Два берега одной реки

«Цзян Чэн…       Твоё письмо я получил. Прочитал три раза. Первый — не поверил. Второй — разозлился. Третий — заплакал. Не гордись, это гормоны, я теперь омега, мне можно.       Ты спрашиваешь, почему я не сказал, что проявился. А ты бы сказал? Ты, который всю жизнь прятал свои чувства за грубостью и «Вэй Усянь, ты идиот»? Я боялся. Боялся, что ты посмотришь на меня как на слабого. Боялся, что ты обрадуешься — и тогда мне пришлось бы решать, что с этим делать. Боялся, что ты не обрадуешься — и тогда мне стало бы больно.       В итоге больно всё равно стало.       Ты пишешь, что в душе всегда этого хотел. Знал бы ты, Цзян Чэн, как долго я ждал этих слов… Как я ловил каждую твою улыбку, каждое случайное прикосновение. Как я ненавидел себя за то, что смотрю на тебя дольше, чем на других. Ты был моей первой любовью.       Но ты опоздал.       Я не виню тебя. Ты уехал в Гусу, а я остался здесь. И пока ты учился держать спину прямой и не плеваться супом, кто-то другой смотрел на меня так, как ты никогда не смотрел. Кто-то другой не боялся. Кто-то другой сказал: «Я буду ждать всю жизнь», и я поверил.       Это твой отец, А-Чэн. Я знаю, что это звучит мерзко. Знаю, что ты хочешь разбить что-нибудь об стену. Но он был первым, кто увидел меня таким, какой я есть. И не сбежал.       Я не перестал тебя любить. Я просто научился любить по-другому. Ты останешься моим самым дорогим человеком. Моим братом. Моим «тем, кем я был одержим в шестнадцать». Но ночами я теперь сплю не с тобой.       Прости, что не дождался. Прости, что пишу это вместо того, чтобы сказать в лицо. Прости, что вообще влез в вашу семью.       Когда вернёшься — я хочу, чтобы мы могли смотреть друг на друга без боли. Не сразу. Но ведь когда-нибудь…?Пожалуйста, не ненавидь отца. Он не крал меня у тебя. Тебя просто не было рядом.       Несмотря ни на что… Я скучаю по тебе. Вэй Усянь. P.S. Я теперь плохо ем по утрам. Наверное, переволновался. Если вернёшься и увидишь, что я бледный — не дразни, а лучше принеси соленой лапши. Твоя мать уехала, слуги стали готовить отвратительно. P.P.S. Ты спросил, почему я скрыл. А ты бы поверил, если бы я сказал: «Цзян Чэн, я омега и люблю твоего отца»? Ты бы просто сломал мне нос и ушёл. Поэтому и молчал. Прости.»       Написать письмо вышло не с первого раза. И не со второго. И не с третьего… Чернила оставляли неприятные кляксы, слова местами выходили хуже обычного, а бывало – вообще не находились. Все утро следующего дня, как Цзян Фэнмянь вернулся в покои и сказал, что Госпожа Юй решила пока что отбыть в свой клан, Вэй Ин занимался написанием послания. Для того, чьи чувства он отринул… Но не смог запретить себе их испытывать. Все таки именно Цзян Чэн стал его первой любовью. Сначала не взаимной, а сейчас – вдруг ответил… Но уже он сам не смог их принять. Хотя в глубине души сомневался, что будь Цзян Чэн в Пристани – смог бы выбрать его отца. Возможно, все бы случилось по другому? Хотя он и не жалел о своем решении принять чувства главы клана Цзян.       С того дня, как они сцепили взаимность чувств ночными ласками – жизнь омеги стала очень спокойной. Размеренной настолько, что энергичному юноше было в диковинку. При том, его вовсе не заставляли целыми днями сидеть в покоях: он все так же посещал особые занятия, кроме обычных, и совершенствовался в заклинательстве. Когда возвращался вечерами в покои – оказывался окружен такой заботой и щепетильной нежностью, что его сердце сжималось… От чего то уж очень сильно. В последнее время вообще стало много чего необычного происходить. На это Усянь почти все время не обращал внимание: тошнота, не желание завтракать совсем, быстрая усталость от махания мечом и абсолютная непереносимость дичи. Его мутило так, что в свой последний обед он сбежал из покоев и прочистил желудок прямо на глазах служанок, что сметали пыль с деревянных дорожек в озеро.       