Дьявол, которого ты знаешь

      Дин Винчестер сидел на краю тонкого, испачканного матраса, чувствуя, как холод просачивается сквозь изношенную ткань. Тюрьма Блэквуд. Конец пути, как они говорили. Место, где надежда увядала и умирала, оставляя лишь мрачную уверенность в скорой встрече с палачом.       Его звали Дин Винчестер, и, судя по газетам, слухам и огромному количеству накопленных «доказательств», он был монстром. Серийным убийцей, Мясником из Брайар-Крик, Ночным Охотником из Оуквуда… Названия менялись с каждым ужасающим заголовком. Число приписываемых ему жертв продолжало расти.       Последние несколько лет Винчестер провёл в бегах, на задворках, на шаг впереди закона, заголовков газет и растущего общественного страха. Он видел ужас в глазах людей, чувствовал их коллективный страх, когда они мельком видели его лицо — лицо, которое красовалось на каждом телевизионном экране, на каждой газетной витрине, заклеймённое как лицо хищника. И теперь он был здесь, в Блэквуде, ожидая своей очереди в мясорубке.       Первый день был одиночным заключением. Коробка. Четыре серые стены, стальной унитаз, раковина и кровать с вышеупомянутым матрасом. Они просунули поднос с едой через узкую щель в двери — застывшая масса чего-то, отдалённо напоминающего тушёное мясо, рядом с ломтем чёрствого хлеба. Пахло отчаянием. Но Дин ел. Всё до последнего кусочка. Он ел и похуже, роясь в мусорных контейнерах, питаясь кофе на заправке и добротой (или страхом) в глазах незнакомцев. Это была еда, а в таком месте, как Блэквуд, еда была средством выживания.       Винчестер провёл день, прислушиваясь. Звуки Блэквуда были симфонией страданий: низкий, постоянный гул отчаяния, лязг дверей камер, редкие вспышки ярости и безумия, эхом разносящиеся по коридорам. Он слышал охранников, их жёсткие и равнодушные голоса, их тяжёлые шаги, отягощённые мрачной обязанностью.       С наступлением ночи тишина стала ещё более глубокой. Дин лежал на матрасе, уставившись в потолок, и пытался во всём этом разобраться. Сон уже давно был роскошью, которую он не мог себе позволить. Ему снились лица, лица жертв, их обвиняющие взгляды, их рты, раскрытые в безмолвных криках. Ему снилось постоянное напоминание о неведомом зле, которое вошло в его жизнь.       Металлический лязг двери камеры эхом отдавался в ушах Винчестера — звук, ставший тошнотворно привычным за те жалкие неполные два дня, что он провёл в тюрьме Блэквуд. Едва он успел освоиться в стерильном одиночестве своей временной камеры, как охранник, грубый мужчина с недобрым взглядом, объявил о его переводе.       — Винчестер, тебя переводят в общую камеру. Блок С, камера 47, — рявкнул охранник без каких-либо интонаций в голосе.       Дин стиснул зубы, у него засосало под ложечкой. Общая камера. От этой мысли по его спине пробежала дрожь. Он предпочитал полную изоляцию своей камеры неопределённости, тишину, нарушаемую лишь отдалёнными криками и ритмичным лязгом ворот. Винчестер надеялся, что его оставят в одиночной камере. Здесь было безопаснее, тише, одиночество служило хрупким щитом. Это был буфер против жестокой реальности тюремной жизни. Теперь его бросали в логово льва.       Дин встал, чувствуя боль в суставах. Его провели по лабиринту мрачных коридоров, и взгляды других заключённых жгли его, как клеймо. Каждое лицо было словно дорожная карта тяжёлой жизни, испещрённая насилием и отчаянием. Винчестер смотрел прямо перед собой, стиснув зубы, пытаясь изобразить безразличие, которого не чувствовал. В воздухе стоял запах пота, отчаяния и дезинфицирующих средств, пока они не добрались до блока С. Шум обрушился на Дина, как физический удар, — какофония криков за спиной, проклятий и тревожный смех людей, давно потерявших человечность.       