Алый свет в провалах тьмы

      Тисэ Хатори исполнилось восемнадцать. Время, незаметно скользившее сквозь пальцы в этом доме, полном древних книг, зелий и теней, словно обрело вдруг вес. Она всё так же просыпалась под размеренное тиканье часов Серебряной Леди, всё так же пила чай, заваренный Сильки, и всё так же видела напротив знакомый, пугающий и родной силуэт — череп с ветвистыми рогами, обрамленный волной платиновых, почти живых волос.       Но в самом воздухе поселилась трещина. Невидимая, но осязаемая.       Элиас отдалился. Нет, он не уходил из дома и не переставал разговаривать с ней. Физически он был здесь — массивный, занимающий собой половину кабинета, шуршащий страницами старинных фолиантов. Но его алый взгляд, горящий в провалах глазниц, больше не следил за каждым её движением с той голодной, собственнической нежностью, к которой Тисэ привыкла. Теперь он смотрел сквозь неё, в какую-то точку за пределами видимого мира, за пределами логики смертных.       Тисэ ловила себя на том, что всё чаще замолкает, не закончив фразу. Раньше он жадно ловил каждое её слово, как иссушенная земля ловит влагу, пытаясь понять, что такое «грусть» или «радость». Она сама учила его этому. Она лепила его человечность своими руками, своим теплом, своими слезами. И вот теперь, когда он почти научился не путать смущение с гневом, он замкнулся в себе.       «Наверное, это конец пути, — думала Тисэ, перебирая лепестки ромашки в саду, пока где-то за изгородью ворчали фейри. — Я дала ему всё, что могла дать учитель ученику. Он научился различать оттенки чувств, но... Он так и не понял главного. Он не полюбил меня».       Эта мысль была острой, как осколок стекла. Тисэ давно перестала быть для него просто «щенком» или объектом для наблюдения. В ней проснулась женщина, которая хотела, чтобы её видели не как подопечную, не как драгоценный артефакт, который следует оберегать от пыли и чужих рук. Она хотела, чтобы её любили как невесту. И чем взрослее она становилась, чем отчётливее осознавала свою красоту и силу Слей-Веги, тем горше ей было осознавать: Элиас не способен на такое чувство. Чародей, сотканный из магии, терний и теней, не знает, что значит желать женщину по-настоящему, трепетно и страстно. Он знает лишь, что значит обладать.       А Элиас Эйнсворт в это время пытался сгореть.       Он сидел в своем кабинете, где не было слышно даже вздоха Тисэ, и прислушивался к тому, что происходило внутри его грудной клетки — там, где у людей находится сердце. У него там был сгусток магии и, кажется, начавшийся пожар.       Что это было? Это не походило на спокойную радость от приобретения редкой манускрипта. Это не было удовлетворением голода. Это не было раздражением от тупости Рут.       Когда Тисэ утром проходила мимо, задев его рукавом кимоно, внутри всё сжималось с такой силой, будто невидимая рука хотела вырвать его нутро наружу и положить к её ногам. Когда она молчала, опустив глаза, в его теле зарождалась паника — звериная, древняя, заставляющая обернуться истинным монстром, лишь бы она только подняла взгляд и посмотрела на него.       Он пытался разложить это ощущение по полочкам, как учила Тисэ.       — Гнев? — шептал он во тьму, сжимая подлокотники кресла так, что трещало дерево. — Нет, я не хочу причинять ей вред. Страх? Да, я боюсь. Я боюсь, что она исчезнет, что однажды она решит, что мир людей лучше, чем мир монстров... Но это больше, чем страх.       Там, где была Тисэ, мир становился цветным. Без неё всё снова превращалось в чёрно-белую карту с запахом сырой земли и чернил.       Он не мог спросить у неё. Это было стыдно. Он — Маг Терний, проживший сотни лет, не знал слова, которым можно было бы назвать эту болезнь. И тогда он вспомнил о той, кто знает о человеческих слабостях всё. О той, кто не боится сказать правду в лицо, даже если у этого лица нет кожи, а есть только кость.       Элиас явился в лабораторию Анджелики Барли бесшумно, словно вырос из тени её книжного шкафа. Анджелика даже не вздрогнула, лишь устало отложила пинцет и взглянула на гостя поверх очков.       — Если ты пришел за очередной порцией снотворного для Тисэ, у меня его нет. И если ты опять съел мои экспериментальные образцы, я скормлю тебя Вальпургиевой ночи.       — Анджелика, — голос Элиаса звучал глухо и непривычно требовательно. Он шагнул к столу, нависая над женщиной. — Объясни мне. Что значит, когда внутри тебя всё сжимается при виде человека, но при этом хочется, чтобы этот человек никогда не покидал поле твоего зрения? Когда исчезает голод к знаниям, но появляется голод к её дыханию? Когда мысль о том, что она однажды закроет глаза и не откроет их, потому что она — смертная, заставляет тебя хотеть заморозить само время?       Анджелика сняла очки и потёрла переносицу. Она смотрела на Элиаса долгим, изучающим взглядом мага, увидевшего неожиданный результат алхимической реакции. В её глазах читалось удивление, смешанное с облегчением.       — Это значит, Элиас, — медленно, словно диктуя рецепт на опасное зелье, произнесла она, — что ты любишь её. Но не так, как ученик любит учителя. Не так, как смотритель любит редкий цветок. Ты любишь Тисэ Хатори как свою женщину. Как жену.       В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением спиртовки. Элиас замер. Его разум, способный в мгновение ока просчитать сложнейшее многослойное заклинание, сейчас остановился, наткнувшись на простую истину. Он переваривал это слово — «жена». Оно было древним, магически обязывающим и пугающе теплым.       — Я... люблю её? Как мужчина? — переспросил он хрипло. — Анджелика, ты уверена, что это не побочный эффект её проклятья или сбой в моей трансмутации?       — Идиот, — беззлобно бросила Анджелика, вновь надевая очки. — Это единственное объяснение, которое не является патологией. А теперь убирайся из моей лаборатории и скажи это ей. А то она, бедная девочка, уже, наверное, надумала себе, что ты бессердечный кусок кости и терновника.       Элиас выпрямился. Внутренний пожар не погас, но теперь у этого пламени было имя. И это имя давало ему направление. Не в прошлое, не в сумрак фейри, а домой. Туда, где, засыпая в одиночестве, его ждала юная женщина с глазами цвета заката, которая никак не могла понять, что стала для монстра единственным светилом в бесконечной вселенной.

