Там, под капающим с крыши снегом, сын одной из служанок, худощавый мальчик лет семи, горько оплакивал безвольно лежащее в проростках первой травы кошачье тельце. Руками он размазывал по чумазому лицу слезы, тихо завывая. — Умер, — промямлил мальчик, заметив рядом с собой Фушигуро. — Вижу, — вздохнул Мегуми, внимательно разглядывая содрогающуюся спину ребенка, — он уже был совсем старый. — И что? — резко повернул на него голову мальчишка. — Я хотел, чтобы он еще жил долго-долго… Фушигуро покачал головой, снисходительно усмехаясь, чем вызвал у горюющего ребенка еще больше негодования. Но, не смотря на озлобленный взгляд наивных глаз, Мегуми не спеша присел рядом, смотря на открытую кошачью пасть и длинные погнутые усы. — Представь, как ему было грустно, что он больше не может ловить мышей и приносить пользу в дом, — голос Фушигуро хрипел, он прокашлялся и продолжил: — Этот кот столько лет верно нам служил, я думаю, он должен хорошенько отдохнуть. Не злись на него. Лицо мальчишки разгладилось, но по щекам все еще пробегали редкие слезинки. Мегуми взъерошил чернявые волосы ребенка, вставая обратно на ноги. — Не плачь, лучше отыщи доску побольше и пойдем к реке. Нужно проводить твоего друга, раз уж ты его так любил. Мальчишка некоторое время не двигался с места, а потом мужественно вытер слезы и, быстро перепрыгивая пустые клумбы сада, ринулся в хлев. Скоро они уже были у одного из берегов. По плавному течению встречались редкие льдинки, ветки, и теперь по водной глади медленно скользнула широкая, усыпанная первыми зелеными листочками доска с недвижным кошачьим тельцем. Долго вслед ей взволнованно глядели детские глаза, но слезы из них больше не сочились. Когда мальчишка все же смог набраться сил, чтобы отправиться обратно в дом, он долго расспрашивал Фушигуро о том, существуют ли призраки. Мегуми старался отвечать уверенно, пускай сам каждую ночь задавался этим вопросом. Пришла весна, а за ней и множество хлопот. Теперь Фушигуро в доме появлялся только утром за завтраком и после темноты за ужином. Ранние лучи солнца он встречал на дорогах, ведущих к полям, а последние прохладные вечера провожал в доме у ремесленника, слушая все, что передавали через пожилого мужчину жители деревни. Цумики вернулась с первыми скворцами. В тот день Мегуми остался дома. Вместе они разбирали гостинцы, что она привезла из города. Потом, с серьезным видом пробуя подаренные ему сладости, Фушигуро слушал ее рассказы про Эдо. Под вечер, когда в доме зажгли лампы, Цумики, с трудом сдерживая улыбку, сказала — свадьбу назначила на лето, и, если бы брат позволил, хотела бы жить со своим избранником тут. За месяц городской шум ее сильно утомил, и она успела здорово соскучиться по сельскому ритму жизни и близости к природе. И Фушигуро не мог ей в этом отказать. На следующий день он уже договаривался с плотниками — к лету нужно перестроить заброшенный храм в лесу и найти туда добросовестного служителя. А еще надо бы встретиться с избранником сестры и объяснить тому, что тут да как работает. С каждым днем ходьба давалась все труднее, кашель не ушел вместе с холодами, а головные боли перестали уходить, даже если Фушигуро пил лечебные настойки. Страшно не было, он только думал, сколькое еще успеет сделать, пока не истечет время. А времени у Мегуми никогда не было много. К концу весны в деревню стали приезжать новые жители. С западной части вымостили новую дорогу. Там сразу закипело строительство крохотных домиков. С торговлей все тоже шло славно, Мегуми был отлично образован, а поэтому управленствовал со знанием и талантом. И, постепенно, кипящая жизнью система замкнулась сама на себе и почти не требовалась в его помощи. — Красота! — выкрикивал Сатору, смотря из окна Мегуми на снова запестривший яркими цветками сад. — Да, мне тоже нравится, — тихо усмехнулся Фушигуро, смотря на духа из своей постели. В последнее время под вечер на него нападала страшное изнеможение, и он не мог