Охранник втолкнул его в камеру 47. Она была маленькой, тесной и пропахла застарелым табачным дымом и чем-то ещё, чем-то отдалённо… металлическим. Справа и слева у стены стояло по койке, а в углу — металлический унитаз. На краю левой койки сидел мужчина, который сразу же привлёк внимание Винчестера.       — У тебя новый сосед по комнате, 437, — объявил охранник, и в его голосе послышалась злоба. Он захлопнул дверь, и звук потонул в общем шуме.       Дин нерешительно шагнул в камеру. Мужчина на койке медленно поднял голову, и Винчестер увидел лицо, которое одновременно пугало и странным образом притягивало. У него были широкие плечи, толстая шея и бритая голова. По обнажённой коже тянулась сеть гротескных изображений демонов и черепов, исчезая под рукавами оранжевого комбинезона. Его лицо было словно карта тяжёлой жизни, испещрённая морщинами беспокойства и… чего-то ещё. Однако больше всего поражали его глаза. В свете заходящего солнца, лучи которого попадали в камеру через небольшое окошко, они были глубокого, пугающего красного цвета, и в них была пугающая сила. Дин был уверен, что даже у самых толстокожих людей по спине бежали мурашки в присутствии этого мужчины. Это было плохо.       — Добро пожаловать в рай, солнышко, — низким рычащим голосом сказал мужчина. — Меня зовут Бенни. Бенни «Вампир» Лафитт.       — Дин, — ответил Винчестер охрипшим голосом, стараясь казаться невозмутимым. Бенни поднялся на ноги, и Дин понял, насколько он огромен. — Вампир, да? — продолжил Винчестер, стараясь говорить непринуждённо. — Любишь чеснок?       — Не совсем. — Бенни усмехнулся, но его глаза остались серьёзными. — Название происходит от моих… наклонностей. Я не просто убивал своих жертв, Дин. Я пил их кровь. — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Дина. — Звучит безумно, правда? Я находил это… эстетически приятным. Можно сказать, это была связь. Тёмное искусство. Но, — добавил он со вздохом, — теперь я завязал. Пришлось бежать. Копы не были в восторге от моего творческого самовыражения.       Винчестер почувствовал, как в животе у него всё сжимается от отвращения. Он делил камеру с признавшимся в каннибализме человеком. В своей жизни он встречал разных ненормальных, но Бенни был на высоте. Тем не менее он заставил себя сохранять спокойствие и оценить ситуацию.       — Значит, ты утверждаешь, что исправился? — спросил Дин, приподняв бровь.       — Пытаюсь, — сказал Бенни, слегка отводя взгляд. — Это нелегко. Тяга… она сводит с ума.       В камере воцарилась неловкая тишина. Винчестер не знал, что сказать. Он оказался в ловушке в крошечном пространстве с человеком, который признался, что пьёт человеческую кровь. Ему нужно было установить границы, и быстро.       — Что ж, молодец, — сказал Дин, наконец нарушив молчание. — Я уверен, что ты избавишься от этой привычки.       Между ними вновь повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым лязгом металлической двери. Винчестер пытался сопоставить монстра, которого описывал Бенни, с удивительно… почти… порядочным человеком, которого он видел прямо перед собой. Лафитт, без сомнения, внушал страх, но было в нём и что-то ещё, какая-то тень чего-то… расчётливого? Дин был настороже.       — Итак, Дин, — сказал Бенни чуть более мягким, чем прежде, голосом, — что привело такого симпатичного парня, как ты, в такое место?       Винчестер колебался. Он не хотел говорить об этом. Он никому не собирался рассказывать о своём деле. Не хотел заново переживать этот кошмар. Обвинения были чудовищными, улики косвенными.       — Меня подставили, — наконец сказал Дин, и эти слова показались ему пеплом во рту.       — Здесь все так говорят, красавчик. — Бенни приподнял бровь. — Это ни черта не меняет.       — Это правда. — Винчестер сжал кулаки. — Я этого не делал.       — Ладно, ладно. — Бенни сухо и невесело усмехнулся. — Я здесь не для того, чтобы судить. У каждого есть своя история. Мою ты уже услышал.       Очередной грохот стальной двери где-то неподалёку эхом отозвался в душе Дина. Он был внутри. Бетонная коробка, размером не больше гардеробной, которая должна была стать его домом на… он даже думать об этом не хотел. Он прошаркал к своей койке, стараясь не обращать внимания на мужчину, который вновь уселся на своё место и смотрел на Винчестера, как ястреб на полевую мышь.       Дин тяжело опустился на тонкий матрас, пружины протестующе застонали. Он повернул голову, уставившись на маленькое зарешеченное окно высоко на стене. Заходящее солнце окрасило небо в огненно-оранжевые и фиолетовые тона, резко контрастирующие с холодной серой реальностью вокруг. Ему нужно было приспособиться. Ему нужно было найти способ выжить. Ему нужно было…       Он оглянулся на Бенни. Мужчина не сдвинулся с места, не отвёл взгляд. Это нервировало. Затем что-то изменилось в выражении его лица. Его глаза расширились, а тревожный красный цвет, казалось, усилился. Это было едва заметно, почти неощутимо, но Винчестер это увидел. Перемену.       — Винчестер, — выдохнул Лафитт почти шёпотом. — Дин Винчестер… Дин Винчестер?       Голос мужчины прозвучал грубо, как гравий, скатывающийся с холма. Эти слова повисли в воздухе, наполненные недоверием и чем-то ещё, чему Дин не мог подобрать определения. У Винчестера кровь застыла в жилах. Откуда Бенни узнал? Дин сжал кулаки, напрягая мышцы. Именно этого он и боялся. Одиночество давало ему передышку, возможность исчезнуть, стать просто очередным номером в системе. Но теперь всё рушилось вокруг него. Однако он старался сохранять невозмутимое выражение лица, отрицая то, что говорили глаза Бенни.       — Думаю, ты меня с кем-то спутал, — пробормотал Винчестер почти шёпотом. Он избегал зрительного контакта, вместо этого уставившись на облупившуюся краску на противоположной стене. Он знал, что лжёт, и знал, что Лафитт тоже это знает.       Бенни медленно встал, металлические пружины его койки заскрипели под его весом. Он сделал шаг к Дину, и его тень упала на Винчестера.       — Какого чёрта ты говоришь, — ответил мужчина низким и опасным голосом. — Ты Винчестер, модный убийца. Тот, кого любят в новостях.       — Не верь всему, что слышишь, — пробормотал Дин едва слышно.       — И всё же, — не прекращал Бенни, и в его голосе прозвучало новообретённое уважение… и что-то ещё. Страх? — Ты — легенда, Винчестер. Говорят, ты хладнокровный убийца, монстр, который без раздумий расправился с огромным количеством людей. — Он сделал шаг назад, не сводя глаз с лица Дина. — Говорят, ты — воплощённый дьявол.       Винчестер стиснул зубы, и его охватил гнев. Он посмотрел на Бенни, на страх и подозрение в его глазах, и почувствовал, как его накрывает волна отчаяния. Клеймо, ложь, выдуманные истории — они всегда преследовали его. Его подставили, обвинили на основании косвенных улик, но никто ему не верил. Дин был в ловушке не только в тюрьме, но и во лжи, которая стала его реальностью. Он был виновен, пока его не признали невиновным, и в этой тюрьме он уже был осуждён. Винчестер больше не мог этого выносить. Он не мог выносить осуждения, обвинений, постоянных напоминаний о жизни, которую у него украли.       — Ладно, хорошо, — сдался он. — Да, я Дин Винчестер. Теперь доволен? — прорычал Дин, его голос дрожал от ярости. — Но я никого не убивал. Просто… пожалуйста. Давай не будем об этом говорить. Я не могу.       