Сталкер

Всё началось с сообщения в мессенджере. Аватарка — серая, имя — просто точка. Илья хотел сразу удалить, но текст заставил замереть.

Ты снова наступил на правую ногу при заходе на тройной аксель. На тренировке в 15:47. Поправь колено — оно подкашивается внутрь уже три дня подряд.

Илья выронил телефон. В пятнадцать сорок семь он действительно упал. И никто — никто — не мог этого видеть. Ледовый дворец на его закрытых персональных тренировках пуст. Папа ушёл раньше, охрана сидела в будке у входа. Камеры? Но кто полезет в записи с закрытой тренировки ради такого? Он не ответил. Заблокировал номер. Через два часа пришло новое сообщение, уже с другого номера.

Ты злишься. Это нормально. Ты всегда злишься, когда кто-то знает больше, чем должен. Ты зол на себя за вчерашний обед — не надо было брать тот ролл с угрём. У тебя до сих пор тяжесть в желудке, я знаю. Пей имбирный чай.

Илья оглянулся. Конечно же, он один в гостиничном номере. Но ощущение чужого взгляда впилось в затылок так, что волосы на руках встали дыбом. Кто-то видел его насквозь. Кто-то был там, где не мог быть. На третье сообщение он ответил сам. Дрожащими пальцами.

Кто ты?

Ответ пришёл через минуту.

Ты не знаешь моего имени, но я знаю, что ты говорил с Эмбер вчера в 22:15. Она сказала, что у неё болит запястье, и ты предложил ей свою эластичную повязку — ту, что с синей полоской. Изабо видела это и странно посмотрела. Ты тогда смутился, потому что не хотел, чтобы она подумала лишнего. А потом взял в автомате тот же кофе, что и всегда, — овсяный раф с корицей. Я знаю, что ты любишь его пить холодным, потому что горячий жжёт язык.

Илья не помнил, как сел на пол. Телефон выпал из рук. Он вдруг осознал, что где-то существует человек, который собрал о нём досье. Который наблюдал за каждым его движением. Который знал то, что не мог знать никто, — даже его мать, даже его лучший друг.

Ты ошибся насчёт кофе. Я пью американо. Овсяный раф в этом автомате отвратителен.

Отправил и усмехнулся. Пусть этот чёртов призрак знает, что его не боятся. Илья Малинин не из тех, кто прячется по углам от анонимных фанатиков.

Врешь. Ты пил его после командных соревнований. Тебе предложила Изабо, ты не хотел отказываться. Но вкус не понравился. Ты выбросил стакан на третьем этаже около лифта.

Илья замер. Командник точно был же еще командник. Изабо действительно протянула ему тот стакан. Он взял из вежливости. Выбросил, когда никто не видел, в урну у выхода из комплекса. Он никому об этом не рассказывал и даже не вспоминал. В тот день он и сам оказался слегка занятым.

Ты считал этажи? Это уже патология. Тебе лечиться надо.

Может быть. Но ты всё равно не блокируешь меня.

Илья хотел нажать заблокировать. Правда хотел. Палец завис над кнопкой. Не нажал. Вместо этого написал

Чего ты добиваешься? Денег? Славы? Выйди из тени, поговорим как люди.

Я не хочу разговора, Малинин.

Ты больной.

Возможно. И да твоя спина на третьей дорожке в тот день вытянулась идеально прямой. Ты исправил аксель. Молодец.

Илья выключил телефон и уставился в потолок. Он не знал, кто это. Не знал, как этот кто-то проникает туда, куда не ступает ни одна живая душа. Но внутри, вопреки здравому смыслу, вместо страха разрасталось любопытство и азарт. Потому что фанаты могли следить за ним, но ни один фанат не забрался к нему так глубоко. Ты даже не знаешь, на что подписываешься, — пронеслось в голове, но написал он не так, честно.

Смотри, ничтожество.