***

      Целую неделю Элиас Эйнсворт провёл, запершись в собственной голове. Если бы Тисэ могла видеть сквозь стены их дома, она бы заметила, как он часами сидел, скрестив ноги, в самой глухой части леса, где даже фейри предпочитали не шуметь. Он размышлял. Для существа, прожившего не одну сотню лет, неделя — сущий пустяк, мгновение. Но для того, кто впервые осознал, что его неестественное нутро способно на человеческую любовь, эти семь дней тянулись, словно столетия в заточении.       Однако Тисэ была занята. Учебники по криптозоологии, лекции по алхимии, гулкие коридоры колледжа — всё это поглощало её внимание днём. Она настолько привыкла к незримому, но осязаемому присутствию чародея за спиной, что его физическое отсутствие поначалу воспринималось как тишина в ушах, к которой быстро привыкаешь.       Первой тревогу забила не она, а её соседка по комнате.       — Хм, странно, — протянула та, листая расписание на планшете, пока Тисэ механически складывала книги в сумку. — Пару Эйнсворта вычеркнули в самый последний момент. Буквально десять минут назад висела, а теперь — пусто. Обычно он так не делает. Он же у нас… пунктуальный до жути, хоть и жуткий сам по себе.       Внутри у Тисэ что-то неприятно сжалось, похолодело. Не то чтобы Элиас не мог отменить занятие, но он всегда предупреждал её. Это было его правило, вбитое в сознание не хуже заклинания: «Я должен знать, где ты. Ты должна знать, где я».       Вернувшись в свою комнату, Тисэ села на кровать, обхватив колени руками. Тишина давила на уши. Она прислушалась к теням в углу — тем самым, где обычно любил прятаться её то ли жених, то ли опекун.       — Элиас, — позвала она негромко, глядя в пустоту.       Тишина.       — Элиас! — голос дрогнул, сорвавшись почти на крик.       Тени даже не шелохнулись. Зато воздух рядом с кроватью вдруг уплотнился, пошёл рябью, и оттуда, будто просочившись сквозь невидимое сито, бесшумно выпрыгнул огромный чёрный пёс. Рут мягко приземлился на все четыре лапы и тут же ткнулся влажным носом в ладонь хозяйки.       Тисэ вздрогнула от неожиданности, но тут же запустила пальцы в его жёсткую шерсть за ухом, как делала это всегда, когда ей требовалось успокоение. Пёс, бывший когда-то человеком, а ныне — верный страж и цербер, смотрел на неё умными, полными понимания глазами.       — Я чувствую, что ты переживаешь, — проговорил Рут низким, чуть вибрирующим голосом. — Тебе грустно. Что-то случилось?       — Элиас… — выдохнула Тисэ, опуская взгляд на свои руки. — Его пары отменили в самый последний момент. Я не могу дозваться его, Рут. Я звала, но он не пришёл.       — А кольцо? — пёс наклонил голову набок, и в этом жесте было что-то очень человеческое, тревожное. — Ты проверяла кольцо?       Тисэ коснулась пальцами камня на своей руке. Камень был холоден и нем. Обычно она чувствовала через него отголоски эмоций Элиаса — то глухое раздражение, то спокойную заинтересованность, то… нечто тёплое, что она боялась трактовать неправильно. Сейчас же там царила пустота, словно связь оборвали грубым рывком.       — Тоже молчит, — прошептала она. — Может быть… он снял его?       Рут фыркнул, мотнув массивной башкой, и лёг рядом, положив тяжёлую голову ей на колени. Этот жест, лишённый всякой магии, но полный простой собачьей преданности, оказался самым нужным сейчас.       — Давай дождёмся вечера, — рассудительно произнёс он. — Вернёмся домой и сами всё узнаем. Уверен, у этого костяного идиота есть какое-то объяснение. Не накручивай себя раньше времени, Тисэ. Ты же знаешь, он иногда теряется в собственных мыслях, как в лабиринте.       — Да, — выдохнула Тисэ, чувствуя, как горло сжимает спазм обиды. — Пожалуй, ты прав.

***

      Но вечер принёс не ответы, а лишь новую порцию гнетущей пустоты.       Скрипнула входная дверь их дома в английской глубинке. Внутри было чисто, пахло выпечкой и травами. Сильки, их домовой дух в облике молчаливой женщины, встретила Тисэ в прихожей, но её привычный поклон был каким-то потерянным. Она лишь покачала головой, давая понять без слов: «Хозяина нет».       Тисэ не стала снимать уличную обувь. Схватив с вешалки мех лисы — старый подарок Элиаса, который согревал не хуже живого зверя, — она выскочила обратно в промозглые сумерки.       — Элиас! — её крик разнёсся над лесом, вспугнув стаю каких-то пикси, рассыпавшихся светлячками в кронах деревьев.       Она бежала по знакомым тропам, туда, где он обычно собирал свои травы, где ручей огибал старый дуб. Рут не отставал, огромной тенью скользя между стволами.       Лес молчал. Даже ветер стих.       Тисэ остановилась, тяжело дыша. Мех лисы сбился на плече. Она огляделась, пытаясь почувствовать хотя бы отголосок его магии. Ничего. Абсолютно ничего. Не было ни запаха дыма от его трубки, ни ощущения чужого взгляда в спину. Лишь густая, осязаемая пустота.       — Как будто он ушёл в другое пространство, — прошептала она, и слова эти эхом разнеслись по замершим деревьям.       Рут остановился рядом, поводя носом. Его чуткий нюх, способный уловить малейшую частицу магии, не находил ничего. Даже тени вокруг казались какими-то плоскими, ненастоящими, будто с них сдёрнули покрывало присутствия хозяина.       — Тисэ, — Рут осторожно тронул её руку мордой. — Возвращаемся. Здесь его нет. Ни в этом слое реальности, ни в соседнем.       Тисэ сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Холод от земли поднимался по ногам, но этот холод не шёл ни в какое сравнение с тем, что разрастался у неё в груди. Страх. Страх не за себя, а за него. Потому что Элиас Эйнсворт, великий и ужасный Маг Терний, в вопросах собственных чувств был беспомощнее ребёнка. И если он сбежал, значит, случилось нечто, что он не в силах был осмыслить в одиночку.       — Пойдём домой, — тихо сказала она, разворачиваясь к тропе. — Будем ждать. У него нет другого дома, кроме этого.       Рут согласно заворчал, но в его ворчании слышалось: «Будь он проклят, этот бессмертный дурак».