Он не мог объяснить. Не мог оправдать. Всё, что он мог, — это отрицать. Бенни уставился на него с непроницаемым выражением лица. Казалось, он искал что-то в глазах Дина, возможно, проблеск правды       — Ладно, — сказал Лафитт, на этот раз чуть мягче. — Ладно, Винчестер. Мы не будем об этом говорить.       Мужчина вернулся на свою койку, и тишина вернулась, став ещё более густой и тяжёлой, чем прежде. Но на этот раз всё было по-другому. Двое мужчин, запертых в клетке, оба преследуемые своим прошлым, решили игнорировать монстра в комнате — по крайней мере, сегодня вечером.       Винчестер лёг на койку и повернулся спиной к Лафитту, лицом к холодной голой стене, его тело было напряжено. Теперь он знал, что Бенни думает о нём. Ещё один монстр, такой же, как он сам. Может, даже хуже. Дин был уже не просто заключённым, а человеком, о котором Бенни и многие другие слышали.       Винчестер закрыл глаза, чувствуя, как его давит груз ложной репутации. Он был один, по-настоящему один, в мире, который уже осудил его. Дин не знал, что ждёт его в будущем, но одно он знал точно: он сам по себе. Он не мог никому доверять, даже своему сокамернику, самопровозглашённому вампиру. «Просто оставьте меня в покое». Он говорил сам с собой. Он был невиновен, он знал это. Но в тюрьме Блэквуд невиновность была роскошью, которую он не мог себе позволить.       Шли часы, а Винчестер продолжал лежать, сжавшись в пружину. Он должен был выжить в этом месте, защитить себя от опасностей, которые подстерегали за каждым углом. И каким-то образом он должен был найти способ доказать свою невиновность, очистить своё имя, вернуть жизнь, которую у него несправедливо отняли. Но пока Дин лежал в темноте, окружённый холодными, неумолимыми стенами Блэквудской тюрьмы, он не мог избавиться от ощущения, что его испытания только начинаются.

_______

      Дин очнулся от резкого, пронзительного сигнала, разрывающего тишину бетонной коробки. Резкий металлический звук, казалось, проникал в кости, заставляя зубы неприятно стучать друг о друга. Ему потребовалась секунда, чтобы осознать, где он находится: в тюремной камере, запах которой въелся в кожу, как старая татуировка. Холодные серые стены, узкая койка, жёсткое одеяло — всё это давило на него, словно тяжкий груз.       Странно, подумал Винчестер. В первый день, когда он попал сюда и сидел в одиночной камере, этого адского будильника не было слышно. Возможно, он был слишком измотан, чтобы обращать на него внимание. Возможно, его сознание просто блокировало этот адский звук.       Бенни, «вампир», с которым судьба свела его в этом проклятом месте, уже поднялся с узкой койки и стоял рядом, застелив свою скудную постель с какой-то невозмутимой дисциплиной. Его глаза, вчера такие настороженные и проницательные, сейчас казались просто усталыми. Лафитт аккуратно поправил одеяло и взглянул на Дина, слабо кивнув ему головой.       — Подъём, солнышко, — прохрипел он низким голосом. — Сейчас поведут на завтрак. И лучше поторопись. Охранникам не нравится, когда их заставляют ждать.       Несмотря на усталость и оцепенение, Винчестер тут же вскочил на ноги. Тело ныло от неудобного матраса и постоянного напряжения. Однако он не хотел испытывать терпение тюремной охраны, ведь успел понять, что они не церемонятся. Дин быстро заправил свою постель, стараясь не отставать от Бенни. Тот, казалось, провёл здесь целую вечность и определённо знал, что к чему. Нарушать тюремные правила в планы Винчестера не входило.       Камера щёлкнула, и дверь с лязгом открылась. Их вытолкнули в коридор, где уже выстраивалась вереница заключённых. Безмолвная процессия двинулась в сторону столовой. Все были одеты в одинаковую оранжевую форму, на их лицах читались апатия, злоба и страх. Каждый был погружён в свои мысли. Тишина была гнетущей, нарушаемой лишь шарканьем ног.       