даже встать на ноги. — Цумики привезла из Эдо много саженцев и семян, теперь целыми днями копается в земле. Мегуми собирался сказать что-то еще, но был прерван длинным приступом кашля, после которого остро заболела голова. Он только слегка сморщился, как морщатся при виде надоедливо летающей мухи. Снова выпрямил спину, глядя в лицо приземлившегося у ног постели Сатору. Небесные глаза духа рыскали по телу Фушигуро, будто могли видеть болезнь сквозь одежду и кожу. Мегуми отмахнулся, задирая нос: — Не смотри на меня так скорбно, я еще не умер. Сатору закатил глаза и высунул язык. Силуэт духа одно мгновение поволновался, а потом изошел спокойным мягким светом, небесные глаза, озабоченно сверкнув, продолжили излучать глубокое спокойствие, обладать которым могла только бессмертная душа. Все-таки страх, тревога, горе — все это было людским пороком, позорным порождением любви, которым, думал Мегуми, болел только человеческий ум. Смертные сбивали колени перед алтарями в храмах, выдумывали долгие ритуалы, годы проводили в поиске умиротворения. А оно было самой сутью, первозданной основой всего божественного. Поэтому так благоговеют души перед вечным покоем смерти, ведь тогда сотрутся все их тревоги, страхи и желания непременно порождающие страдания. И, смотря на Сатору, Мегуми думал — вот стало быть почему так дороги ему их ночные встречи. То ничто большее, чем стремление к недоступному умиротворению. Однако так же смиренно Фушигуро любовался злостью, обидой и содрагающим воздух звонким смехом духа. Днем он скучал по тому, как в присутствии Сатору смолкают сверчки, перестает шуметь ветер. И скучал он не по тишине, совсем не по ней, но никогда бы себе в этом не признался. Снова ведомый затеняющими рассудок чувствами, Мегуми поднял руку, в молчаливом приглашении расправляя пальцы. Недавно он извинялся за подобную глупость — она оказалось заразной. Сомнением окрасился вечно спокойный лик духа. Фушигуро видел, как сокрушается божественная мудрость. Он отравил человеческим пороком бессмертную душу и уже знал, что будет за это вечность гореть в аду. В первую теплую весеннюю ночь, в ночь, когда распустились нарциссы, он впервые его коснулся. Сатору неуверенно протянул руку в ответ, медленно переплел их пальцы. Небесный свет глаз испуганно замигал. Казалось, что замер теперь и воздух, комом вставая в горле Мегуми. Рука духа была смертельно холодной, но Фушигуро бросило в жар, словно он прикоснулся к солнцу. В одно мгновения его благословили и навечно прокляли. Утолили жажду, о которой он раньше никогда не знал. И чувство это было настолько оживляющим, что Мегуми теперь был навечно обречен снова искать его упокоения. Сатору отдернул руку, с ужасом глядя на свою мерцающую в темноте ладонь. С не меньшим отчаянием он глядел на Фушигуро, пока мягкий силуэт не начал стремительно терять форму. Небесный свет стал до того ослепительным, что Мегуми пришлось зажмуриться, чтобы тот не выжег ему глаз. Замелькало тысячью незнакомцев лицо Сатору, белоснежные волосы виделись то перьями, то жесткой шерстью, листвой, водной гладью. Голос исходился потерявшими ясность выкриками, эхом, разносящимся в мыслях Фушигуро. Собравшись в одну гневно дрожащую светящуюся точку, дух, с оглушительным ревом, не похожим ни на животный, ни на человеческий, вылетел из окна. Мегуми смотрел тому в след без растерянности. А на утро не смог встать с постели. Даже веки были настолько тяжелыми, что он не открывал их, пока в полдень в его комнату не зашла обеспокоенная Цумики. Фушигуро посмотрел ей в глаза, а она без слов все поняла. Под вечер на Мегуми напал жар. Он то не мог дышать, покрывался испариной и бредил, то до невозможности холодел и дрожал всем телом в долгих судорогах. Днем отказывался от еды — в горло совсем ничего не лезло. Сестра только иногда уговаривала его выпить горячего травяного отвара, который брала у лекарей в городе — как бы не мучился Мегуми, впускать врачей в свой дом он