Сколько бессмертий?

— А ты не можешь этого сделать, да? — слова прозвучали бережно и осторожно, словно падающий на землю снег. Каждая буква как снежинка, предложение — уже снежное одеяло, обнимающее землю и согревающее почву. Почву для будущей весенней любви и летнего разгула, чтобы после опять оказаться под грудой гниющих листьев. Он не торопил его с ответом. Не надо было ничего говорить, и так всё понятно. Понятно по дрожащему в нескольких миллиметрах от зрачка кончику острейшего лезвия ножа, по капелькам пота на лице напротив, по его тяжелому дыханию. По сердцу. По сердцу, которое так бешено билось, что заходилось в лихорадочном танце в грудной клетке, под кожей, мясом, мышцами, окруженное белоснежными костями. И он его чувствовал как своё. И ему тоже становилось трудно дышать. От тяжести навалившегося тела, от пальцев, сжимающих его плечо. — Не могу. — Джей ответил ему честно, с глубоким вздохом облегчения, будто он признавался в этом не Чонвону, а самому себе, и в этой исповеди нашел покой. Губы лежащего под ним Чонвона растянулись в ласковой улыбке, похожей на первый луч рассвета в самое ясное зимнее утро. И Чонвон спокойно моргнул, даже не предприняв попытки что-то сделать. Только кончик языка пробежался по маленьким вампирским клычкам. — Потому что ты?.. — Потому что я… Хочу… Провести с тобой наше бессмертие, чёрт побери! — Резкий взмах руки и звон лезвия ножа о каменную плитку комнаты стал громом, торжествующим это признание. Джей признавался в чувствах неуклюже, день за днём, ночь за ночью, утро за утром. И Чонвон, не выдержав, звонко рассмеялся и вытянул руки, чтобы обхватить балбеса перед собой за шею и сцепить пальцы в замок у него на затылке. Теперь он с пристальностью охотящейся кошки смотрел в его лицо. — Одно бессмертие или два?... — Джей вёлся на эти игривые нотки. Его заводил этот хитрый прищур хищных глаз, этот обольстительный шёпот, который словно веревками тащил из него якорь непризнанных чувств с самого дна его души. Притвориться крутым легко. А признать свою влюбленность намного тяжелее, ведь крутые не поддаются любви. Чонвон только сильнее надавил ладонями на затылок, заставив вампира упасть на него, и пальцами зарылся в короткие, жёсткие волосы, чтобы потом пригладить их. Губы так близко к губам, что дыхание становится обжигающим. Запах крови, мятного мороженного и стали. Чонвон ждал ответа, сколько бессмертий выберет Джей с ним. — Блять… Двадцать… Давай сойдемся на двадцать, кот?.. И Чонвон с коротким смешком притянул его к себе ближе, не заставляя, а предлагая поцелуй. Зная, что Джей поведётся, зная, что он согласится. Двадцать так двадцать, сорок так сорок. Чонвон был готов провести с ним ещё сотню бессмертных жизней, и сейчас вкладывал это в плавный поцелуй. Джей напирал сам с поцелуем с жадностью молодого охотника. Он сминал губы напротив своими, языком раздвигал их, чтобы проникнуть в плен теплого, горячего рта. Чтобы сорвать тихий, но такой чувственный вздох с губ Чонвона. А тот лишь дразнился в его цепких объятиях,, но всё же приоткрыл губы навстречу влажному языку, тяжело выдохнув. Сплетаться в поцелуе, слушать влажные звуки, эхом тревожащие пространство. Горячо, влажно, любовно. Так чувствовал себя Чонвон, углубляя поцелуй до такой степени, что обожгло уголок губ, а по языку проехался вампирский клык в неосторожном движении. Лежа на широкой кровати они сплетались в единое целое, они гладили друг друга как в первый и последний раз, словно забыв, что впереди их ждали миллион бессмертных жизней. И Чонвон прервал первый поцелуй, слизнулслюну со своих губ и посмотрел в горящие любовью глаза Джея. — Знай, я никогда тебя не отпущу, Джей… И никуда… — Он с удовольствием смотрел на мягкую улыбку парня, который был согласен на это. До конца мира.