Дин чувствовал себя чужаком, потерянным в этом море отчаяния и злобы. Он старался не смотреть никому в глаза, придерживаясь правила, усвоенного за долгое время жизни в бегах: избегай внимания. Кроме того, Винчестер прекрасно знал, что в тюрьме нужно соблюдать определённые правила, даже если они нигде не прописаны. Смотреть кому-то в глаза — значит бросать вызов, а Дин не собирался никому бросать вызов. Ему просто нужно было пережить это.       Колонна медленно двигалась по длинному, тускло освещённому коридору в сторону столовой. Винчестер уже почти предвкушал вкус отвратительной, но всё же еды, когда вдруг всё остановилось. Внезапно один из охранников, массивный мужчина с непроницаемым лицом, грубо схватил Дина за плечо и выдернул из строя.       — Номер 734, — прорычал он, игнорируя имя Винчестера, как будто оно ничего не значило в этом обезличенном аду. — На допрос.       Сердце Дина пропустило удар. Допрос? Он посмотрел на охранника, и тот смерил его презрительным взглядом с головы до ног, заставив Винчестера почувствовать себя ещё более уязвимым и выставленным на всеобщее обозрение.       — Шевелись! — рявкнул охранник, подталкивая Дина в спину. — Не заставляй меня повторять дважды.       Винчестер не стал спорить. Он знал, что сопротивление здесь бесполезно. Он молча последовал за ним, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри у него всё дрожало. Коридоры тюрьмы были похожи один на другой: серые стены, тусклый свет, запах плесени и отчаяния. Дин чувствовал, как нарастает тревога. Они шли долго, пока не остановились у двери, на которой не было таблички, только мигающая красная лампочка. Охранник открыл дверь и толкнул Винчестера вперёд, едва не отправив на пол. Стальная дверь со скрипом закрылась за Дином, и этот звук эхом отозвался в пустоте, которая поглотила его с момента ареста.       Комната для допросов была пустой, стерильной и агрессивно холодной — намеренный холод, пронизывающий всё вокруг и призванный сломить сопротивление. Тонкий тюремный комбинезон почти не защищал от холода, который проникал глубоко в кости. Комната действительно была воплощением утилитарной унылости, образцом грубой простоты: голые стены, выкрашенные всё в тот же унылый серый цвет, резкий флуоресцентный свет, жужжащий над головой, и поцарапанный металлический стол со стулом, прикрученные к полу.       — Сядь, — рявкнул охранник низким басом.       Винчестер, стиснув зубы в знак неповиновения, подчинился и опустился на жёсткий, неудобный стул. Его движения были скованными и вызывающими. Прежде чем он успел осознать происходящее, охранник надел на его запястья холодные металлические наручники и пристегнул их к столу. Щелчок замка стал последним, окончательным звуком, решившим его судьбу, по крайней мере, на данный момент. Охранник хмыкнул и неуклюже вышел из комнаты, тяжёлая дверь захлопнулась за ним, эхом отдаваясь в замкнутом пространстве. Дин остался наедине с гнетущей тишиной.       Через несколько мучительных мгновений дверь снова распахнулась. На этот раз это был агент Кастиэль. Винчестер стиснул зубы. Он хорошо его помнил. Слишком хорошо. Кастиэль был лицом системы, которая несправедливо обвинила Дина, системы, которая угрожала отнять у него жизнь. Это он выследил его, безжалостный охотник, который в конце концов загнал Винчестера в угол в том грязном переулке. Это он зачитывал ему его права с бесстрастным профессионализмом, который почему-то казался более осуждающим, чем любая откровенная ярость. Это он привёл его сюда.       