отказывался. А с каждым днем было все хуже. Через четыре дня припадки стали терзать не только под покровом ночи, но и днем. Тогда сознание начало ускользать от Фушигуро. Мучившая тело болезнь пустила корни в голову, адской болью забирая у возможность здраво говорить и думать. Скрипя зубами в припадках он с каждым днем терял свою человечность. И там, на тонкой грани между ясностью и бредом, в редких паузах от бессмысленной гонки за жизнью, ему виделась его умирающая мать. Цепляясь за отступающие под гнетом болезни мысли, Мегуми вспоминал, как страшно было смотреть на чужие мучения, на то, как страдания стирают нежность и молодость с ее красивого лица. Не хотелось ему вводить в такой же беспомощный ужас никого из окружавших теперь людей. Фушигуро сквозь тьму, в которое погружалось сознание, слышал, как плачет сестра, когда пытается сбить жар, и как она в ужасе замолкает, когда его исхудавшее бледное тело холодеет. Он видел, как в щелке двери мелькают печальные глаза прислуги. Чуял горький запах трав, которыми поила его Цумики. Мир до больного медленно от него ускользал, но даже так, остатками своего ясного ума, по ночам, когда рядом засыпала сестра, он слышал шепот Сатору: — Прости меня, Мегуми, прости если сможешь… В первый летний день Фушигуро особенно плохо себя чувствовал. С самого утра он еле мог дышать, стоны боли эхом расходились по затихшим стенам дома. После заката болезнь дала отдышаться — впервые за неделю Мегуми был в ясном сознании. И, когда совсем потемнело, он попросил Цумики пойти отдохнуть, ненадолго оставить его одного. В любой другой день сестра бы отказалась. Но тогда усталость взяла вверх и она вернулась в свою комнату, где заснула сразу как прилегла. Фушигуро медленно впускал в легкие воздух, чтобы не сорваться в очередной болезненный приступ кашля. Он ждал, ждал, пока придет Сатору. И дух, как бы не терзала совесть, знал, что Мегуми хочет его видеть и не мог не прийти. — Здравствуй, — из оставшихся сил сказал Фушигуро, глядя на поблекший силуэт Сатору. Тот медленно прилег рядом, тускло мерцая, и глядя на Мегуми с самой чистой печалью, что могла быть в их переменном мире. Теперь умиротворение источали потемневшие глаза Фушигуро. — Если хочешь, — самозабвенно заговорил дух, — я явлюсь тебе в каждой твоей следующей жизни. Ты только скажи и я… — Нет, — Мегуми мотнул головой, любуясь нежным небесным светом, — ты знаешь, я не по этому хотел тебя видеть. Лик Сатору снова трепетно задрожал, расплываясь в теплом летнем воздухе. Еще немного и вернулось божественное и мудрое в ясные глаза. Мегуми рано понял, что может заставить духа явиться в любой момент. — Смерть от болезни — не чистая смерть, — Фушигуро, жмурясь от боли, присел, глядя на резную шкатулку на письменном столе. — Прошу, я не хочу кончить как моя мать... Позволь мне умереть чисто. Сатору долго глядел на обострившееся от худобы лицо Мегуми, на теряющий ясность прекрасный взгляд. Он видел, как увядают прекрасные сады, как иссыхают самые красивые цветы, но то была камелия. И на холодную землю навсегда падал ее только-только долгожданно расправивший лепестки бутон. В темноте глаза духа блеснули не небесным обещанием, а лезвием клинка. Фушигуро улыбнулся, и почувствовал, как холодные губы касаются его собственных.

***

В тот день худощавый мальчишка, сын прислуги, стоял в толпе облаченных в темное, словно в лесу. Деревенская улица покорно притихла, замерли звон и стук в лавках ремесленников, мирно стояли рядом обычно шумные торговцы, рано вернулись с полей фермеры. Казалось, что ослаб ветер, не мешало трауру и мягко светящее солнце. А толпа растеклась, давая проход колоне мужчин, несущих закрытый деревянный короб. — Что случилось? — спросил ребенок, аккуратно хватаясь чумазыми пальцами за рукав темных одежд госпожи Фушигуро. Та, не отводя смиренного взгляда от колонны, ответила: — Этой ночью в наш дом пришла смерть. Однако смерть была в их доме с четвертого дня цветения вишни.