***

      Ночь опустилась на дом плотным, непроницаемым куполом. Сильки, безмолвно скользнувшая по коридору, погасила последние свечи, оставив лишь мерцание углей в камине гостиной. Рут, принявший облик пса, улёгся у порога спальни, навострив уши — страж, готовый в любой момент вскочить по первому зову.       Тисэ не пошла в свою комнату. Ноги сами принесли её к двери спальни Элиаса. Той самой, где стояла огромная кровать с балдахином, где пахло старыми книгами, сушёными травами и чем-то неуловимым, что принадлежало только ему — терпким, древесным, с ноткой дыма. Она скользнула под одеяло, уткнулась лицом в его подушку и замерла.       «Я просто подожду его здесь, — убеждала она себя. — Если он вернётся, он сразу поймёт, что я его искала».       Но сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему дому. Чёрт возьми, они делили эту постель десятки, сотни раз. Он укладывал её спать, когда она была ещё ребёнком, напуганным собственным проклятьем. Он лежал рядом, когда её мучили кошмары, и его неестественное тепло успокаивало лучше любого снадобья. Так почему сейчас она чувствовала себя так, будто всё происходит впервые? Будто она — невеста, ожидающая в первую брачную ночь мужа, которого выдали за неё против воли, но которого она отчаянно хочет понять.       Она лежала спиной к двери. Волосы, отросшие до плеч и теперь чуть завивающиеся на концах, разметались по подушке тёмной волной. Глаза были плотно сжаты, а зубы прикусили нижнюю губу почти до боли. Она не спала. Каждая клеточка её тела превратилась в натянутую струну, ловящую малейшие колебания воздуха.       И вот — скрипнула дверь.       Тихо, почти неслышно для человеческого уха. Но Тисэ услышала. Услышала, как тяжёлые шаги ступили на половицы, как дверь так же осторожно закрылась, отсекая свет из коридора. В комнате воцарилась абсолютная, вязкая тьма, нарушаемая лишь слабым лунным светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы.       Шорох одежды. Она узнала этот звук — так шуршит его дорожный плащ, когда он небрежно сбрасывает его на спинку кресла. Затем — мягкий стук: сапоги поставлены у кровати. Тишина на несколько мучительных секунд, в течение которых Тисэ, казалось, забыла, как дышать.       А потом матрас слева от неё прогнулся.       Тяжесть его тела была знакомой, но сейчас она ощущалась иначе. Острее. Горячее. Элиас лёг не на свою половину, как делал обычно, соблюдая негласную дистанцию. Он лёг ближе. Намного ближе.       Тисэ почувствовала движение воздуха, а затем — прикосновение. Его ладонь, чуть шершавая, неестественно тёплая, легла на её открытое плечо. Ткань ночной сорочки сползла, оставляя кожу беззащитной. Он не отдёрнул руку. Вместо этого его пальцы медленно, с каким-то благоговейным трепетом, скользнули вниз — от изгиба шеи, по ключице, по плечу, по предплечью, замирая на мгновение у локтя, а затем продолжая путь до самого бедра.       Это было не просто прикосновение. Это было изучение. Как если бы он впервые трогал нечто невероятно хрупкое и при этом самое драгоценное во всех мирах.       Тисэ перестала дышать вовсе. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Его пальцы остановились на её бедре, слегка сжав ткань сорочки.       Где он был? Почему от него пахнет ночным лесом, сырой землёй и чем-то ещё — чем-то древним, потусторонним, словно он действительно вынырнул из иного слоя реальности? Откуда он вернулся? И, самое главное, почему он молчит?       Молчание Элиаса было тяжелее любых слов. Оно давило на плечи, заставляя Тисэ судорожно соображать: проснуться? Заговорить первой? Или продолжать притворяться спящей, позволяя ему эту странную, пугающую и одновременно желанную ласку?       Она не знала, сколько прошло времени — минута или вечность, — когда он, наконец, нарушил тишину. Голос его прозвучал низко, хрипло, словно он не говорил несколько дней, и в нём слышалась такая непривычная, обнажённая уязвимость, что у Тисэ защипало в глазах.       — Тисэ... Я, кажется, понял.       Его ладонь всё ещё лежала на её бедре, тёплая и тяжёлая, а сам он замер, ожидая — не оттолкнёт ли она его, не сделает ли вид, что спит.       Тисэ не шевелилась. Она лежала, боясь спугнуть это мгновение, боясь, что если она сейчас откроет глаза или заговорит, то чары рассеются, и Элиас снова замкнётся в себе, сбежит в свою скорлупу из логики, древних знаний и неумения быть человеком.       Она ждала. И он заговорил.       Голос его звучал непривычно — низкий, вибрирующий, словно каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их откуда-то из самой глубины своего неестественного существа.       — Всю эту неделю... я пытался найти ответ. Я исходил лес вдоль и поперёк. Я спускался в те слои, куда даже фейри боятся заходить. Я думал, что если найду что-то редкое, что-то ценное, что-то, что можно потрогать руками и изучить, то это станет ответом.       Он замолчал. Его ладонь, всё ещё лежавшая на её бедре, чуть дрогнула, словно он боролся с желанием убрать её и одновременно не мог заставить себя разорвать этот контакт.       — Но ответа там не было. Потому что ответ всегда был здесь. В этом доме. В этой комнате. В этой кровати.       Тисэ почувствовала, как матрас прогнулся сильнее — он придвинулся ближе. Теперь она ощущала спиной жар его тела, неестественный, магический жар, который не обжигал, а окутывал, словно тёплое одеяло в зимнюю ночь.       — Анджелика сказала мне... — он осёкся, словно само воспоминание о том разговоре вызывало в нём смущение. — Она назвала это словом. Простым человеческим словом, которое я слышал тысячи раз, но никогда не понимал. Вернее, понимал вот здесь, — он свободной рукой коснулся своего виска, — но не здесь.       Он взял её безвольную, всё ещё притворяющуюся спящей руку и приложил её ладонь к своей груди — туда, где у людей бьётся сердце. Под её пальцами не было ритмичного стука, лишь глухая, странная вибрация, похожая на гул далёкого колокола.       — Здесь что-то изменилось, Тисэ. Когда тебя нет рядом — здесь пусто. Холодно. Темно. Я существовал так столетиями и не знал, что это — пустота. А теперь знаю. Потому что когда ты рядом...       Он замолчал, подбирая слова. Тисэ чувствовала, как напряжено всё его огромное тело, как он старается облечь в звуки то, что для него самого было откровением.       — Когда ты проходишь мимо и задеваешь меня рукавом, здесь, — он снова прижал её ладонь к своей груди, — становится тесно. Будто что-то хочет вырваться наружу. Когда ты улыбаешься, я забываю, зачем я вообще жил до тебя. Когда ты грустишь, я готов разорвать этот мир на куски, лишь бы ты снова посмотрела на меня... вот так. Как смотришь сейчас.       Тисэ вздрогнула. Он знал. Знал, что она не спит.       — Я не умею этого, Тисэ, — продолжил он, и в его голосе прозвучала такая беспомощность, такая обнажённая уязвимость, что у неё перехватило дыхание. — Ты учила меня всему. Ты объясняла, что такое радость, что такое печаль, что такое злость. Но этому ты меня не учила. Этому невозможно научить. Это просто... случилось. Со мной. С тем, кто не должен был быть на это способен.       Он склонился ниже. Тисэ почувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, чуть неровное. Его костяная челюсть почти касалась её плеча, а пряди длинных волос, светлых, почти серебряных в лунном свете, упали на её обнажённую кожу, заставив её покрыться мурашками.       — Анджелика сказала, что это значит, что я люблю тебя, — прошептал он ей в самое ухо. — Не как ученицу. Не как подопечную. Не как драгоценный артефакт, который нужно беречь. А как женщину. Как жену.       Он замолчал. Тишина в комнате стала абсолютной, густой, как кисель. Тисэ слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, и этот странный, потусторонний гул под ладонью — гул существа, которое не должно было уметь любить, но научилось.       — Я не знаю, правильно ли я это делаю, — произнёс он наконец. — Я не знаю, достаточно ли этого. Достаточно ли меня... такого. Но я больше не могу молчать. Я больше не могу притворяться, что ты для меня — просто ученица. Ты — мой дом, Тисэ. Ты — единственное, что делает это существование... осмысленным.       Он отстранился, но лишь для того, чтобы осторожно, почти невесомо коснуться губами её плеча — там, где только что лежали его пальцы. У него не было губ в человеческом понимании, лишь кость и магия, но Тисэ почувствовала это прикосновение как самое тёплое, самое живое, самое настоящее, что с ней когда-либо случалось.       — Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса, без попытки приукрасить. — И если ты позволишь, я хочу быть с тобой. Не как учитель. Не как опекун. Как мужчина. Как тот, кто будет рядом, пока ты сама этого хочешь.       Он замолчал, ожидая её ответа. Его ладонь всё ещё лежала на её бедре, тёплая, чуть дрожащая — впервые в жизни Элиас Эйнсворт, Маг Терний, существо, внушавшее трепет даже фейри, боялся. Боялся, что она оттолкнёт его. Что она скажет, что он всё неправильно понял. Что его любовь — лишь иллюзия, ошибка в его магической природе.       Тисэ медленно, очень медленно повернулась.       Она больше не притворялась спящей. Её глаза, влажные от слёз, которые она сдерживала всю эту неделю, всю эту ночь, встретились с его алым взглядом, горящим в провалах черепа. Лунный свет падал на её лицо, на разметавшиеся по подушке тёмные волосы, на приоткрытые губы.       — Элиас, — прошептала она, и голос её дрожал. — Я ждала этих слов... так долго. Я думала, что ты никогда не сможешь. Я убедила себя, что чародеи не любят. Что ты видишь во мне лишь... эксперимент. Ученицу. Что-то, что нужно изучать и оберегать.       Она протянула руку и коснулась его лица — его черепа, который для всего мира был символом ужаса и смерти, а для неё стал самым родным лицом на свете.       — А я люблю тебя, Элиас. Люблю так, что мне больно. Люблю так, что готова остаться с тобой навсегда. Не как ученица. Как жена.       Он замер. Его алые огоньки в глазницах вспыхнули ярче, словно кто-то подбросил дров в угасающий костёр. А затем он сделал то, чего никогда не делал раньше, — притянул её к себе, крепко, но бережно, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах, словно пытаясь запомнить его на вечность.       — Моя Тисэ, — прошептал он в её макушку. — Моя.       И в этом коротком слове было больше чувства, чем во всех книгах по магии, которые он прочёл за свою долгую, бесконечную жизнь.

***

      Лондон дышал промозглой весенней сыростью. Серое небо низко нависало над острыми шпилями и закопчёнными трубами, а влажная брусчатка отражала свет фонарей, делая улицы похожими на перевёрнутый звёздный свод. Тисэ ёжилась, кутаясь в воротник пальто, но на душе у неё было удивительно легко.       После той ночи, после его неуклюжего, рваного, но такого искреннего признания, между ними словно рухнула невидимая стена. Элиас стал иначе смотреть на неё, иначе касаться — будто заново открывал для себя право на эти прикосновения. И сегодня, когда она предложила прогуляться по городу просто так, без цели, без поиска редких ингредиентов, он согласился почти мгновенно.       Для выхода в люди Элиас, как обычно, принял человеческую форму. Высокий, широкоплечий мужчина с резкими чертами лица, длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост, и глазами странного, янтарно-красного оттенка — те, кто не знал его истинной природы, могли бы счесть его просто нелюдимым аристократом с причудливой внешностью. Он шёл чуть позади Тисэ, привычно сканируя пространство, пока она разглядывала витрины маленьких книжных лавок и кондитерских.       — Тисэ? Тисэ Хатори!       Голос раздался откуда-то сбоку, звонкий, молодой, полный удивления и радости. Тисэ обернулась и увидела спешащего к ней парня — примерно её возраста, может, чуть старше. У него были растрёпанные каштановые волосы, открытая улыбка и зелёные глаза, которые смотрели на неё с нескрываемым восхищением. На плече висела сумка с эмблемой одного из колледжей, где она иногда слушала лекции.       — О, привет, — Тисэ растерянно моргнула, пытаясь вспомнить имя. — Ты ведь... Лиам, да? С параллельного потока?       — Да, точно! — парень просиял так, будто она вручила ему ключи от города. — Я не ожидал тебя здесь встретить. Ты вроде говорила, что живёшь за городом?       — Да, мы просто... гуляем.       Парень покосился в сторону. Элиас, едва услышав обращённый к Тисэ голос, демонстративно отошёл на несколько шагов к фонарному столбу. Он прислонился к нему плечом, достал из кармана трубку, которую носил скорее по привычке, чем по необходимости, и закурил. Глубоко затянулся, выпустил струйку ароматного дыма и засунул свободную руку в карман пальто. Со стороны он выглядел совершенно отстранённым — просто случайный прохожий, решивший перекурить. Но его глаза... его глаза, сохранившие даже в человеческом обличье отблеск алого пламени, неотрывно следили за каждым движением незнакомого юнца.       — Я давно хотел тебе сказать, — Лиам чуть понизил голос, словно делясь секретом, и снова бросил быстрый взгляд на мрачного светловолосого мужчину в стороне. — Ты... ты очень красивая, Тисэ. И умная. Я иногда вижу тебя в библиотеке, ты всегда так сосредоточена, что я не решаюсь подойти.       — Спасибо, — Тисэ почувствовала, как щёки предательски теплеют. Она не привыкла к комплиментам от незнакомцев, да ещё таким прямым.       — Может быть, мы могли бы... как-нибудь выпить кофе? Или вместе позаниматься? У тебя ведь хорошие конспекты по криптозоологии, а я в этом плаваю, — он улыбнулся широко и чуть застенчиво.       Тисэ открыла рот, чтобы вежливо отказаться, сославшись на занятость, но не успела. Кожей она почувствовала, как изменилась температура воздуха вокруг. Будто невидимая волна холода прокатилась по улице, заставив фонари на мгновение мигнуть.       Она обернулась.       Элиас стоял всё в той же позе — плечом к столбу, рука в кармане. Но теперь он уже не курил. Трубка была погашена и убрана, а сам он смотрел на Лиама так, как смотрит хищник на мышь, неосторожно выбежавшую на открытое пространство. В его взгляде читалась не просто неприязнь — там было нечто древнее, собственническое, тёмное. Челюсти были сжаты так, что на скулах заходили желваки.       Лиам проследил за её взглядом и нервно сглотнул.       — Э-это... твой знакомый? — спросил он, невольно делая шаг назад.       — Мой жених, — ответила Тисэ спокойно, но с твёрдостью, не допускающей двойных толкований.       Лицо парня вытянулось. Он перевёл взгляд с Тисэ на Элиаса, затем обратно, и в его глазах промелькнула целая гамма чувств — от удивления до лёгкого испуга.       — А... Понял. Извините. Я не знал. Прости, что помешал.       Он быстро ретировался, почти бегом скрываясь за углом, и Тисэ осталась стоять на брусчатке, провожая его растерянным взглядом. А затем она услышала шаги за спиной — тяжёлые, размеренные, полные сдерживаемой ярости.       — Элиас...       Он прошёл мимо неё, не останавливаясь, лишь бросив короткое:       — Идём.       И она пошла. Весь оставшийся путь он молчал. Он шёл на полшага впереди, задавая темп, и Тисэ видела, как напряжены его плечи, как сжаты в карманах кулаки, как время от времени подрагивают ноздри, словно он до сих пор чувствовал запах того парня и пытался выжечь его из своей памяти. Его аура, обычно тщательно скрываемая в людных местах, сейчас просачивалась наружу тёмными, колючими всполохами. Прохожие инстинктивно обходили его стороной, сами не понимая почему.       Тисэ молчала, чувствуя, как внутри нарастает странная смесь чувств: вина, которую она не заслужила, лёгкое раздражение от его поведения и... трепет. Потому что она видела — он ревнует. Ревнует так, как ревнуют живые, любящие мужчины, а не бесстрастные маги.       Они свернули в узкий переулок, срезая путь к станции. Высокие кирпичные стены смыкались над головой, создавая сумрачный коридор, в котором звук их шагов отдавался гулким эхом. Где-то капала вода, пахло сыростью и старым камнем.       Внезапно Элиас остановился. Так резко, что Тисэ едва не врезалась в его спину.       — Элиас, что...       Он развернулся. Его глаза горели тем самым алым огнём, который проступал даже сквозь человеческую личину, когда он терял контроль. Длинные пальцы сомкнулись на её плечах, и прежде чем Тисэ успела что-то сказать, он толкнул её назад — не грубо, но властно, — пока её спина не упёрлась в холодную, влажную кирпичную кладку.       — Что он тебе сказал? — голос его прозвучал низко, с опасными, вибрирующими нотками. — О чём он просил?       — Элиас, это просто однокурсник, он хотел...       — Он хотел тебя, — перебил он жёстко. Его лицо приблизилось к её лицу, и Тисэ увидела, как под человеческой маской проступают очертания его истинной формы — острее скулы, темнее провалы глаз. — Я видел, как он смотрел. Я чувствовал его запах. Он хотел забрать тебя.       — Никто не может меня забрать, — Тисэ попыталась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Я не вещь, Элиас. И я не уйду с кем-то просто так.       — Ты — моя, — выдохнул он, и в этом слове было столько всего: и древний инстинкт хищника, и отчаяние существа, впервые познавшего страх потери, и что-то ещё — горячее, неконтролируемое, что он сам до конца не понимал. — Ты сказала, что любишь меня. Ты сказала, что останешься. Так почему... почему я всё равно боюсь? Почему при виде того, как кто-то смотрит на тебя, я хочу разорвать его на части?       Тисэ подняла руку и коснулась его лица — тёплого, живого, пусть и скрывающего под собой кость. Она провела пальцами по его скуле, по линии челюсти, и почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения.       — Потому что ты любишь меня, — прошептала она. — По-настоящему. А когда любят по-настоящему, всегда немного боятся потерять.       Он замер. Пламя в его глазах чуть притухло, сменившись чем-то более глубоким, более уязвимым. А затем он наклонился и поцеловал её.       Это не было похоже на их прежние редкие, почти ритуальные поцелуи — осторожные прикосновения губ к её лбу или макушке. Этот поцелуй был другим — жадным, требовательным, полным той самой собственнической, первобытной страсти, которую он так долго в себе подавлял. Он целовал её в полумраке лондонской подворотни, прижимая к холодной стене, а она отвечала, запуская пальцы в его светлые волосы, чувствуя, как мир вокруг сужается до этого момента, до этого дыхания, до этого стука сердца.       Когда он наконец отстранился, его человеческая личина почти полностью истончилась — в полумраке переулка проступали очертания рогов и костяного лика. Но Тисэ не отшатнулась. Она смотрела на него с той же любовью, что и всегда.       — Ты — моя, — повторил он уже тише, хрипло, уткнувшись лбом в её лоб. — Прости меня. Я не умею иначе.       — И не надо иначе, — Тисэ слабо улыбнулась, чувствуя, как колотится сердце. — Просто... предупреждай в следующий раз, когда решишь приревновать меня к случайному прохожему. А то я могу не успеть объяснить, что кроме тебя мне никто не нужен.       Элиас издал странный звук — нечто среднее между вздохом и рычанием, — и снова прижал её к себе, теперь уже бережно, зарываясь лицом в её волосы.       — Я запомню, — пообещал он глухо.       Где-то вдалеке шумел Лондон, гудели машины, кричали чайки над Темзой. А в тёмной подворотне двое стояли, обнявшись, и весь остальной мир для них в этот миг просто перестал существовать.