Ненависть, дикая и всепоглощающая, вспыхнула в Дине. Она горела в его глазах, когда их взгляды встретились. Он почувствовал, как напряглись мышцы, а кулаки сжались на холодном металле стола. Каждая клеточка тела, каждый инстинкт кричал ему, что нужно бороться, вырваться на свободу, заставить Кастиэля понять, что он совершает несправедливость.       Кастиэль, однако, оставался невозмутимым. Его голубые глаза были холодными и отстранёнными, как сибирская зима. Он был словно высечен из камня, выражение его лица было непроницаемым. Агент двигался с нарочитым спокойствием, выдвинул металлический стул напротив Винчестера и сел, его движения были размеренными и неторопливыми. Он положил на стол тонкую папку, содержимое которой было скрыто от Дина. Кастиэль не стал говорить ничего приятного, не выразил фальшивого сочувствия, просто смотрел прямо и непоколебимо.       — Дин Винчестер, — начал он низким, ровным баритоном, который резонировал в маленькой комнате. — Нам нужно задать вам несколько вопросов относительно серии убийств. В ваших же интересах было бы сотрудничать, говорить правду.       — Правда? — Винчестер издал резкий, невесёлый смешок. Звук был полным презрения. — Ты бы не узнал правду, даже если бы она ударила тебя по лицу.       Кастиэль просто смотрел на него, не отрываясь. Он никак не отреагировал на вспышку, не выказал ни капли раздражения или разочарования. Он просто ждал, терпеливо, как хищник, выслеживающий свою добычу.       Тишина тянулась, густая и удушающая. Жужжание флуоресцентных ламп усилилось, действуя Дину на нервы. Он знал, что это была игра на выживание, проверка на прочность. Агент пытался сломить его, подорвать решимость. Но Дина Винчестера было нелегко сломить. В своей жизни он сталкивался с трудностями, потерями и предательством. Он научился выживать, приспосабливаться, бороться за то, во что верил. И он верил в свою невиновность.       Винчестер вздёрнул подбородок, встретив взгляд Кастиэля с непоколебимым вызовом. Он не будет говорить, не доставит ему удовольствия увидеть страх или отчаяние. Дин не даст агенту никакой информации, никаких козырей, которые он мог бы использовать против него. Он не станет доказывать свою невиновность тому, кто уже признал его виновным. Он будет молчать, как крепость, противостоящая его безжалостному допросу.       — У нас есть доказательства, мистер Винчестер. — Кастиэль сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, насыщенном невысказанными намёками. — Доказательства, которые указывают на то, что вы были на местах преступлений. Доказательства, которые связывают вас с жертвами.       Агент открыл папку на столе и подвинул к Винчестеру фотографию. Это было фото с места преступления. Пострадавшая, молодая женщина, лежала на грязной траве, резко контрастируя со стерильной обстановкой комнаты для допросов.       — Давайте начнём с тела, найденного в лесу возле Блэк-Крик три недели назад. Женщина, около тридцати лет, множественные ножевые ранения. Свидетели видели вас в том районе.       Дин ничего не ответил, храня молчание, словно статуя, высеченная из гнева и отрицания. Он смотрел прямо перед собой, сосредоточившись на маленькой трещине в бетонной стене, стараясь не слышать голос Кастиэля. Пусть говорит. Пусть изрыгает свои обвинения. Он знал, что улики косвенные, в лучшем случае неубедительные. Возможно, сфабрикованные. Винчестер действительно был неподалёку от Блэк-Крик, гулял, но никого не видел и никому не причинил вреда. Тем более женщине. Очередное неудачно стечение обстоятельств, он был в этом уверен. Но как он мог это доказать, если каждая клеточка его тела восставала против сотрудничества с человеком, который посадил его сюда?       