Мы встретились случайно

Начало марта выдалось морозным, снежным, что не могло радовать утомленных долгой студеной зимою петербуржцев. Северную столицу вновь замело метелями, и под конец недели улицы из-за высоких сугробов сделались непроходимыми, сани заносило на ухабах. Дворники выбивались из сил и едва поспевали расчищать проезжие части дорог и тротуары. На душе у Дарьи было всё так же неуютно: она ничего еще не решила для себя относительно Аксенова. Занятия в гимназии то тянулись тоскливой вереницей, то пролетали как одна минута. Жизнь казалась Даше однообразным полосатым полотном: гимназия — дом, гимназия — дом… Между тем воскресенье неумолимо приближалось. И вот оно настало. Даша сходила с тетушкой в храм, помолилась; она была в тот день по-особенному сосредоточенной и серьезной — точно битва в ее душе происходила. По возвращении домой они застали в гостиной Аксенова. Наталья Степановна искренне обрадовалась гостю, а Даша едва удержала на лице невозмутимое выражение, только побледнела сильно, поприветствовала Олега Владимировича и сразу же, сославшись на недомогание, удалилась к себе в комнату. Наталья Степановна решительно ничего не понимала. Она-то все более очаровывалась Аксеновым, а Дашу точно подменили. После ее ухода он заметно погрустнел, однако сыграл с Натальей Степановной в шахматы и согласился даже выпить с нею чаю. За чаем и неторопливой беседою с Дашиной тетушкой Аксенов тихо предавался унынию и не догадывался о том, что за приоткрытыми дверями столовой стоит влюбленная в него девушка, с жадностью ловит каждое его слово и утирает с пухлых своих щечек слезы. Разве она могла не плакать, если Олег Владимирович никак не отреагировал на ее послание, не спросил о ней… *** Следующим вечером Аксенов, покинув здание производственного корпуса, понял, что ему придется сквозь пургу и метель по сугробам добираться пешком до извозчика через квартал — снега за полдня намело столько, что из-за непроходимости дорог сани не могли подъехать к корпусу. Доковыляв до конца квартала и собираясь перейти через дорогу, он неловко выставил вперед ногу, не успел опереться на трость и рухнул плашмя в снег. Пока Аксенов пытался подняться, чьи-то сильные руки подхватили его, помогли встать, подали трость. Олег поднял голову — перед ним стоял, виновато улыбаясь, Василенко. — Ну и завируха, Олег Владимирыч! Ну и завируха! — проговорил он, задыхаясь от ветра. — Да, кто б мог подумать, что март будет таким холодным, — отвечал Аксенов и стал торопливо отряхиваться от снега. Он чувствовал себя чуточку неловко оттого, что коллега застал его падение. — Быть может, зайдем, отогреемся и потолкуем, Олег Владимирыч? — Василенко указал на трактир из красного кирпича, который призывно горел в сумерках желтыми огнями. — У меня к вам разговор есть. И повиниться хотел, потому и шел за вами… — Повиниться? Передо мной? — удивился Аксенов. Василенко опустил голову. — Ну да… За то… мое безобразие… у мадам Мулен… — А-а, вы про то… самое… — махнул рукою Аксенов. — Со всяким приключается… Холодно как, однако! Мороз насквозь пробирает. Пойдемте скорее, Борис Иваныч! По дороге к трактиру Василенко продолжал сбивчиво объяснять Аксенову, что в самом деле очень уважает его, что всему виною крепкая ягодная наливка, которой его опоили у мадам Мулен. Аксенов, тяжело переставляя ноги и увязая по самые колени в снегу, молча слушал Бориса Ивановича. Наконец добрались они до крыльца, распахнули двери и вошли в полутемную теплую горницу, пропахшую табаком и разносолами. В трактире было довольно многолюдно, откуда-то сверху лилась музыка, сыпались скабрёзные шутки, раздавался смех. Наелись коллеги щей, закусили ерундопелем и рольмопсами, выпили легкого вина. Василенко признался, что надумал жениться, но средств на свадьбу и на подарок невесте не хватает. И обратился он к Аксенову с вопросом, как к начальству лучше подойти, чтобы повысили ему жалование. — И квартиру придется снимать, — со вздохом прибавил Василенко. — Ох уж эта женитьба! Одни хлопоты! Аксенов пообещал замолвить за него слово перед заведующим производственным корпусом и порекомендовал обратиться непосредственно к господину Вольфу. — Он строгий, но добрый человек. С понятием, — сказал Аксенов. — Но вот говорят… — возразил Василенко. Аксенов повел головой. — Уверяю вас, — в голосе его неожиданно прозвучала сталь: он не терпел сплетен, — хуже не станет! Когда все вопросы были исчерпаны, приятели расплатились за ужин и вышли на улицу. Метель немного улеглась. Дойдя до зеленого моста, они нашли извозчика и на том