Два берега одной реки

      Вэй Усянь никогда бы не смог так же хорошо пошутить, как судьба над ним. Так глупо, так низко и абсолютно не смешно. Всю свою осознанную жизнь он был уверен, что будет альфой! Все говорили, что он невероятно хорош в культивации, необычно харизматичен и статен. По крайней мере, так думал сам Вэй Усянь! И был уверен, что так считали и остальные: знакомые и не очень. И даже если бы вдруг он не проявился как альфа – стал бы бетой. В это нет ничего зазорного, тем более, что беты часто становились великими заклинателями!       Об омегах он думал лишь в пределах будущей семьи, если бы вдруг ему понравился кто нибудь симпатичный и смышленый. Никто никогда не хотел бы стать слабым полом! Все знали: омеги не совсем те, с кем стоит считаться в важных (да и не очень) вопросах. И оказаться сейчас в таком затруднительном положении – самая ужасная участь, которая только могла постичь молодого заклинателя. За что его так покарали боги? Неужели за всякие шалости, что он вытворял с самого детства? Но ведь и совсем плохо он никому не делал… Конечно, не считая несчастных куриц (которых воровал в двенадцать с мальчишками) и фазанов с рыбами, на которых охотился ради забавы… И вообще, если так посудить, то судьба и так над ним поиздевалась! Он остался без родителей, на улице, дрался за кусок хлеба с адскими существами и боролся за жизнь как мог! И хотя его с улицы забрал дядя Цзян (за что Вэй Усянь был, безусловно, благодарен) – на том сложности в его жизни не кончились. Матушка Цзян Чэна его не жаловала, слуги в родном ордене не особо его уважали и вообще… Вообще все это абсолютно несправедливо!       Так думал Вэй Усянь, пока дрожащими руками сжимал одеяло, молясь, чтобы все скорее прошло. Жар никуда не уходил, а медленно, словно оттягивая момент, спустился ниже, раскрываясь внутри словно созревший бутон, впервые увидевший солнце и желающий лишь о том, чтобы его скорее опылили…       Вэй Усянь боялся допустить в свою голову даже мимолетную мысль (хотя она уже вертелась на языке) о желаниях тела… Он не мог и не хотел принимать тот факт, что за один вечер превратился из главного ученика в ходячую симпатичную куколку, которую обязательно выдадут за другого мужчину!       — Нет, нет, нет! Я ни за что… Ни за что не лягу под мужчину! — он стенал, бил по несчастной подушке, что уже пропахла его новым приобретенным запахом и держался из последних сил, чтобы не схватиться за меч и не начать крушить комнату. Пожалуй, течка сделала из него уж слишком чувствительного юношу. Или же, просто не дает ему скрывать чувства за неловкой улыбкой?       С каждой минутой жар все нарастал, разум плавился и подкидывал знакомые рисунки из весенних картинок… И вместо женщин-омег на них был он, главный ученик ордена Юньмэн Цзян, лихо прыгающий на… О боже, нет! О чем только он смеет думать?! Он ведь Вэй Усянь, а не продажная омежка, которая… Которая хочет быть использована!       Появившийся гнев, переплетенный с непониманием, стыдом и болью вызвал приток сил. Ему вдруг почудилось, что, может, это все только кажется? Это сон и он не может проснуться? Да! Точно! Если сейчас он выйдет на улицу – то либо проснется и посмеется над этим, либо… Либо умрет со позора!