Через два дня в дверь его гостиничного номера позвонил курьер. Жёлтый конверт без обратного адреса. Илья расписался, не глядя, думая — мерч, приглашение, счёт. Вскрыл уже в номере, и из конверта выпали фотографии. Он узнал лёд сразу. Дворец, репетиция гала-шоу, вчера. Ни зрителей, ни журналистов, ни посторонних глаз. Только фигуристы, тренеры, технический персонал. На первой фотографии Илья входит в тройной лутц. Момент отрыва ото льда. На обороте — аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Группировка на 0,3 секунды дольше, чем нужно. Плечо уходит вперёд. Из-за этого недокрут на выезде. Убери это, и на нормальных соревнованиях получишь +1 к GOE». Вторая. Он застывает в спирали. Руки тянутся к трибунам. «Спина прямая, но таз смещён влево. Смещай центр тяжести — будешь держать позу на две секунды дольше. Сделай это, зрителям понравится». Третья. Финальная поза. Илья смотрит вверх, лицо спокойное, красивое, неуязвимое. «Здесь идеально. Так и смотри». Илья перевернул последнее фото. На нем только текст. Крупнее, чем на остальных. Одно предложение, написанное с каким-то благоговейным нажимом, от которого ручка почти протёрла бумагу: «ТЫ БОГ. И ЭТИМ ВСЁ СКАЗАНО». Ни подписи. Ни даты. Ничего. Илья долго смотрел на эти слова. И осознание накатило приятной дрожью. Кто-то стоял там, где не мог стоять никто. Кто-то разбирал его элементы как тренер, как тот, кто разбирается в этом спорте получше многих из его окружения. И при этом называл его богом. Он хотел написать сталкеру, предъявить за испорченное настроение, за проникновение в частную жизнь, наорать, сообщить отцу. Но ведь сталкер не лез в его жизнь, все, что показано им, такое же публичное, как и кажется весь Илья в целом. Малинин публичный. И потому не написал. Убрал фотографии обратно в конверт. Сунул в рюкзак, между блокнотом и запасной майкой. Не будет он играть в эту игру. Не будет спрашивать, не будет бояться, не будет кормить своим вниманием того, кто за ним следит. У скольких звёзд есть свои фанаты? Десятки. Сотни. Те, кто собирают вырезки, пишут письма, приходят на каждое соревнование. Разница только в том, что этот умеет забираться туда, куда не надо. Дальше хуже. Новая рассылка пришла на следующий день. Курьер тот же, только конверт другой — коричневый, плотный, перетянутый бечёвкой. Илья взвесил на ладони. Тяжеловато для бумаги. Внутри что-то твёрдое куда более интересное, чем он мог себе представить поначалу. Наспех развернул, отбросил упаковку в сторону. Небольшая фигурка. Ледяной человек, прозрачная смола, внутри — застывшие пузырьки воздуха, похожие на снег. Фигурист с раскрытыми руками, поза точь-в-точь как в окончании его произвольной. На подставке выгравировано: «Бог не падает». Илья смотрел на этот символ его унижение всего три секунды, криво усмехнулся, вышел в коридор, донёс фигурку до мусорного контейнера у лифта и уронил в металлическое нутро. Звук получился гулкий, почти торжественный. Так и нужно поступать с глупыми подарками от фанатов, переходящих все границы. Вернулся в номер, потер рукой шею, садясь на кровать. Телефон пиликнул через минуту.

Ты выбросил.

Илья втянул воздух через зубы, стараясь не злиться. Даже не спрашивал, откуда псих знает. Уже не удивляло.

Догадливый.

Не выбрасывай подарки от зрителей. Это некрасиво.

И тут Илью прорвало, пальцы залетали по экрану с какой-то злой, колючей грацией.

Ты мне не зритель. Ты сталкер. Зритель приходит на трибуну, хлопает, идёт домой и живёт своей жизнью. Зритель не пробирается на закрытые репетиции. Зритель не присылает фотографии с пометками, как мне делать чёртов лутц. Зритель не называет людей богами, потому что это странно и нездорово.

Пауза. Илья перечитал. Слишком много эмоций. Плевать.

Я сам спортсмен. Я знаю, что такое уважение к чужой работе. И если я когда-нибудь приду на чьё-то выступление — а я приду, потому что я умею быть зрителем, — я никогда, слышишь, НИКОГДА не поведу себя так, как ведёшь себя ты. Потому что между восхищением и одержимостью есть граница. И ты её пересёк. Довольно.

Отправил. Дыхание сбилось, вся эта ситуация здорово потрясла его неприкосновенную личность. Ответ пришёл не сразу. Длинная пауза. Илья уже думал — всё, заткнулся, понял.

Ты прав.

Илья моргнул. Не ожидал.

Я пересёк. Но ты всё ещё не заблокировал меня.

Малинин выругался сквозь зубы, сука, правда. Потому что он мог поставить точку в любую секунду — и не ставил. Потому что внутри, где-то глубоко, под слоями страха и отвращения, ему стало понятно и интересно, кто этот человек. И почему он единственный, кто видит каждую его ошибку так же чётко, как он сам. Фигурист, 100% фигурист, соперник или тренер-неудачник, точно не девушка. Это мог быть только ОН. А к вечеру Эмбер скинула ссылку. Илья, тут какой-то твой фанат странные фото постит. Ты в курсе? Он открыл. Аккаунт назывался @malinin_unchained. Аватарка — чёрно-белый снимок его рук на льду. Обычное фото. Ничего особенного. Потом он пролистал ленту. И сердце ухнуло куда-то вниз. Первое фото. Он в кофейне, ебучий самый овсяный раф с корицей, который он не пил, а только держал в руках после командника. Он смотрит в окно, не знает, что его снимают. Свет падает на лицо так, будто снимал профессиональный фотограф, но на очень старую камеру. Айфоны так не фотографируют.

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с него.