Даже сейчас Вэй Ин с неуверенностью поглядывал на завтрак, что принесли слуги. Очевидно, по приказу Цзян Фэнмяня. Несмотря большое количество дел ордена – он не забывал про обыкновено сбитый режим омеги. Солнце уже давно приближало время обеда. А Вэй Ин только недавно поднялся с постели, чувствуя себя хуже обычного… И дело было вовсе не в том, что всю ночь его одолевали переживания об этом несчастном письме. Сейчас, когда оно уже было готово и перечитано не менее десяти раз, Вэй Ин его свернул и спрятал в специально приготовленный конверт. Фиолетовый сургуч из запасов альфы оказался использован для запечатывания. Впрочем, как и одна из его печатей. Цзян Чэн должен видеть каждую деталь, чтобы не испытывать надежд… Ведь тогда их встреча будет еще больнее, чем могла бы быть.       — Господин Вэй, к вам прибыл лекарь.       Из горьких размышлений его вывел басистый голос альфы у дверей. Это был один из личных охранников главы ордена… Который теперь сопровождал омегу везде. Как сказал Цзян Фэнмянь, это на то время, пока Юй Цзыюань не отбудет из Юньмэна. И как бы юноша не противился – переубедить альфу не удавалось.       — Лекарь? — Вэй Ин совсем не ожидал увидеть врачевателя в этих покоях. Может быть, его вызвал Фэнмянь для себя, но слуги забыли предупредить бету о местонахождении главы ордена? — Пусть входит.       Омега моментально поднимается с места, оставляя письмо на месте, и встречая глазами взрослого мужчину. Они знали друг друга так давно, что уже и не сосчитать сколько раз бета залечивал его раны от дисциплинарного кнута и обычных детских игр.       — Добрый день, господин Хуан. Глава ордена сегодня занимается делами в своем кабинете, если вы ищете его.       — Здравствуй, Вэй Усянь. — лекарь сухо кивнул, держа в руках кожаный мешочек с инструментами. — Глава ордена прислал меня. Он беспокоится о твоем здоровье. Говорит, ты последнее время плохо ешь и быстро устаёшь.       Вэй Ин усмехнулся, но как-то неуверенно.       — Я в порядке, господин Хуан. Просто… Перестройка после проявления. Организм привыкает к новому статусу. Ну и письма эти… — он махнул рукой в сторону конверта. — Нервы.       — Садись, — лекарь указал на циновку. — Пульс посмотрю. И расскажи, что именно тебя беспокоит.       Вэй Ин послушно опустился, протянул запястье. Пока лекарь слушал, он начал перечислять:       — Тошнота по утрам. Запах рыбы и дичи – вообще выношу. Есть почти не хочется, но стараюсь через силу. Спину иногда тянет, но не сильно. И грудь… — он запнулся, покраснел. — Немного болит. Но я думал, это гормоны.       Лекарь Хуан молчал, сосредоточенно ощупывая пульс. Потом нахмурился, переложил пальцы. Посмотрел на юношу поверх очков – внимательно, как на какую-то интересную загадку.       — Вэй Усянь, — Сказал он тихо. — Когда у тебя была последняя течка?       — Месяц назад. Или чуть больше. Я не запоминаю… Они нерегулярные, это же нормально для только проявившихся?       — Нормально, — кивнул лекарь. — Но есть ещё один признак.       