***

      — Вэй Ин…       Цзян Фэнмянь увидел его издалека, стоило только отозвать всех альф с постов, что были уж очень близки к покоям юноши, но все еще не успели ощутить течного омегу.       Вэй Усянь сидел прямо на деревянной дорожке, свесив ноги к воде, опустив голову и абсолютно не походил на живого человека. Луна подсвечивала его темно-серым оттенком, делая из веселого юноши утопленника.       Ветер, все это время дующий к озеру, вдруг с особой яростью рванул в противоположную сторону. И тут Фэнмянь учуял его. Лотос, только распустившийся, медовый, маняще сладкий и терпкий… Запах забрался под кожу, разошелся по всему телу, забившись тугим клубком где то под поясом богатых одежд. И ткань вдруг стала тесна и бессмысленна.       — Вэй Ин… Вэй Ин зайди в покои. Тебе опасно быть одному. — мягкий, знакомый голос нарушил тишину рядом с ново появившимся омегой. Тот не сразу понял смысл сказанного, но моментально обернулся, непроизвольно раздувая ноздри. — Вставай. Вставай, Вэй Ин. Ты заболеешь. — Теплые большие руки вдруг подхватили его под подмышки, неловко поставив на ватные ноги. И Вэй Усянь на мгновение ослаб, чуть не сваливший в озеро. Благо, рука альфы оказалась хорошей поддержкой.       — Дядя Цзян… Я-я… Со мной что-то не так. — Хриплый голос нарушил тишину, возникшую между ними, пока старший аккуратно подталкивал омегу вернуться к себе, в тепло и безопасность. Тот вдруг ухватился за мужчину одной рукой, напуганно остановившись в который раз. — Я не хочу… Дядя Цзян, я не хочу…       Он все не мог выговорить слово «омега» в отношении себя при человеке, которому он обязан всем… Когда вдруг стал новой проблемой главы ордена. Неужели, Юй Цзыюань была права? Он всегда проносит с собой одни беды… Вэй Ин действительно ощущал себя лишним в семье Цзян. Несмотря на то, что уже привык жить в ордене, потеплел к дяде Цзяну, Цзян Чэну, Яньли и младшим ученикам. Как бы он не отметал под ковер шепчущий голосок «тебе здесь не место», тот все равно добирался до его разума. Беспокоил его и при ссорах Цзян Чэна с матерью (причина которых всегда сидела подле молодого господина), и когда А-Чэн признавался, что ему кажется, что отец любит Вэй Ина больше него, родного сына… И, конечно, одинокими грозовыми ночами, когда дождь скоротечно стучит по стеклу и деревянному карнизу, не убаюкивая, как это часто бывало, а вводя в задумчивое смятение… Его действительно беспокоила всякая мелочь, что так или иначе связаны с его вечной проблемностью и неумение держать язык за зубами… Но он никому и никогда в этом не признавался, будто боясь услышать согласие в том, что он не должен был быть спасенным дядей Цзяном…       Вэй Ин словно опять, как когда-то давно, потерялся и зашел в странный переулок, который все не хотел заканчиваться и теперь становился все уже и уже… Ему было страшно. По-настоящему страшно. Что теперь с ним будет? Что ему делать? Как быть? Как жить дальше, когда ты потерял себя и смысл жизни? Когда ты больше не человек и, тем более, не культиватор.       — Вэй Ин, все хорошо. Это нормально, что ты боишься.       И вновь этот голос вытаскивает его из глубин переживаний, что даже сейчас, в первую течку, беспокоят его темную голову. И это даже немного странно… Но лишь немного. И лишь пока. Цзян Фэнмянь знает, что течка еще не вошла в полную силу, но времени до этого мгновения становилось с каждой минутой все меньше. Именно потому, пропустив омегу обратно в его комнату, мужчина шагнул следом, крепко на крепко защелкнув замок и… Наложив талисман тишины.       — Дядя Цзян… Вы… Знали?       — Догадывался.       