расстались: Аксенов поехал домой, а Василенко отправился пешком «к приятелю по важному делу». Аксенов ехал с закрытыми глазами, укрывшись хорошенько полстью и вспоминал о недавно прочитанной биографии великого сказочника Андерсена и невольно сравнивал себя с ним. Андерсен любил, но не был любим, влюблялся, вспыхивал как порох, но не находя взаимности, горевал и бросался писать сказки, уходя в свой уютный мирок. Он чувствовал себя одиноким, неуклюжим, никому не нужным, оттого и сказки у него выходили всегда печальные. Ветер вновь сделался сильнее — превратился в настоящий аквилон. Аксенов встрепенулся, очнулся от дум, поправил съехавшую набок шапку. Что творилось на дорогах! Ползущие мимо встречные возки и сани то и дело заносило, лошади беспрестанно оступались, дергали головами, лягали копытами. Люди выбирались из теплых салонов и шли пешком, увязая по колено в снегу. Аксенов вынул из кармана часы. Шел восьмой час, отец должен быть дома. Только бы он не проигрался снова… Пусть бы ему немного повезло сегодня в карточной игре, подумал Аксенов и задрал голову. Над ним простиралось черное небо, и в свете фонарей серебрился снег, оседая на землю. Его тревожило нездоровье Даши, и ему хотелось презреть приличия и нанести визит Наталье Степановне, справиться о Даше и хотя бы мельком взглянуть на нее. Извозчик проехал мимо низенького здания, мерцающего аляповатыми огоньками, в котором Аксенов узнал заведение мадам Мулен, и остановился на повороте, чтобы пропустить вперед казенную карету. Аксенов оглянулся и в полосе яркого света, образуемой от уличного фонаря, заметил одинокую женскую фигурку, жавшуюся к парапету Невы. Что-то неуловимо знакомое показалось Аксенову в профиле женщины. Он приподнялся на сиденье, пригляделся и узнал Светлану. Откинув полсть, он поспешно выбрался из саней и велел извозчику подождать его. Аксенов приблизился, а Светлана как-то странно на него поглядела, развернулась и понеслась прочь, а он заковылял за нею. — Да стой! Стой же! — прокричал Аксенов, чувствуя, что не в силах нагнать ее. И Светлана отчего-то замедлила шаг, а вскоре и вовсе остановилась. Аксенов пошел ей навстречу. Яркий свет фонаря косо падал на ее бархатный головной убор, надвинутый по самые брови, на утлый бурнус, из-под которого виднелось платье из грезета темно-лилового оттенка. — Что с тобою? — взволнованно спросил Аксенов, остановившись в шаге от Светланы. Ее бледное изнеможённое лицо, темные, казавшиеся пустыми глаза неприятно поразили его. Она не отвечала. — Ты помнишь меня? — Как вас забыть… — втянув голову в плечи, прошептала Светлана. Она как будто боялась своего голоса, самое себя. — Я часто думала о вас, Олег… Вы тогда сказали, что еще не поздно все изменить. И вот теперь я хочу… — Чего же? — Впрочем… теперь все кончено! Аксенов молчал, а его полные боли глаза, устремленные на нее, молили: «продолжайте, продолжайте». — Я смертельно больна, — заговорила Светлана после полуминутного молчания. — Я давно стала чувствовать слабость, вчера поднялся жар и меня осмотрел доктор… Болезнь моя заразительна! Это счастье, что вы не были тогда со мною! Счастье! Господь вас уберег! А со мною всё кончено… Я только молю… вы человек добрый… исполните одну мою просьбу. Пособите деньгами — мне бы добраться до деревни, где живет крестная. Там красота, лес, речка, монастырь рядом. Я хочу умереть в тишине, в чистоте, в покаянии, в доме моей крестной, а не в этом… мерзком заведении, с желтым билетом под матрацем! Он слушал ее и умирал вместе с нею. Фонарь над ними померк. На площади было тихо, только жалобно завывал ветер, обдавая Олега и Светлану могильным холодом. — У нас была большая семья, три сестры и четыре брата. Отец и мать выбивались из сил, чтобы прокормить всех, — продолжала она тихим надтреснутым голосом, глядя куда-то мимо плеча Аксенова. — А я в пятнадцать лет сбежала из дому в поисках лучшей жизни. В Петербург! Хотела актеркой стать, и не сумела, не хватило таланту. И вот… поплатилась… — Скажи мне только, — мягко перебил ее Аксенов, — куда же ты шла, пока не встретилась со мною? Светлана опустила глаза. — Не знаю! Я вышла на улицу, шла куда глаза глядят… долго шла… думала. И денег у меня осталось совсем немного — из тех, что вы мне тогда дали. Хотела извозчика доброго уговорить отвезти меня, да кто ж согласится?.. — Пойдем ко мне, — сказал Аксенов. — Заночуешь у меня, а завтра с утра я провожу тебя; заеду только на Васильевский остров, доложу начальству об отлучке… Светлана рухнула на колени в снег, припала лицом к его руке и глухо зарыдала.