***

      Утро следующего дня прокралось в дом неслышно, словно крадущийся по половицам кот. За окном едва брезжил серый рассвет — тот самый час, когда ночь уже отступает, но солнце ещё не набралось смелости показаться из-за горизонта. Старинные часы в коридоре показывали без четверти шесть.       Тисэ спала. Спала глубоко, без сновидений — впервые за долгое время её не мучили ни кошмары о прошлом, ни тревожные мысли о будущем. Она лежала на боку, уткнувшись щекой в подушку Элиаса, которая до сих пор хранила его запах — терпкий, древесный, с едва уловимой ноткой дыма и старых фолиантов. Её отросшие до плеч волосы рассыпались по белой наволочке тёмным шёлком, а ночная сорочка сползла с одного плеча, оголяя бледную, почти светящуюся в предрассветных сумерках кожу.       Элиас не спал. Он вообще редко спал в человеческом понимании этого слова — его природа требовала лишь кратких периодов отдыха, когда сознание погружалось в некое подобие медитативного транса. Но этой ночью он не погружался ни во что. Он лежал рядом с ней, приподнявшись на локте, и смотрел.       Смотрел так, как мог смотреть только он — с жадностью исследователя, обнаружившего неизвестный ранее вид, и одновременно с трепетом паломника, достигшего святыни. Его алые огоньки в провалах черепа мерцали мягко, приглушённо, словно он боялся, что даже свет его взгляда может потревожить её сон.       Он изучал её. Линию шеи, плавно переходящую в плечо. Тонкие ключицы, над которыми трепетала от дыхания тонкая ткань сорочки. Россыпь едва заметных веснушек, проступивших на коже после вчерашней прогулки под скупым лондонским солнцем.       Вчерашний день изменил что-то в самом фундаменте его существа. Тот поцелуй в подворотне — жадный, голодный, рождённый из ревности и страха потери — открыл ему новую грань бытия. Оказывается, прикасаться к ней можно не только чтобы защитить, утешить или изучить. Прикасаться можно просто потому, что не прикасаться — невыносимо.       Он протянул руку. Его пальцы, длинные, с чуть заострёнными кончиками — наследие истинной формы, — едва заметно дрожали. Он коснулся её волос, убрал прядь, упавшую на лицо, и замер, наслаждаясь шелковистой текстурой. Затем его ладонь скользнула ниже.       Он провёл губами по её шее.       Это не было поцелуем в привычном смысле — у него не было мягких человеческих губ. Но Тисэ давно научилась чувствовать его иначе. Там, где его костяная челюсть касалась её кожи, разливалось странное, магическое тепло — словно само его существо вибрировало от переполнявших его эмоций. Это тепло скользнуло от места за ухом вниз, по изгибу шеи, к плечу, к тому самому месту, где сорочка сползла, оголяя бледную кожу.       Тисэ вздохнула во сне, но не проснулась. Её тело инстинктивно отозвалось на прикосновение — плечи чуть расслабились, дыхание стало глубже, а губы приоткрылись, словно в безмолвном приглашении.       Элиас замер, боясь спугнуть этот момент. Затем его рука легла на её талию — осторожно, почти благоговейно. Он чувствовал под ладонью тепло её тела, ощущал, как поднимаются и опускаются рёбра в такт дыханию. И тогда он прижал её к себе.       Бережно, но крепко. Так, чтобы она оказалась полностью в кольце его рук, прижатая спиной к его груди. Её затылок уткнулся в изгиб его плеча, а его лицо склонилось к её волосам. Он вдыхал её запах — запах сна, чистоты, трав, которыми Сильки ополаскивала постельное бельё, и чего-то ещё, неуловимого, что было просто ею.       Он лежал так, не шевелясь, пока за окном медленно светлело небо. Он не хотел ни двигаться, ни думать, ни существовать где-то ещё, кроме как здесь, в этом моменте, с этой женщиной в своих объятиях. Впервые за столетия он чувствовал не просто покой — он чувствовал полноту. Будто кусок мозаики, которого он не замечал, но всегда искал, наконец встал на место.       Время шло. Где-то в доме скрипнула половица — Сильки начала свой утренний обход. Рут, спавший в углу спальни в облике пса, приоткрыл один глаз, фыркнул и деликатно отвернулся к стене, делая вид, что его здесь нет и он ничего не видит.       А потом Тисэ пошевелилась.       Сначала дрогнули ресницы. Затем она глубоко вздохнула, потянулась — и замерла, осознав, что лежит не одна. Тепло за спиной, тяжесть руки на талии, знакомое дыхание у виска. Она медленно, ещё не до конца проснувшись, повернула голову.       Элиас смотрел на неё.       Его лицо было совсем близко — костяное, пугающее для всего остального мира, но для неё ставшее роднее любого человеческого облика. Алые огоньки в глазницах горели ровно, глубоко, и в них читалось что-то новое — нежность, смешанная с решимостью.       — Ты проснулась, — констатировал он низким, чуть хриплым голосом.       — М-м-м, — Тисэ моргнула, прогоняя остатки сна. — Который час? Ты вообще спал?       — Неважно, — ответил он и навис над ней.       Она не успела ничего сказать. Его ладонь легла на её щёку, придерживая голову, а затем он поцеловал её.       Этот поцелуй отличался от вчерашнего. Вчера в нём был голод, отчаяние, ревность — дикая, первобытная потребность утвердить своё право. Сегодня же в нём было другое. Уверенность. Осознанность. Он целовал её медленно, смакуя каждое мгновение, словно пробовал редчайшее магическое зелье, рецепт которого искал веками. Он целовал её так, будто у них впереди была целая вечность — и он намеревался потратить эту вечность именно на это.       Тисэ выдохнула в поцелуй и подалась навстречу, обвивая руками его шею. Пальцы скользнули по жёстким прядям его волос, по основанию рогов — там, где кожа переходила в кость. Она чувствовала, как под её прикосновениями вибрирует его магия, отзываясь на каждое движение.       Когда он наконец отстранился, оба дышали чуть чаще обычного. Лоб Элиаса касался её лба, и она видела в его алых глазах собственное отражение — растрёпанную, раскрасневшуюся, счастливую.       — Доброе утро, — прошептал он, и в его голосе слышалась улыбка — та самая, которую он так и не научился изображать лицом, но которую она давно научилась слышать.       — Доброе, — Тисэ улыбнулась в ответ, проводя пальцами по его скуле. — Знаешь, если каждое утро будет начинаться так, я, пожалуй, согласна просыпаться в шесть утра до конца жизни.       — До конца твоей жизни или моей? — уточнил он с ноткой того самого педантичного любопытства, которое так её смешило.       — До конца общей, — ответила она и потянулась, чтобы поцеловать его сама.