Мальчишка вдруг задает вполне осознанный вопрос, на секунду вставая в ступор от стойко державшегося альфы. На обыкновенно спокойном лице мужчины ничего не изменилось: вся та же мягкая, уже совсем родная улыбка, участливость в разговоре… Но, пожалуй, горевшие странной смесью грусти и желания темные фиолетовые глаза выделялись на этом фоне, будто совсем не должны быть такими. Но именно их изменения Вэй Усянь и не заметил, вновь скрутившись в три погибели прямо у двери.       Резкая боль в животе почти сразу переродилась в усиленное желание. Внутренняя сторона бедер взмокла, нижние штаны неприятно прилипли к телу. И чуть пошатнувшись, юноша схватился за чужую руку, которую ему протянули.       В эту секунду мужчина понял: его собственный запах добрался до еще слабых рецепторов омеги. И природа последнего мгновенно ответила на слабый, но уверенный призыв.       Нет, глава ордена не мог так поступить с сыном того, кого безумно любил всю юность. Вэй Чанцзэ был тем, кто по праву занимал все его мысли. Даже после того, как пренебрег им ради любви и пропал.       Они оба, альфы, были лучшими друзьями и хорошими товарищами, несмотря на то, что Чанцзэ был рожден для служения ему. Будущий, еще в то славное время, глава ордена никогда не называл его слугой. На словах – другом. На сердце – возлюбленным. Каждый день видя его Фэнмянь хотел рассказать тому о мучавших его самого чувствах, поделиться желаниями и взять его так, как брал бы самого желанного омегу в гон. Но его друг бесследно в один момент ушёл, оставил его одного, с разбитым на мелкие кусочки сердцем. И даже когда Цзян Фэнмянь женился на Юй Цзыюань – он просто не мог не думать о том, кого действительно желал душой и телой. Никогда его не забывал, хоть и попытался с годами отдалить его образ от своей души.       Но когда спустя много лет до него вдруг дошли слухи про смерть молодых заклинателей на ночной охоте – Цзян Фэнмянь, уже муж и отец, в тот же момент отправился на поиски осиротившего ребенка… До последнего он действительно надеялся на лучший исход – вновь увидеть Вэй Чанцзэ здоровым и невредимым… Но судьба – вовсе не лучшая подруга для потерянных сердец. В подворотне он нашел лишь маленького мальчика, так похожего на потерянную любовь юности.       И сейчас, глядя на того о ком решил заботиться много лет назад, просто не мог сделать Вэй Усяню больно.       — Вэй Ин… Посмотри на меня.       Большая теплая ладонь накрывает чужую щеку, еще мокрую от недавних слез, и так и замирает на пару мгновений. Вэй Усяню не нужно повторять еще раз, тот поднимает взгляд с каким то странным лихорадочным усилием, не решаясь сделать даже лишний вдох… Не говоря уже о том, чтобы ужаснуться в следующую секунду от напора, прижавшего его к взрослому телу.       Конечно, как глава известного ордена, Цзян Фэнмянь не мог взять его ни сейчас, ни когда либо еще… Как приемный отец и друг погибшего отца Усяня – тоже. Но как мужчина и альфа, терзаемый так долго душевным одиночеством и странной симпатией к ребенку убитого возлюбленного – мог. И возжелал в тот же момент, как слуга доложил о том, чего так долго ждал Фэнмянь столько лет: настоящей любви и тепла Вей Ина.       Вэй Усянь оказывается не просто стиснут в горячих объятиях, что только сильнее распаляли в нем инстинкты, а поглощен чужими губами. Они сминают пухлые лепестки сначала мягко, а затем, не получая несогласия, жестоко и страстно ими овладевают. Не держи его глава ордена – юноша бы точно свалился на пол, настолько сильно задрожали его ноги от такого напора. Потные ладони омеги уперлись в чужие плечи, но больше сил ни на что и не хватало. Язык, пробравшийся в него – окончательно вывел из Усяня остатки понимания ситуации. Течка перехватила поводья моментально, не желая больше играть в кошки-мышки с альфой, когда тот так близко… И так сильно хочет омегу.       Вэй Ин ощутил чужой зов не столько через запах благородного ветивера, сколько через уткнувшееся в его бедро нечто… Уж чего-чего, а такого еще никогда в его жизни не было!       — Дядя… Цзян… Я… Вы..?       Его отпускают лишь на пару секунд, чтобы дать отдышаться, а затем, без всякого ответа вновь накидываются. Жадно и желанно, но при том без лишней грязной похоти. Чужие руки, распустившие неровно завязанный алый пояс, с ноткой торопливости скользят прям под открывшуюся ткань, огибая напряженные бедра и касаясь подкаченных ежедневными управлениями ягодиц. Те идеально укладываются в руки альфы, хотя через нижние штаны и не чувствуется бархатистость кожи…       От такого юноша вздрагивает, на этот раз вновь хватаясь за верхнее одеяние дяди и выдыхая прямо в его ненасытные губы, прижимается ближе. Ягодицы моментально сжимаются сильнее, а затем остаются без тепла: фиолетовые одеяния переплетаются с черными, пока юноша не оказывается усажен на единственную небольшую кровать.       — Я помогу тебе пережить течку, Вэй Ин.       — Дядя Цзян…       Впервые за долгие секунды страсти, подпитываемой течкой, они смотрят друг другу в глаза. И Вэй Усянь, несмотря на миллион самых разных вопросов в голове, лишь тихо выдыхает чужое имя, уже не пытаясь унять гулко бьющееся сердце в груди. Он безумно хотел прижаться к столь вкусно пахнущему альфе вновь, ощутить его уверенные руки на себе и… О, как можно быстрее закончить течку. Она огнем выжигала в его душе нормы морали и собственные принципы.       Мужчина совсем никак не реагирует на чужие слова, лишь с силой заставляет себя отвлечься ненадолго от сладких губ и присаживается на колено перед замеревшим учеником, аккуратно стягивает с того сапоги. Каким неловким и притягательно соблазняющим Вэй Усянь сейчас выглядел: весь красный, запыхавшийся, растрепанный и желающий… Хотевший только его одного. Нет, Цзян Фэнмянь точно не сможет остановиться.       И доказательством служат фиолетовые одежды, спавшие с высоких плеч к пыльным сапогам юноши.       Альфа был не просто не стар, а в действительно хорошей форме. И серые глаза, что привыкли видеть только молодые и потные тела других учеников, на секунду застывают на чужом торсе, покрытом местами небольшими шрамами… А затем, спустившись чуть ниже, и без того румяные щеки Вэй Усяня возгораются с новой силой… Стыд заставляет его резко отвести взгляд от того, что так устремилось в его сторону… Оно было твердое, длинное и… О, нет, Вэй Усяню теперь совсем неловко от размера своего яньского корня. Возможно, он действительно мог догадаться раньше, что всегда был омегой – только по одному его размеру…       Но ему не дают времени слишком уж застесняться, ведь с его податливого тела точно так же стягивают верхнюю накидку… А затем и штаны, что до того скрывали набухшую и красную от течки головку. Что ж, совсем не так Вэй Ин представлял себе потерю девственности…       — Дядя… Дядя Цзян! Ах!       Несмотря на то, что Фэнмянь был достаточно терпеливым и мягким по своей натуре человеком, тот просто не смог ждать больше нужного: стоило обнажить столь юное тело, так и пышущее здоровьем и желанием… Как альфа оказался сверху, укладывая омегу прямо на спину, раздвигая тому дрожащие ноги и нависая сверху, вновь затыкая стыдливого юношу мокрым поцелуем. Вэй Ин не только пах сладким лотосом, но и таким же был на вкус: чуть соленая шея, дрожащий кадык, вздымающаяся без перерыва грудь… Альфа успел попробовать во многих местах, помогая расслабиться омеге в первую течку… И в свой самый первый раз. И глава ордена бы соврал, если бы сказал, что его не будоражит это осознание.       — Вэй Ин, расслабься. Все хорошо.       Юноша сладострастно задрожал, ощутив, как к его нутру прикоснулся дядюшка, мягко обводя кольцо мышц и чуть надавливая посередине… Входит моментально, оказываясь одной фалангой во влажной, горячей среде.       — Ах! Уф…       Он столь необычный ощущений, юноша весь сжался, на это получив смешок где то сверху… А затем, его раскрасневшиеся, набухшие губы снова сминают, заставляя отвлечься на себя. Пока внутри… Внутри все становится интереснее.       Несмотря на огромное желание внутреннего зверя ворваться внутрь одним движением, Цзян Фэнмянь действительно был мягок и нежен. Пока Вэй Ин не привык к одному пальцу – они не шли дальше. Пока не привык к двум и не начал тихонечко поскуливать – не добавил третий… И только затем омега остается пустым.       Его подрагивающая, пульсирующая дырочка в тот же момент получает то, чего так давно желала: живой, горящей огнем страсти плоти. И Вэй Усянь громко вскрикивает, но вовсе не от боли: течка заставляет ощущать небывалое удовольствие и огромнейшую похоть. И парень льнет к мужчине ближе, обхватывая его мокрую, от сдерживания самого себя в руках, спину. Да, это именно то, чего Вэй Ин хотел. Как шепчут ему инстинкты – всю свою жизнь.       Но терпение даже взрослого и осознанного альфы не бесконечно. И стоило Вэй Ину сжать часть его плоти внутри – Цзян Фэнмянь одним грубым движением растягивает мальчишку изнутри. Входит по самые яйца, ощущая на себе всю прелесть невинности и податливости проявившегося омеги.       Мужчина опирается на локти удобнее, то касаясь кончиком носа нежной щеки Усяня, то утыкаясь в его шею… Клыки так и чесались. Хотелось пометить любимого омегу везде, поставить метку принадлежности на его железе и… Нет, он не сошел с ума настолько, чтобы присвоить Вэй Ина. По-крайней мере, сейчас. Но оттрахать того – еще как мог.       — Мх! Ах!       Голова омеги откидывается назад, стоило Цзян Фэнмяню пару раз, на пробу, подвигаться вперед-назад… А затем, найдя ту самую чувствительную точку, от которой Усянь чуть ли не плакал, альфа наконец занялся не только удовольствием партнера. Вэй Ин никогда бы не подумал, что его дядя может быть таким в постели… Хотя, раньше тот вообще ничего о таком не думал! Тем более, в отношении Цзян Фэнмяня… В отличие от его сына – Цзян Чэна, о котором Усянь время от времени в подростковом возрасте мечтал.       Глухие шлепки, смешавшиеся запахи, стоны разного калибра и влажные поцелуи… И толчки. Много-много толчков: заход по яйца, полный выход из хлюпающей дырки и вновь заполнение… Цзян Фэнмянь никогда не отличался быстротой окончания, но сейчас, когда под ним лежал полюбившийся Вэй Ин… Он действительно держался, чтобы не кончить слишком рано. В отличие от омеги, что изливался на собственный живот уже много-много раз.       Чем больше проходило времени – тем раскрепощенее становился Вэй Усянь. Не стеснялся стонать прям в ухо дяди Цзяна, просить его то быть жестче, то мягче… И в любой позе, начиная от самой первой и заканчивая чуть ли не раком, омега все чаще искал чужих поцелуев и укусов сам. Это и понятно: железа на шее так и чесалась, прося внимания со стороны того, кто уже во второй раз брал его с особым остервенением… Нет, конечно, Цзян Фэнмянь не сомневался в своей мужской силе, но чтобы сразу после сцепки навалиться на течного омегу опять – это было впервые. Вэй Усянь завлекал альфу всем: своим запахом, невинной стыдливостью, горящими желаниям серыми омутами и стонами. Будь на то воля главы ордена – все это бы не прекращалось никогда. Но, когда сил продолжать уже не было, а течка у Вэй Ина постепенно угасала поле очередной сцепки, Цзян Фэнмянь оставил сонного омегу в покое, накинув на них обоих шелковое одеяло.       И теперь, даже не смотря на естественную усталость (он ведь оказался еще ого-ого, вопреки тому, что семейная жизнь высосала из него всякое желание) – наконец начал понимать, что так же просто, как было, уже не будет. Что ж, пусть так. Зато теперь, в это самое мгновение сердце его наконец спокойно, а душа – поет.