Он отпустил руку, достал из мешочка тонкую серебряную иглу и небольшую чашку. Затем налил в нее небольшое количество прозрачной жидкости.       — Позволишь взять немного крови? Всего каплю.       — Конечно. — Вэй Ин сжал кулак, отвернулся. — Только быстро. Я ненавижу иглы.       Лекарь уколол палец и сразу капнул крови в жидкость. Она мгновенно помутнела, пошла белыми нитями. Хуан долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на омегу – с выражением, которое тот не мог расшифровать: смесь удивления, сочувствия и странной радости.       — Вэй Усянь. Ты не болен.       — А что тогда? — омега напрягся.       — Ты беременен.       Тишина. Такая густая, что было слышно, как за окном плещется рыба в лотосовом пруду.       — Чего? — Вэй Ин вытаращил глаза. — Не может быть.       — Может. И это объясняет всё: тошноту, усталость, непереносимость запахов. Твой пульс — двойной, нитевидный, с характерным перекатом. Жидкость помутнела на омега-фактор, который появляется только при вынашивании. Я не ошибаюсь, Вэй Усянь. Ты беременен. Где-то шесть-семь недель, судя по состоянию.       — Шесть-семь… — Вэй Ин прижал ладонь к животу. Плоскому, ещё незаметному. Но под пальцами – вдруг – показалось, есть что-то живое. Тёплое. — Это… Это от него.       — От главы, полагаю. — сухо сказал лекарь. — Других альф у тебя ведь не было?       Вэй Усянь не ответил. Он смотрел на свой живот, на свои руки, на конверт с письмом для Чэня. И в голове кружился бешеный хоровод мыслей: «Я беременен. У меня будет ребёнок. Его ребёнок. Ребёнок Цзян Фэнмяня. Брат А-Чэна и шицзе… Или сестра? Омега или альфа? Бета? Как сказать Цзян Чэну? Как сказать ему?».       — Вэй Усянь… — тихо позвал лекарь. — Ты меня слышишь?       — А? Да! Да, простите. Я… — Он сглотнул. — Господин Хуан, кто ещё знает?       — Пока только я. Глава велел осмотреть тебя и доложить ему лично. Но я не скажу, если ты не хочешь. Ты имеешь право сам сообщить ему.       Вэй Ин вдруг рассмеялся – нервно, со слезами на глазах.       — Сообщить ему? «Дорогой, я беременен от тебя, и мы даже не женаты, твоя жена вот-вот уедет, а твой сын признался мне в любви». Здорово! Просто замечательно.       Он спрятал лицо в ладонях, плечи затряслись. Лекарь Хуан осторожно положил руку ему на плечо.       — Вэй Усянь, это счастье. Несмотря ни на что. Ты будешь хорошим родителем.       — Я? — юноша поднял заплаканное лицо. — Я, который сам сирота, который не знал ни отца, ни матери? Я понятия не имею, как растить детей.       — Научишься. Глава поможет. И ты не один.       Вэй Ин глубоко вздохнул, вытер слёзы тыльной стороной ладони. Не время распускать сопли: он ведь не такой уж и нежный.       — Ладно. Скажу ему сам. Сегодня. Но… — он посмотрел на лекаря. — Вы пока никому… Даже Яньли. Я сам решу, когда и как.       — Договорились. — Хуан собрал инструменты, не торопясь встал. — Береги себя. Ешь то, что можешь. Пей отвар из имбиря от тошноты. И не нервничай. Ребёнку нужен спокойный омега.       — Спокойный Вэй Усянь! — усмехнулся моментально тот. — Это что-то новое.       Лекарь ушёл через минуту. Вэй Ин остался один, сидя на циновке, прижимая ладони к животу. Письмо А-Чэну лежало рядом — запечатанное, готовое к отправке. Он посмотрел на него, потом снова на свой живот.       — Ну что, малыш… — прошептал омега. — Похоже, твоему отцу придётся очень быстро жениться на мне. И твой брат Цзян Чэн, и сестра Яньли… Они будут в шоке.       Он вдруг улыбнулся – светло, по-настоящему, впервые за много дней.       — Но я справлюсь. Мы справимся.