Ахуенно. Второе. Он идёт по улице в обычной толстовке, капюшон накинут, наушники. Никто не узнал бы. Никто, кроме того, кто знал, куда смотреть. Подпись:

Он не знает, что мы рядом. И это правильно.

Мы? Их несколько? Или мы — фанаты? Может быть, их правда много. Нет, лучше бы это оказался только ОН! Третье. Его спина на третьей дорожке. Откуда сделан снимок? С трибуны? Нет. Слишком близко, словно фотограф стоял на льду. Словно стоял там, где никто не мог находиться. Подпись:

Твоя спина. Моя зона.

Дальше — больше. Фото после тренировки, когда он вытирает лицо полотенцем. Фото в раздевалке — дверь открыта, видно только плечо и край скамьи, но этого достаточно, чтобы понять: снимали из коридора, в щель. Фрагменты. Обрывки. Части его жизни, которые никогда не должны, просто не имели права стать публичными. И лайки. Тысячи. Десятки тысяч. Комментарии такие же конченные «Какой он красивый в обычной жизни», «Откуда у тебя эти фото???», «Это вообще законно?», «Лучший аккаунт, Илья всегда старается выглядеть красивым, а тут он настоящий». Илья не помнил, как нажал «пожаловаться». Как выбрал причину: «Несанкционированное распространение личной информации». Как отправил жалобу в соцсеть. Через два дня аккаунт не снесли, только подписчиков стало ещё больше. «Мы проверили и не нашли нарушений», — ответила техподдержка. Не нашли нарушений, будто бы всё, что снимается на Олимпийских играх, может быть предано публикации. Даже то, что снято в раздевалке? Илья закрыл ноутбук. Встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. Он знал, кто это сделал. Знал с того момента, как увидел первую фотографию из кофейни. Тот же глаз. Тот же голод проигравшего, загримированный под восхищение. Тот же почерк в подписях — короткий, рубленый, с намёком на тайну, которую знают только двое. Он достал телефон.

Это ты. Аккаунт. Фото из моей жизни.

Ответ пришёл через минуту.

Я не подтверждаю и не отрицаю.

Ты публикуешь меня без спроса. Это нарушение.

Ты уже жаловался. Мне сказали, что всё в порядке. Я не нарушаю правила. Я просто любуюсь.

Ты ахуел.

Возможно. Но у меня уже пятьдесят тысяч подписчиков. Им нравится видеть тебя настоящим. Не только на льду. Ты им нравишься. Ты нравишься всем.

Этот аккаунт не удалят. Потому что он стал популярным. Потому что люди хотят смотреть за жизнью павшего бога даже через объектив такого же павшего никому не нужного парня. Илья не написал больше ни слова, только зашёл в аккаунт @malinin_unchained. Подписался.