Кастиэль, казалось, не был смущён его молчанием. Он просто продолжил, его голос был спокойным и уверенным. Он положил на стол ещё одну фотографию. И ещё одну. Каждая из них была ещё более ужасной, чем предыдущая. На каждой была изображена другая жертва, и каждая была навязчивым напоминанием о совершённых ужасах.       Допрос затянулся, превратившись в мучительный танец обвинений и молчания. Агент методично излагал свою версию, подробно описывая улики и рисуя образ Дина как хладнокровного убийцы. Он говорил о его безжалостности, хитрости, предполагаемом мотиве. Каждое место преступления, по словам Кастиэля, соответствовало предполагаемой манере Винчестера: жестокой, эффективной и пугающе лишённой раскаяния. Каждый вопрос агента был ударом молота по решимости Дина.       Винчестер слушал в гробовом молчании, стиснув зубы, его желудок сжимался от смеси страха и отвращения. Обвинения были подобны осколкам стекла, каждый из которых вонзался всё глубже в его душу. Его обвиняли в чудовищных поступках, в том, чего он никогда, ни за что бы не сделал. Ему хотелось закричать, заявить о своей невиновности, разрушить стены их предрассудков. Но он знал, что любая вспышка гнева, любое проявление эмоций будут использованы против него. Поэтому Дин молчал, словно статуя, высеченная из ярости и отчаяния.       Минуты сменяли друг друга. Лампы мерцали над головой, отбрасывая длинные искажённые тени, которые плясали по комнате. Холод усиливался, покалывая пальцы на руках и ногах. Голод терзал желудок Винчестера постоянной, ноющей болью. Кастиэль тем временем не терял самообладания. Он не повышал голос, не прибегал к угрозам или запугиванию. Он просто продолжал излагать свою версию, методично, неумолимо, как машина, запрограммированная на выявление истины. И по мере того, как допрос затягивался, первоначальный гнев Дина начал сменяться усталой покорностью. Он был в ловушке, пойман в сети косвенных улик и подстроенных обстоятельств. Наконец Кастиэль закрыл папку. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Винчестера с непроницаемым выражением лица.       — Ты удивительно упрям, Дин, — сказал он с ноткой усталости в голосе. — Но ты совершаешь ошибку. Это так просто не пройдёт. Доказательства неопровержимы. Без твоего сотрудничества ты сам себе уготовишь судьбу.       Агент сделал паузу, словно ожидая, что Винчестер заговорит, нарушит молчание, ставшее его щитом. Но Дин упрямо молчал, не сводя с него глаз, полных неповиновения. Кастиэль снова вздохнул, на этот раз с искренним сожалением.       — Хорошо, — наконец сказал он. — Мы дадим тебе время подумать. — Он встал, его движения были плавными и грациозными. Он коротко кивнул охраннику, стоявшему за дверью, и тот немедленно вошёл. — Отведи его обратно, — сказал Кастиэль бесстрастным голосом.       Охранник снял наручники со стола, и металл резко звякнул в тишине. Винчестер почувствовал, как освободились его запястья, и подавил желание потереть их. Он не доставит им такого удовольствия.       Дин встал, чувствуя, как затекли и болят ноги от долгого сидения. Он высоко держал голову, пока охранник выводил его из комнаты для допросов и обратно по длинному стерильному коридору. Он сосредоточился на трещинах в стене, находя странное утешение в их несовершенстве. Он выберется отсюда, найдёт брата и, возможно, очистит своё имя. Это был рискованный план, отчаянная ставка, но это был его единственный шанс.       Винчестер сделал глубокий вдох, и его взгляд стал твёрдым. Он мог оказаться в ловушке в этой холодной тюрьме, но его дух оставался непоколебимым. Он был Дином Винчестером и не собирался сдаваться без боя. И он не стал бы говорить то, чего не имел в виду.