***

      Вечером, когда Цзян Фэнмянь вернулся в покои, Вэй Ин сидел на заправленной постели, поджав ноги, и смотрел на него странным взглядом — испуганным, радостным, растерянным.       — В чем дело, Вэй Ин? У тебя что-то случилось? — спросил альфа, лишь переступив порог. Слуги остались за дверьми, а в комнате снова наступила тишина. Всего на миг. Мужчина уверенно направился к застывшему юноше, моментально касаясь его лба… Но, не ощущая жара, аккуратно мазнул нежный подбородок. — Ты сам не свой… Лекарь осмотрел тебя сегодня?       Фэнмянь лично отправил за ним, когда от слуг узнал, что завтрак наконец был отнесен проснувшемуся омеге. И раз целитель не стал отвлекать его от забот в течение дня – ничего серьезного с Вэй Усянем быть не могло. Иначе…       — Фэнмянь… — голос был так тих, что, не будь альфа хорошим заклинателем, точно бы не услышал. — Когда после течки я проснулся один – я думал не только о том, что ты просто не смог удержаться… Меня посетила мысль, что я могу… Знаешь, могу как-нибудь проснутся с большим животом.       Вэй Усянь не уходит от поглаживания, только опускает неловко глаза вниз, не зная, как сказать правду… Ведь после этих слов – ничто уже не будет прежним.       — Вэй Ин, что ты..?       Его перебивают одним требовательным взглядом и мужчина подчиняется. Омега поднимается с кровати, на ходу поправляя шелковый верхний халат и заставляя Фэнмяня отступить на шаг назад…       — Здесь… — Тонкая рука оказывается на еще плоском животе, обращая внимание альфы на эту область. — Растет новый член семьи Цзян.       Цзян Фэнмянь замер. Весь. Дыхание остановилось, а ци застыло в меридианах.       — Я беременен.       Он сказал это так тихо, что сам испугался своих слов. Сказал и замер, боясь поднять глаза. Боялся увидеть в лице Фэнманя сожаление, страх, холод. Боялся, что сейчас этот сильный, всегда сдержанный альфа отшатнётся, скажет: «Этого не может быть», или, хуже того: «Это не вовремя».       Но вместо этого – тишина. Такая глубокая, что Вэй услышал, как за окном капля упала с лотосового листа в воду.       — Вэй Ин. — голос Фэнмяня сел, охрип. — Повтори.       — Я… — Омега сглотнул, набрал воздуха. — Я беременен, Фэнмянь. Лекарь Хуан подтвердил. Где-то шесть-семь недель.       Он наконец поднял взгляд и увидел такое, от чего у него самого перехватило дыхание. Цзян Фэнмянь стоял неподвижно, но всё его лицо словно растаяло. Исчезла обычная суровая маска, ушла напряжённость. Глаза – тёмные, глубокие – смотрели на него так, будто Вэй Ин был единственным светом в кромешной тьме. А в уголках этих глаз блестело что-то влажное.       — Ты… — Альфа шагнул вперёд, протянул руку, но не посмел коснуться. — Ты правда носишь нашего ребёнка?       — Правда, — Вэй вдруг улыбнулся – робко, неуверенно. Совсем не так, как привык до проявления. Но счастливо. — Правда, Фэнмянь. Я сам не ожидал. Но лекарь сказал… Он сказал, что это точно. И что ребёнок здоров.       — Шесть-семь недель, — повторил Фэнмянь, словно заклиная. — Это же… Это с той ночи, после первой течки?       — Наверное. — Вэй Ин покраснел и отвел взгляд. — Я не считал. Ты же знаешь, я в таких вещах… Прости, что сразу не понял. Я думал, тошнота от волнения. А грудь болит от гормонов. А усталость – потому что я теперь омега, непривычно.       — Дурак, — выдохнул Фэнмянь и наконец сделал то, чего хотел с той самой секунды, как переступил порог: притянул юношу к себе, обнял так крепко, что тот пискнул. — Как можно было не заметить?       — А ты бы заметил? — Вэй Усянь уткнулся носом в его плечо, вдыхая родной запах дерева и дождя. — Ты, который смотрит на меня и видит весь мир?       — Вижу, — прошептал Фэнмянь ему в макушку. — И теперь в этом мире появился ещё один маленький. Наш.       