***

Номер Петра Гуменника не похож на комнату обычного фигуриста нейтральной сборной. На столе два ноутбука и планшет. На планшете полное расписание Ильи на месяц вперёд. Тренировки, интервью, перелёты, свободные окна — расписание, составленное его отцом. И потому Пётр знал, когда Илья завтракает (08:15), когда пьёт второй кофе, теперь уже исключительно американо (13:40), когда ложится спать (никогда раньше полуночи). Он знал, что Малинин слушает асмр-звуки для комфортного сна. Знал, потому что однажды ещё до произвольной остался в коридоре гостиницы, простоял как конченный до трёх утра, прижавшись ухом к двери. Левая стена с пробковой доской, где у порядочных спортсменов висят собственные фото и планы на это путешествие. У Гуменника фотографии Ильи, распечатанные, подписанные, рассортированные по датам. Первая — Илья в детстве, с копной русых волос, смеётся в камеру. Пётр нашёл её в закрытом архиве региональных соревнований Вирджинии. Последняя — вчерашняя, сделанная во время его прогулки по Милану. Легко сделать такое фото, притворившись просто туристом. Он снимал достопримечательности. Достопримечательность. Одну. В правом углу комнаты почти алтарь вещей Ильи. Не краденые, что вы? Не подумайте, что он воровал у Малинина что-то ценное. Так, забытый хлам. Илья вечно всё теряет. Наушник после тренировки. Пластырь, отклеившийся от пальца. Салфетка с пятном кофе — он вытер губы и бросил в урну, а Пётр достал. Запах держался три дня. Теперь салфетка лежит в zip-пакете, подписана: «Кофе. Американо. 12.02, четверг». Самая ценная вещь — старая шнуровка от конька. Илья перешёл на новые жёлтые, подарок старого хоккеиста, а полосатую прежнюю шнуровку срезал и выбросил в раздевалке. Пётр подобрал, когда никого не было. Носит с собой в кармане куртки. Трогает перед каждым выходом на публику. На чёртову публику, где приходилось притворяться нормальным. Но и ненормальной болезнью он это не считает. Лишь этот последний месяц, когда желание написать Илье, продемонстрировать свою власть над ним слегка перешло все границы. Илья ведь никогда его не заметит. Потому что Пётр просто массовка, которая знает слепые зоны камер. Знает, как пройти в служебный коридор, минуя охрану. Знает, в какой последовательности Илья включает свет в раздевалке — сначала верхний, потом боковой, — и если сбить порядок, Илья на секунду замрёт, но не обернётся. Никто не оборачивается на тени. Такие блистательные мальчики тянуться к загадке, не к бирюзовой куртке, а к тому, кто раскроет все их секреты. Аккаунт @malinin_unchained открыт на втором мониторе. Новое уведомление: «@ilia_quadg0d_malinin начал читать ваши обновления». Это уже новый уровень отношений, да, Илья? А подписчики ждут новых фото, и ты ведь добросовестно позволишь им полюбоваться тобой? Ключ-карта легла в ладонь Петра как подарок судьбы. Портье отвернулся на секунду — и карта запасного номера, которую администрация держала для себя, перекочевала в чужой карман. Пётр не планировал. Просто увидел. Просто взял. Просто поднялся на лифте, стараясь не смотреть в камеру, чтобы не продемонстрировать на весь отель свою шальную улыбку. Коридор пуст. Три часа ночи, а он просто олимпиец, который слегка выпил с друзьями и ищет свой номер, прикладывает карту. Замок щёлкнул тихо, вежливо, как будто приглашал внутрь. Темнота, из света только ночник у кровати — слабый оранжевый свет, в котором угадывались очертания. Илья спал на правом боку, одеяло сбилось к поясу, рука свесилась с кровати. Дышал ровно, глубоко, не проснулся. Пётр замер в дверях. Сердце колотилось где-то в горле, но руки длинные висели спокойно. Он не торопился, ждал этого момента слишком долго, чтобы испортить его дрожью. Первый шаг. Второй. Ковёр глушил звук, идёт медленно с целью проверить сначала его вещи. Кресло у окна. Свёрнутая толстовка Ильи с золотым принтом и потёртыми манжетами, в которой он был на регистрации. Пётр взял её двумя пальцами, поднёс к лицу. Запах. Не парфюм, нет. Просто Илья. Тёплый, чуть солоноватый, с ноткой стирального порошка, его отец пахнет так же. Пётр вдохнул раз. Второй. Положил обратно — точно так же, как лежало. Тумбочка. Зарядка, наушники, браслет. Пётр коснулся каждого предмета. Наушники ещё хранили тепло тела. Он вставил их в уши на секунду — тишина. Вынул, положил на место. В углу стоит букет белых роз в крафтовой бумаге с золотым тиснением. От фанатов. Илья не выбросил — поставил в воду, но забыл снять упаковку. Пётр опустился на корточки, осторожно отогнул край бумаги, вдохнул. Розы пахли сладко и чуть горьковато. Но под ними — другой запах. Картон. Лента. И следы рук Ильи, когда он брал букет, чтобы перенести с чемодана на