***

      День не задался с самого утра. Словно сама вселенная решила проверить Тисэ Хатори на прочность — или, что вернее, напомнить ей, что даже под крылом Мага Терний она остаётся уязвимой, смертной, живой.       Сначала на практическом занятии по элементарной магии у неё отказалось работать простейшее заклинание левитации. То самое, которое она осваивала ещё в первые месяцы после пробуждения своей силы, то самое, которое всегда давалось ей играючи, будто само собой. Сегодня же перо, которое требовалось поднять в воздух, даже не дрогнуло. Оно лежало на столе, безжизненное и насмешливое, пока остальные студенты одно за другим запускали свои перья под потолок.       — Хатори, вы сегодня не в форме? — преподавательница, сухая женщина с вечно поджатыми губами, посмотрела на неё поверх очков. — Соберитесь. У вас один из лучших показателей на курсе.       Тисэ сжала зубы и попробовала снова. На этот раз перо дёрнулось, поднялось на пару дюймов и тут же бессильно упало обратно, словно подстреленная птица. По аудитории прокатился сдавленный смешок.       Дальше — хуже. Заклинание идентификации трав дало сбой: вместо того чтобы высветить название редкого ингредиента, её магия выдала хаотичную россыпь искр, которые опалили край пергамента. На лекции по истории договоров с фейри она поймала себя на том, что смотрит в окно, не слыша ни слова, а когда её вызвали ответить — не смогла вспомнить даже имени королевы Титании, хотя ещё вчера цитировала параграфы наизусть.       Всё валилось из рук. Слова путались, жесты сбивались, концентрация рассыпалась, как песок сквозь пальцы. К концу дня Тисэ чувствовала себя выжатой до последней капли. Глаза щипало от подступающих слёз, которые она упрямо загоняла обратно, потому что плакать в коридоре колледжа, где каждый второй — потенциальный маг, умеющий считывать эмоции, было нельзя. Не здесь. Не сейчас.       Раньше, до встречи с Элиасом, она умела прятать свои чувства глубоко-глубоко, за семью печатями, за непроницаемой маской спокойствия. Она научилась этому, ещё когда была ребёнком, которого собственная мать считала чудовищем. Она носила эту броню годами, не позволяя себе ни слезинки, ни крика, ни жалобы.       Но Элиас изменил её. Он создал для неё место, где можно было быть собой — любой. Испуганной. Злой. Уставшей. Счастливой. Печальной. Он принимал все её эмоции с той же жадностью исследователя, с какой изучал древние манускрипты, и никогда, ни разу не дал ей понять, что её чувства — это «слишком» или «неправильно». Рядом с ним она научилась не прятаться. Рядом с ним она перестала бояться быть уязвимой.       И сегодня она решила побыть эгоисткой. Просто прийти и взять то, что ей было нужно. Без объяснений. Без предисловий. Без попыток сначала решить проблему самой.       Дверь дома хлопнула громче обычного. Сильки, выглянувшая из кухни, проводила хозяйку встревоженным взглядом, но ничего не сказала — она умела чувствовать, когда слова не нужны. Тисэ скинула куртку прямо на пол в прихожей, чего никогда себе не позволяла, и быстрым шагом направилась в кабинет Элиаса.       Она знала, где его искать. В это время дня он всегда сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, письмами, старыми свитками и отчётами для Церкви — той самой организации, с которой у него были сложные, запутанные отношения, но которая регулярно требовала его внимания. Он был там, когда она вошла — в человеческой форме, с распущенными светлыми волосами, падающими на плечи, в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом. Перед ним лежало какое-то письмо, исписанное витиеватым почерком, но он уже не смотрел на него.       Он смотрел на неё.       Тисэ ничего не сказала. Она просто пересекла комнату, обошла стол и, прежде чем он успел произнести хоть слово, села к нему на колени.       Элиас замер на долю секунды — ровно настолько, чтобы его разум, привыкший анализировать каждую ситуацию, успел отметить: её аура дрожит, она на грани, ей плохо. А затем его руки, повинуясь скорее инстинкту, чем рассудку, подхватили её. Одна ладонь легла на спину, вторая скользнула под её колено, и он легко, словно она ничего не весила, перекинул её ногу через свои бёдра.       Теперь она сидела на нём полностью — не боком, не полусидя, а лицом к лицу, грудью к груди, коленями по обе стороны от его бёдер. Их глаза оказались на одном уровне. Его — янтарно-красные, тревожные, живые — смотрели прямо в её, и в них читалось столько неподдельного беспокойства, столько готовности слушать, понять, помочь, что у Тисэ на мгновение перехватило дыхание.       Он был в человеческой форме. Она видела это по мягким губам, по чуть резким, но человеческим чертам лица, по отсутствию рогов. И в этой форме его эмоции читались так ясно, так остро, будто он сам был человеком, который провёл сотни лет, учась чувствовать, а не существом, которое только недавно открыло для себя вкус любви.       — Тисэ, — начал он, и голос его был мягким, но встревоженным. — Что случилось? Твоя аура...       Он не договорил.       Она подалась вперёд, схватила его за ворот рубашки, притянула к себе и заткнула его поцелуем.       Это не было нежным утренним прикосновением губ. Это не было медленным, осознанным поцелуем, которым они обменивались накануне. Это было требование. Голодное, отчаянное, почти грубое. Она целовала его так, будто пыталась выпить из него спокойствие, силу, уверенность — всё, чего ей так не хватало сегодня. Она целовала его так, будто только его губы могли заглушить тот внутренний крик, что копился в ней весь день.       Элиас на мгновение замер — она почувствовала, как напряглись его плечи под её пальцами. А затем он ответил. Его руки сомкнулись на её талии, прижимая крепче, а губы раскрылись навстречу, позволяя ей брать то, что ей было нужно. Он не спрашивал, не анализировал, не пытался понять логику — он просто давал. Себя. Своё тепло. Своё присутствие. Свою любовь.       Поцелуй длился долго. Тисэ не считала секунд — она потерялась в нём, в ощущении его губ, его дыхания, его рук, которые гладили её спину успокаивающими, размеренными движениями. Где-то на периферии сознания она чувствовала, как расслабляются её плечи, как отпускает стальной обруч, сжимавший грудь весь день, как уходит дрожь из пальцев.       Когда она наконец отстранилась, дыхание её было сбитым, а глаза — влажными. Но слёзы больше не грозили пролиться. Они просто стояли там, на краю, уже не пугающие, а просто... существующие. Как часть неё.       Элиас смотрел на неё. Его волосы растрепались, ворот рубашки был смят её пальцами, а в глазах горело то самое пламя — не ревность, не гнев, а глубокая, всепоглощающая нежность, смешанная с тревогой.       — Теперь, — произнёс он низким, чуть хриплым голосом, убирая прядь волос с её лица, — расскажешь мне, что случилось?       Тисэ шмыгнула носом и уткнулась лбом в его плечо.       — Ужасный день, — пробормотала она в ткань его рубашки. — Всё валилось из рук. Заклинания не слушались. Я чувствовала себя... бесполезной.       Он помолчал. Его ладонь легла на её затылок, пальцы начали медленно, успокаивающе перебирать волосы.       — Ты не бесполезная, — сказал он просто. — Ты — Тисэ Хатори. Ты — Слей-Вега. Ты — моя невеста. Один неудачный день не меняет этого.       Она всхлипнула и прижалась крепче. Он продолжил гладить её по голове, и в этом жесте было столько терпения, столько молчаливой поддержки, что слова были уже не нужны.       — Останься так, — прошептал он. — Сколько захочешь. Я никуда не спешу.       Тисэ уснула на его плече так же внезапно, как и пришла. Эмоциональное истощение, копившееся весь день, наконец взяло своё — её дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным, а пальцы, до этого судорожно сжимавшие ткань его рубашки, расслабились и безвольно соскользнули вниз. Элиас почувствовал, как её тело стало тяжёлым, податливым, совершенно беззащитным — таким, каким оно бывало только в те редкие моменты, когда она позволяла себе полностью отключиться от мира.       Он сидел неподвижно ещё несколько минут, боясь потревожить её сон. Слушал её дыхание. Смотрел на тени от ресниц, падающие на бледные щёки. На приоткрытые губы. На едва заметную морщинку между бровями, которая не разгладилась даже во сне — отголосок трудного дня, засевший глубоко внутри.       Затем он медленно, очень осторожно поднялся, подхватывая её под бёдра. Она была лёгкой — до пугающего лёгкой для взрослой женщины, и каждый раз, когда он держал её на руках, где-то в глубине его существа просыпался древний, собственнический инстинкт: защитить, укрыть, никогда не отпускать. Он понёс её через коридор, мимо молчаливой Сильки, которая лишь опустила глаза и отступила в тень, давая им пройти.       В спальне было тихо. За окном сгущались синие сумерки, и последние лучи заката окрашивали стены в мягкие, приглушённые тона. Элиас опустил Тисэ на постель — бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Её голова утонула в подушке, волосы разметались по белой наволочке. Он поправил одеяло, укрывая её до плеч, и замер.       Его ладонь сама собой поднялась и легла на её лицо. Большой палец провёл по скуле, по линии челюсти, по уголку губ — едва касаясь, почти невесомо. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается — то самое чувство, которому Анджелика дала имя, но которое до сих пор казалось ему слишком огромным, слишком непостижимым, чтобы умещаться в одном коротком слове.       Он уже собирался уйти. Ей нужен был отдых, а ему — время, чтобы разобрать бумаги и, возможно, написать пару гневных писем преподавателям, которые посмели довести его невесту до такого состояния. Он уже отстранился, уже начал подниматься, как вдруг её пальцы сомкнулись на его запястье.       Слабо. Едва ощутимо. Но достаточно, чтобы он замер на месте.       — Не уходи, — прошептала она, не открывая глаз. Голос был сонным, хриплым, но в нём слышалась такая обнажённая, беззащитная просьба, что у него перехватило дыхание. — Можешь... можешь ещё раз поцеловать меня?       Элиас замер. Всего на мгновение. А затем внутри него что-то щёлкнуло — какая-то древняя, глубинная часть его существа, которая веками спала, вдруг пробудилась и потянулась к ней, как растение тянется к солнцу.       — Да, — ответил он просто, и голос его прозвучал ниже обычного.       Он выпрямился и быстро, без лишних церемоний разобрался с одеждой. Рубашка полетела на пол, за ней последовали брюки. Он не думал о том, как это выглядит, не анализировал, правильно ли поступает — он просто знал, что хочет быть ближе. Кожа к коже. Тепло к теплу.       Матрас прогнулся под его весом, когда он лёг рядом, опираясь на локоть и нависая над ней. Тисэ наконец открыла глаза — затуманенные сном, но смотрящие прямо на него с той самой доверчивостью, которая когда-то поразила его в самое сердце. Она смотрела на него так, будто он был не чудовищем с костяным лицом, а самым обычным мужчиной, которого она любила.              Он наклонился и мягко поцеловал её.       Это было нежно. Почти целомудренно. Так, как он считал правильным, когда она была уставшей и уязвимой. Его губы — в человеческой форме мягкие и тёплые — коснулись её губ легко, едва ощутимо, словно он спрашивал разрешения.       Но Тисэ этого было мало.       Она выдохнула в поцелуй и подалась навстречу, углубляя его. Её рука скользнула вверх по его обнажённому плечу, по шее, зарылась в светлые волосы на затылке и притянула его ближе, требовательно, почти отчаянно. Её губы раскрылись, и поцелуй из мягкого, успокаивающего превратился в нечто совершенно иное — голодное, жадное, полное той самой жажды, которую она сдерживала весь день.       И Элиас ответил.       Что-то внутри него вспыхнуло — не метафорически, а почти физически. Он почувствовал, как по телу разливается жар, настоящий, обжигающий, словно кто-то разжёг костёр прямо в его грудной клетке. Его кожа, обычно прохладная или неестественно тёплая, но никогда — горячая, сейчас начала нагреваться. Ладони, лежащие на её талии, потеплели на несколько градусов, и он чувствовал это тепло каждой клеточкой своего существа.       Ему стало жарко. По-настоящему жарко. Так, как не бывало никогда за все столетия его существования. Он не знал, что его тело вообще способно на такое — на этот лихорадочный, пульсирующий зной, который растекался от груди к конечностям, заставляя сердце — или то, что было вместо него, — биться чаще, громче, сильнее.       И он хотел большего. Хотел чувствовать её сильнее. Хотел, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства, ни клочка ткани, ни тени сомнения.       Его руки скользнули по её телу — по бокам, по изгибу талии, по бёдрам. Он прижимал её к себе так, словно пытался впечатать в собственную грудную клетку, сделать частью себя. Его губы оторвались от её губ и проложили дорожку поцелуев вниз — по подбородку, по шее, к тому самому месту за ухом, где её кожа была особенно тонкой и чувствительной.       Тисэ всхлипнула и выгнулась навстречу, её пальцы сильнее сжали его волосы. Она не говорила ни слова — только дышала часто и прерывисто, и в этом дыхании было больше признания, чем в любых словах.       — Тисэ, — выдохнул он ей в шею, и голос его сорвался, стал хриплым, почти рычащим. — Я... я хочу...       Он не знал, как закончить фразу. Не знал, какое слово подобрать к тому, что творилось внутри него. Пожар. Извержение. Крушение всех его представлений о собственной природе.       — Я тоже, — прошептала она в ответ, и её губы коснулись его виска. — Я тоже хочу. Всё. Тебя.       Он поднял голову и посмотрел на неё. В полумраке спальни её глаза блестели — не от слёз, а от того же самого жара, что пылал внутри него. Её щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, волосы разметались по подушке в полном беспорядке. И в этот момент она была самой прекрасной из всего, что он видел за свою бесконечную жизнь.       Он снова наклонился и поцеловал её — глубоко, страстно, уже не сдерживаясь. Его ладонь легла на её бедро, сжала, притягивая ближе. Он чувствовал жар её кожи сквозь тонкую ткань сорочки и знал, что его собственная кожа сейчас горяча, как никогда.       Где-то на краю сознания билась мысль: «Она устала. У неё был трудный день. Я должен остановиться».       Но тут же другая мысль, более древняя, более сильная, перекрывала её: «Она хочет этого. Я хочу этого. Мы оба хотим».       И когда её руки скользнули по его обнажённой спине, оставляя дорожки из мурашек, он окончательно перестал думать. Осталось только чувствовать. Чувствовать её — полностью, без остатка, так, как он никогда никого не чувствовал. Чувствовать себя — живым, горячим, настоящим. Чувствовать это пламя, которое она разожгла в нём и которое, он теперь знал точно, никогда не погаснет.       Он ее любит. Любит. И она любит его.