Он осторожно отстранился, опустился на колени перед Вэй Усянем, положил ладони на его живот – трепетно, как на святыню.       Вэй смотрел на этого сурового главу клана, который стоял на коленях перед его животом и шептал что-то бессвязное, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не горькие – светлые, долгожданные. Как же теперь он часто плачет!       — Фэнмянь, встань, — всхлипнул он. — Ты глава ордена. Что скажут слуги?       — Пусть говорят что хотят, — ответил тот, не поднимаясь. — Я сейчас занят более важным делом. Знакомлюсь с нашим ребёнком.       — Ему всего несколько недель. Он тебя не слышит.       — Слышит. — Фэнмянь поднял голову, посмотрел на омегу снизу вверх — и в его глазах было столько благоговения, что у младшего перехватило дыхание. — Он чувствует мой голос через тебя. Через твоё сердце. А ты — моё сердце, Вэй Ин. Ты всегда им был.       Юноша не выдержал. Он сполз на пол, прямо в объятия альфы, и они сидели так, обнявшись, на прохладных досках, пока свечи терпеливо догорали на столе рядом.       — Ты не злишься? — спросил Усянь, когда слёзы иссякли.       — Злюсь, — честно ответил Фэнмянь. — На себя. Что не уберёг. Что допустил беременность до свадьбы. Что ты теперь будешь страдать от тошноты и усталости, а я не смогу это вылечить.       — Я не страдаю, — возразил Усянь. — Немного неудобно… Но это стоит того.       Мужчина лишь уткнулся в его щеку, оставляя последний поцелуй и наконец поднимая их двоих с пола. Вэй Ин рассмеялся, замечая направленный на себя взгляд       — Ты сейчас какой-то растерянный, Фэнмянь. Не похож на себя.       — Потому что я счастлив, Вэй Ин. Впервые за много лет — по-настоящему, без оглядки. У меня есть ты, есть ребёнок. Скоро случится развод, и мы поженимся. Что ещё нужно для счастья?       — Мир во всём мире? — предположил Вэй Ин.       — Мир наступит сам. А это – вот, — Фэнмянь взял его ладонь и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Это теперь твое. На века.       В двери постучали, и дождавшись позволения войти, слуги внесли ужин.       — Отныне, — сказал он, — ты не ходишь один. Даже когда Юй Цзыюань уедет. Тебя везде сопровождают. Никаких тренировок до изнеможения. Никаких прыжков с крыш. Никаких ночных вылазок.       — Ты меня задушишь заботой, — простонал Вэй Ин, наигранно закатывая глаза.       — Задушу. Но ребёнок будет в безопасности.       Они пошли к столу, где слуги уже расставляли ужин. Вэй посмотрел на блюда — и вдруг его осенило.       — Фэнмянь, а Цзян Чэн? Ты скажешь ему?       Альфа помрачнел, но кивнул.       — Скажу. Когда вернётся. Или раньше, письмом. Но не сейчас. Сначала нужно, чтобы ты окреп, чтобы первые месяцы прошли спокойно.       — А если он узнает от других?       — Не узнает. Я прикажу молчать всем, включая лекаря. Эта новость – только для нас. Пока.       Усянь кивнул, придвинул к себе миску с рисом и вдруг почувствовал, как внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое. Может, показалось – слишком рано для шевелений. А может, это сама жизнь напомнила о себе.       — Фэнмянь, — позвал он.       — Да?       — Спасибо, что не испугался.       — Чего мне бояться? — альфа сел рядом, налил ему травяного чаю. — Я ждал тебя двадцать лет. Ещё девять месяцев подожду. А потом — будем растить наш маленький лотос.       Вэй Усянь улыбнулся и, придвинувшись, поцеловал его в щёку.       — Договорились. Только, чур, ты будешь менять пелёнки.       — Я? Глава ордена? — Фэнмянь притворно возмутился, оставляя чайничек на законном месте.       — А кто? Я буду кормить. А ты — менять.       — Договорились, — рассмеялся Фэнмянь, и этот смех разлетелся по покоям, тёплый, как летний ветер над Пристанью Лотоса.