тумбу. Коробка конфет. Тоже от фанатов, нормальных фанатов, тех, что не написывают ему о желании, тех, что не караулят его у раздевалки. Коробка красивая, перевязанная атласной лентой. Не открыта. Илья не любит сладкое в таких количествах. Но коробка лежала на виду, потому что выбрасывать красивое Илья тоже не умел. Гуменник провёл пальцем по ленте, по шёлку и картону. Куртка на спинке стула манила с самого прилёта Ильи в Мидан. Белая, с гербами и символикой. Пётр проверил карманы. Билет на поезд до Павии, жевательная резинка мятная, чек из кафе. По сути, чек есть мусор, потому Гуменник стыдливо забрал его себе и спрятал во внутренний карман своей куртки. Остальное вернул. Он обошёл номер весь. Ванную не тронул — слишком личное даже для него. Но всё, что лежало на виду, всё, к чему Илья прикасался сегодня, вчера, на этом конкурсе тщеславных талантов, он изучил, запомнил, вдохнул. И только потом подошёл к кровати. Илья спал как младенец, ресницы дрожали, губы чуть приоткрыты. Прядь волос упала на лоб, до чего же он красив. Пётр стоял в полуметре, его руки сжались в кулаки, как же сильно хотел прикоснуться. Хотел убрать кудрявую прядь. Хотел сесть на край кровати и просто сидеть рядом, дышать одним воздухом, чувствовать тепло, исходящее от этого тела, возможно, поцеловать его губы. Не посмел перейти границу, вместо этого он медленно, бесшумно достал телефон. Экран вспыхнул в темноте — он заранее отключил звук и вспышку. Один кадр, просто один спящий Илья при свете ночника. Для себя. Никто не узнает, выложить не посмеет увидеть его Илью таким. И тут, будто слыша его мысли, Малинин резко повернулся на спину. Глаза голубые открыты, смотрят без шока, но с упрёком. А вот Пётр замер, телефон завис в воздухе. Сердце пропустило удар, потом ещё один. В горле пересохло. Илья жестоко ждёт хоть какого-то ответа. — Гуменник, не смей! — голос Ильи хриплый совсем со сна, но твёрдый. — И… Илья? — телефон выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнул о ковёр. Илья сел на кровати и пристально посмотрел на Петра. В его взгляде усмешка, заставившая Петра почувствовать себя неуютно. — Ты что, правда думал, что я такой идиот? — Илья наклонил голову, разглядывая его, как диковинную ошибку природы. — Ты что, правда всегда уверен, что если бы у меня завёлся конченый сталкер, он остался бы в порядке? Пётр открыл рот, закрыл. Больно, очень больно и страшно, определённо страшно. — Ты такой странный, Гуменник, — Илья усмехнулся колко, колюче, обидно, почти жестоко. — Ещё и так уверен в себе. Думал, я сплю? Думал, не замечу, как кто-то трогает мои вещи? Пётр попятился. Спина упёрлась в стену. — Я знал, что это ты, — Илья наклонился вперёд, и в тусклом свете ночника его улыбка стала шальной, опасной, нечеловечески красивой. — С самого начала знал. Фотографии, сообщения, аккаунт… Ты оставил столько следов, Петя. Ты даже не пытался скрыться по-настоящему. Потому что хотел, чтобы я нашёл. Правда? — Я… я не… — Иди ко мне, извращенец, — Илья вдруг потянулся к нему, раскрыв объятия, и Пётр вжался в стену, потому что это было страшнее любого крика. Он не понимал и боялся. Это ловушка! — Илья, что ты творишь? — Думаешь, ты один выбрал себе жертву? — Илья медленно, не торопясь, полез под подушку. Вытащил маленькую мыльницу — дешёвую, компактную, незаметную. Пётр использовал ее всю поездку, чтобы делать снимки для своего фан-аккаунта. — Ты думал, это я не замечаю? — Илья поднял камеру, навёл на Петра. Тот замер, ослеплённый внезапной вспышкой. Щёлк. — А вот теперь и у меня есть твоё фото. Спящего не получилось, но со спутанными волосами и дикими глазами — даже лучше. Илья опустил камеру, посмотрел на экран, улыбнулся. Потом поднял взгляд на Петра — и улыбка стала мягче. Теплее. Опаснее, чем любая угроза. — Скажем так, Гуменник… — Илья отложил мыльницу на тумбочку, похлопал по кровати рядом с собой. — Ты мне интересен. Ну же, садись, расскажешь, как ты собирал мои шнурки. А я расскажу, как давно заметил, что ты сворачиваешь не на ту лестницу после тренировок. Пиздец. Пётр медленно сполз по стене на пол. Илья рассмеялся — громко, искренне, пугающе. — Ну и парочка мы, да? — Илья встал с кровати, потому что, как оказалось, его жертва вмиг растеряла всю свою прыть. Пётр сидит на полу у стены. Илья наклоняется и руками теплыми, любимыми тянет Петра за подбородок. — Ты думал, — тихо, почти ласково, — что ты единственный, кто любит следить? Гуменник не дышит, но губы его чуть раскрыты, манят. Илья впился в них жестко, собственнически, без нежности, грубо ставит на место психа и в то же время выделяет его среди прочих своих зрителей. Я тебя нашёл. Я тебя вижу. Ты мой. Пётр всхлипнул в этот поцелуй, ведь Илья целовал так, будто знал всё. Будто сам ждал этого момента столько же, сколько Пётр. — Так вот куда пропала моя камера, — выдохнул в сладкие губы Гуменник. Голос сел, сорвался. Илья усмехнулся, взял мыльницу, покрутил в пальцах. — На ней слишком много плохих моих фотографий. Ты бы выбирал хоть, что выкладывать. — Он бросил камеру на кровать. — Вон ту, где я сплю в аэропорту с открытым ртом, ты удалишь. Понял? Петя кивнул, ведь Илья нависал над ним, загораживая свет ночника, и в этой тени сам Пётр стал ещё темнее — но теперь это желание не секрет, теперь их двое. Илья схватил его за ворот свитера, рванул вверх, повалил на кровать, а Гуменник не сопротивлялся. Даже не думал, как же он может сопротивляться этим рукам. Малинин прижал его к матрасу — плечи, грудь, бёдра — всем телом, тяжело, жарко, дико. — В отличие от тебя, придурок, — прошипел Илья, — я бы никогда не стал публично демонстрировать свои находки. Ты хоть представляешь, как меня бесило смотреть на этот твой аккаунт? Как хотелось придушить тебя за каждую фотографию? — Тогда почему… — начал Пётр. — Почему не остановил? — Илья усмехнулся, скользнул ладонью по шее Петра, сжал чуть сильнее, чем ласково. — Потому что я хотел посмотреть, как далеко ты зайдёшь. И ты зашёл. В мою комнату ночью, когда я сплю. Я знал, что ты придёшь, я ждал тебя, извращенец. Пётр закрыл глаза. Стыд и восторг смешались в одно тягучее, невозможное чувство. Илья тоже следил за ним. — Как давно ты знаешь? — прошептал он, не открывая глаз. — Как ты держал это всё в тайне? — Илья отпустил его горло. Откинулся на кровати рядом, но не убрал руку — оставил на груди Петра, чувствуя, как колотится сердце под тканью. — У меня есть люди, — сказал Илья спокойно, будто речь шла о погоде. — Я использую много людей. Агентов, администраторов, девочек из обслуги. Они смотрят. Слушают и передают мне. Ты даже не представляешь, сколько глаз работает на меня, Петенька. Потом повернулся к Петру, приподнялся на локте, поцеловал в скулу нежно, так, будто не думал придушить его пару часов назад. — Но главное я знал ещё до того, как ты переступил порог этой комнаты. Я знал, что это ты. С того самого первого сообщения. Твой почерк, Гуменник. Твой чёртов одержимый почерк. Ты не умеешь прятаться от того, кто тоже умеет следить. — провёл пальцем по скуле Петра — медленно, почти нежно. Пётр выдохнул, всё тело дрожало от этого интимного прикосновения, от шёпота, от поцелуев в щёки, в уши, брови. Илья наклонился и поцеловал его снова — на этот раз медленнее, глубже, почти любовно. — Ты мой теперь, — прошептал Илья в губы. — Хочу тебя, и ты будешь делать то, что я скажу. Понял? — Пётр кивнул, он даже представить себе не смел, что Илья захочет его так же сильно. Малинин улыбнулся и убрал прядь волос с его лба — точно так, как Пётр хотел сделать сам несколько минут назад. — Добро пожаловать в мою Зону, сталкер. Пётр, ошарашенный его словами, лежит на кровати, вдавленный в матрас чужим весом. Илья с ним рядом — так близко, что каждый выдох обжигает губы. Но прикоснуться? Обнять? Провести пальцами по этой идеальной шее, по ключицам, которые Петя сотни раз рассматривал на фотографиях? Нет. Руки приросли к простыне. — Ты даже не трогаешь меня, — заметил Илья, и в голосе проскользнуло удовольствие. — Боишься? — Гуменник кивнул. Слова застряли где-то в горле. — Правильно, — Илья наклонился, поцеловал уголок его рта, потом щеку, потом шею — легко, дразняще. Еще минуту возился руками и губами, а потом, когда тот, разомлев, потерял бдительность, сел на него сверху, не спрашивая разрешения. Колени с двух сторон бёдер. Тяжесть маленькая, но абсолютная и слишком прекрасная, чтобы быть настоящей. — Смотри на меня, — приказал Илья. Пётр посмотрел. И не смог отвести взгляд. Илья медленно стянул через голову свою футболку. Белая кожа в оранжевом свете, ключицы, плечи, живот — каждый мускул будто выточен. Пётр видел их на фото, видел и на льду. Но никогда — вот так. С разрешения его высочества. — Держи вот так, — Илья взял его руки. Приложил его ладони к своей талии. — Но не переходи границу. Понял? Потом Илья потянулся к его одежде. Футболка Петра полетела на пол. Свитер, который Пётр надел под куртку, — туда же. Илья раздевал его медленно, рассматривая каждый открывающийся кусок тела, как новую фотографию для коллекции. — Ты даже не представляешь, — прошептал Илья, проводя ногтем по его груди, — как часто я думал о том, что под этой твоей вечной чёрной одеждой. Пётр не мог дышать. Хотелось прижать Илью к себе. Притянуть за затылок. Вжаться в него так, чтобы кости хрустнули. Но он не мог. Граница, которую Илья провёл невидимой линией, оказалась тверже его воли. — Молодец, — похвалил Илья, наклоняясь для поцелуя. На этот раз долгого, глубокого, с языком. Пётр застонал — тихо, почти беззвучно, закрыл глаза. Внутри всё горело. Стыд? Восторг? Освобождение? Он не знал. Знал только, что Илья целует его грудь, живот, ключицы, а он не смеет даже обнять его за плечи. И это оказалось самым сладким наказанием в его жизни. — Открой глаза, — приказал Илья. Пётр открыл. Илья улыбался сверху — шальной, опасный, прекрасный. Откинулся на подушки. Медленно, с какой-то нарочитой грацией — как будто падал в снег после удачного акселя. Стянул пижамные штаны, даже не думая стыдиться собственного возбуждения. Волосы разметались по белой наволочке. Смотрит на Петю из-под полуопущенных век и улыбается — сыто, властно, приглашающе. Потом раздвигает ноги. Шире. Спокойно. Без тени стеснения. Пётр сглотнул, и комната от этого зрелища поплыла перед глазами. Это приглашение красноречивее некуда. Илья лежит перед ним — обнажённый, прекрасный, невозможный — и ждёт. Пётр потянулся вперёд дрожащими руками. Подушечки пальцев коснулись внутренней стороны бедра Ильи, скользнули ниже, к тому месту, которое он тысячу раз рисовал в своём воображении, но никогда не думал, что сможет тронуть. — Нет, Гуменник. — Голос Ильи — холодный, как лёд, о который он бился раз за разом. Пётр замер, рука зависла в сантиметре от входа. — Я не разрешаю. — Илья даже не шевельнулся. Лежит всё так же расслабленно, но в голосе звенела сталь. — Только, возможно… твой рот. Пётр поднял глаза. Илья смотрел на него в упор — безжалостно, испытующе. Он не пустит его глубже! Какое разочарование. — Ты понял, что я сказал? — Да, только рот, — выдохнул Пётр. Он опустился ниже. Поцеловал внутреннюю сторону бедра — там, где только что лежали его пальцы. Илья выгнулся навстречу — чуть-чуть, едва заметно. Пётр осмелел. Это тоже своего рода секс с кумиром. Он провёл языком выше, ближе. Потом взял в рот. Илья выдохнул сквозь зубы громко, почти с облегчением. Только вот Пётр не умел. Он знал это. Он пытался сосать, как глотают — втягивая, заглатывая глубже, чем мог. Илья дёрнулся — не от удовольствия, скорее от неожиданности. — Сука, зубы, — прошипел Илья. — Чёрт, ты зубами. Пётр хотел извиниться, но, правда, рот его слегка занят. Он посмотрел снизу вверх — глазами виноватыми, влажными, покорные, но не отводящие взгляда. Илья кусал губу. Ему ведь хорошо? Или он терпел? Пётр не понимал. Он видел только, как подрагивают ресницы Ильи, как сжимаются его пальцы на простыне, как грудь поднимается чаще, чем обычно. — Ты совершенно не умеешь сосать, — выдохнул Илья, запрокидывая голову. В голосе — смесь раздражения и удовольствия. — Чёрт, и чем ты занимался всю Олимпиаду? Пётр отстранился на секунду. Губы блестели. Он вытер их тыльной стороной ладони. Порядочные олимпийцы шатаются по клубам и экспериментируют. А Гуменник придурочный только дрочит в подушку. Смешной сталкер. — Я жевал жвачку, которую ты выбросил, — сказал он тихо, без тени шутки. — Это единственный оральный контакт, который у нас был. Илья замер. Потом рассмеялся — коротко, хрипло, почти истерично. — Ты больной, Гуменник. Реально больной. — Я знаю. — Делать минет не значит жевать жвачку, — Илья приподнялся на локтях, посмотрел на Петра сверху вниз. Глаза потемнели, но в них горел огонь возбуждения настоящего мужского, которое требует продолжения. — Слушай сюда. Я скажу один раз. И ты сделаешь всё, как я скажу. Понял? Пётр кивнул. Илья откинулся обратно на подушки, закрыл глаза. Голос его стал ниже, почти мурлыкающим — командным, но в нём прорезалась неприкрытая жадность. — Не втягивай. Просто обводи языком. Вокруг головки. Медленно. Не торопись. Я скажу, когда ускориться. — Пётр наклонился. Сделал, как велели. Илья выгнулся — на этот раз по-настоящему, всем телом. — Да. Так. Теперь проведи языком по шву. Снизу. Медленнее, я сказал, не глотай, идиот, просто лижи. Пётр лизал. Смотрел снизу вверх, не отрываясь. Видел, как лицо Ильи меняется — маска величия сползает, под ней оказывается кто-то живой, жадный, почти уязвимый. Илья прикусывал губу, чтобы не стонать громко. Пальцы вцепились в распущенные волосы Петра собственнически, придерживая на нужной высоте, мешая воздуху, но только больше будоража повернутого на Малинине фаната. — Глубже, — скомандовал Илья. — Медленно. Не давись. Я хочу чувствовать твоё нёбо. Пётр подчинился. Слюна потекла по подбородку. Горло сжалось, но он терпел. Он бы вытерпел что угодно, лишь бы Илья смотрел на него вот так — сквозь ресницы, полуприкрыв глаза, с дрожью в коленях, которая передавалась всему телу. — Хорошо, — выдохнул Илья, и в этом «хорошо» прозвучало что-то похожее на удивление. — Гораздо лучше. Ты отличный ученик, продолжай. И не останавливайся. Я скажу, когда хватит. Пётр продолжил: облизывал, чуть выпускал изо рта, дул и снова припадал губами. Он бы мог помочь руками, но Малинин дал явный запрет на иные прикосновения. И когда Пётр прижался слишком сильно, когда его язык скользнул по каждой крошечной выступившей венке, Илья кончил неожиданно даже для себя. Напряжение, которое копилось всю эту безумную ночь, рвануло глухим, сдавленным стоном — он закусил губу, чтобы не закричать. Плечи оторвались от подушек, спина выгнулась дугой. И Пётр не отстранился, только принял всё — в рот, на щёки, на ресницы. Тёплое, солоновато-горькое стекло по подбородку, смешиваясь со слюной и слезами, которые он не заметил. Сидел на коленях между ног Ильи, смотрел снизу вверх, не вытираясь. Дышал тяжело, открытым ртом наслаждался произведённым на его высочество эффектом. Илья медленно опал на подушки. Грудь ходила ходуном, влажные волосы прилипли ко лбу. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, переживая своё тело заново. Потом рука сама потянулась к мыльнице. Щёлк. Пётр не успел отвернуться. Вспышка ослепила на секунду — и осталась в памяти навсегда. Он, опустошённый, перепачканный, с красными глазами и размазанными по лицу следами, вульгарный, доступный фанатик. Илья опустил камеру, посмотрел на экран. Потрясающий кадр. — Красиво, — Пётр не двинулся. Внутри всё кипело — стыд, гнев, унижение, восторг. Но тело не слушалось. Оно само тянулось к Илье, прижималось щекой к его бедру, тёрлось носом о кожу, как пёс, которого пнули, но который всё равно возвращается за лаской. Илья провёл пальцами по его волосам. Рассеянно. Почему-то нежно. — В следующий раз, — сказал Пётр, не поднимая головы. Голос сел, сорванный. — Я хочу войти в тебя. — Нет. Я не люблю нижнюю позицию. — Как много этот фанат на себя берёт. Его допустили к телу лишь раз, а он уже строит планы на будущее. — Врёшь. Я знаю, какое порно ты смотришь. — В ответ Гуменник посмотрел с вызовом, и пусть его лицо перепачкано в сперме, выглядит он чуть устрашающе. Илья замер. Всего на секунду. Потом его лицо расплылось в медленной, опасной улыбке. — Скорее я войду в тебя, — сказал он, наматывая прядь длинных волос на палец. Потянул — больно, собственнически. — Я же знаю, как ты на меня дрочишь. Каждую ночь. Под каждое моё фото. — Завтра я напишу в блоге, — прошептал Гуменник, — какая твоя сперма на вкус. Илья тихо рассмеялся. Потом наклонился, приблизив лицо к лицу Петра. На губах — брезгливое любопытство. — И какая она? — Он хотел попробовать. Правда хотел. Провести языком по собственной влажности на чужой щеке, понять, что за вкус оставляет в нём этот безумный человек. Но тело воспротивилось — желудок сжался, горло перехватило спазмом. Противно. Слишком. Даже для него. — Такая же ядовитая, как и ты сам. Пётр не стал дожидаться, когда последнее очарование Ильи окончательно спадёт, просто поднялся с колен, вытер лицо тыльной стороной ладони — не глядя, механически. Взял с тумбочки мыльницу. Ему будет на что посмотреть и что обдумать в своей жизни. — Фоткать меня спящего не надо, — пробормотал сонно. Уже устал, уже попрощался с ним вяло. — Конечно, — тихо сказал Петя, натягивая футболку и свитер. Обулся в коридоре, не зажигая света. Дверь закрылась беззвучно. Илья остался один, потянулся сладко, по-кошачьи, с хрустом в позвоночнике. Тело гудело — приятно, тяжело, удовлетворённо. Он провёл ладонью по животу, по бёдрам, лениво улыбнулся в темноту. — Хороший пёс, — прошептал он и перевернулся на бок. Сон продолжился спокойнее, проблема сама себя решила. Утром телефон завибрировал на тумбочке. Илья разлепил глаза. Экран горел уведомлением от знакомого номера. Сталкер тоже, должно быть, проснулся. Малинин открыл сообщение, ещё не до конца проснувшись.

Ты солёный. И горячий. Горячее, чем я думал. Головка гладкая, как бархат, а под ней — жёстче, там, где шов. Я запомнил каждую складочку языком. Ты пульсировал у меня на нёбе. Твоя рука в моих волосах — слишком сильно, но я хочу ещё сильнее. Я представил, как ты входишь в меня глубже. Как я рычу, а ты не останавливаешься. Как ты кончаешь внутрь, и я несу это в себе на утреннюю тренировку. Жадный Малинин.

Илья прочитал дважды. Усмехнулся. Пальцы забегали по экрану.

Готов встретиться ещё раз, ключ от номера, я так понял, у тебя есть.

Он сбросил одеяло, встал, потянулся. В зеркале напротив — заспанный, растрёпанный, с красными следами от чужих губ на шее. И когда это Гуменник успел его пометить? Животное. Илья провёл пальцем по одному из них, посмотрел на отпечаток. Улыбнулся. Душ. Зарядка. Кофе — американо, горячий, обжигающий американо.