_______

      Тяжёлая стальная дверь с грохотом захлопнулась за Дином, и этот звук эхом отозвался в его желудке. В комнате для допросов с её серыми стенами и безжалостными флуоресцентными лампами не было ничего, кроме головной боли и грызущей пустоты, которая выходила за рамки физического. Он играл в игру, в которой правда и ложь были неразличимы, где отчаяние и стремление к самосохранению танцевали жуткий танец.       Теперь всё, чего Винчестер хотел, — это еда. Даже тюремная баланда, водянистая каша и чёрствый хлеб, которые здесь называли завтраком, казались ему пиршеством после долгих часов допросов. Он ускорил шаг, проходя по холодному серому коридору, завернул за угол, и перед ним показались двойные двери столовой. Его охватило радостное предвкушение — хрупкий цветок на пустынном ландшафте его существования. Дин почти ощущал вкус тёплого чая, жёсткой овсянки, скудной еды, которая хотя бы на мгновение заглушила урчание в животе.       Но когда он подошёл ко входу, его путь преградила массивная фигура в хрустящей накрахмаленной форме. Очередной охранник, человек с таким же суровым и неумолимым лицом, как и сами тюремные стены, стоял на страже. Его холодные и лишённые сочувствия глаза с явным презрением смотрели на Винчестера.       — Постой-ка, заключённый, — рявкнул охранник хриплым и грубым голосом.       — Я был на допросе. — Дин остановился, и его надежда сдулась, как проколотый воздушный шарик. — Я пропустил завтрак.       — Завтрак закончился. — Губы охранника скривились в жестокой ухмылке. — Уже давно.       — Но меня допрашивали, — настоял Винчестер, но в его голосе слышалось отчаяние. — Я ничего не ел со вчерашнего дня. Я голоден.       Охранник коротко и невесело рассмеялся. Звук эхом отразился от стерильных стен, высмеивая мольбу Дина. Он указал толстым, мозолистым пальцем на дверь в конце коридора, которая вела во внутренний двор тюрьмы.       — Перерыв, заключённый. Иди подыши свежим воздухом. Может, попасёшься на лужайке. — В глазах охранника сверкнула злоба. — Там много зелёной травы. Она хорошо подходит для грубого корма, знаешь ли.       Винчестер почувствовал прилив гнева, жгучее негодование, которое грозило вспыхнуть внутри него. Он сжал кулаки, борясь с желанием наброситься на кого-нибудь, закричать, сделать что угодно, лишь бы снять напряжение, нарастающее в его груди. Но он знал, что это бесполезно. Сопротивление было тщетным. Бунт лишь приведёт к наказаниям, изоляции, страданиям.       Дин уставился на охранника, и в его взгляде читалась безмолвная ненависть. Он увидел блеск триумфа в глазах своего противника, удовлетворение от обладания властью, пусть и незначительной. Он увидел пустоту, отсутствие человечности, которые позволили охраннику относиться к другому человеку с таким бессердечным пренебрежением. Винчестеру хотелось кричать, ругаться, вырваться из невидимых цепей, которые его сковывали. Но он молчал, и его молчание было кипящим котлом сдерживаемой ярости. Он знал, что любая вспышка гнева будет использована против него, извращена и использована для оправдания дальнейшей жестокости.       Глубоко вздохнув, Дин заставил себя разжать кулаки. Он встретился взглядом с охранником, и в его глазах горело отвращение, которое он не мог скрыть. Но он не сказал ни слова. Он просто отвернулся и пошёл к двери, ведущей во двор.       Тюремный двор представлял собой пустынное пространство из серого бетона, окружённое высокими стенами, увенчанными колючей проволокой. Трава, которой почти не было, была пятнистой и коричневой, свидетельствуя о пренебрежении и безразличии. Холод пробирал Винчестера до костей, отражая холод в его душе. Перед ним предстала панорама суровых лиц, мозаика из мужчин, чьи истории он мог только вообразить, и все они были связаны общей нитью — тюремным заключением. Заключённые бесцельно бродили вокруг, на их лицах читались та же покорность и отчаяние, что и у него. Каждый из них был одиноким островом, плывущим по морю общего заточения. Некоторые сидели на корточках кругами, их лица освещались мерцающим светом самодельных азартных игр. Другие переговаривались вполголоса, их разговоры были тихими и осторожными, они делились секретами в тени сторожевых вышек. Третьи стояли в одиночестве, их глаза были пустыми, они излучали ауру тихой угрозы, которая предупреждала остальных держаться подальше.       Дин инстинктивно отступил к ограде, ища относительную безопасность у стены, подальше от других заключённых, подальше от бдительных глаз охранников на вышках. Он нашёл потрёпанную деревянную скамейку, прислонённую к холодному камню, и опустился на неё, оглядывая двор, словно ястреб в поисках добычи. Он не искал неприятностей, но знал, что неприятности часто находят тебя в таких местах. Ему нужно было понять динамику, структуру власти, негласные правила, которые управляли этим жестоким маленьким миром.       Ветер обдувал Винчестера, разнося запах пыли и разложения. Он был хищником в клетке, полной хищников, но, в отличие от большинства из них, он знал, как слиться с толпой, как выжидать, как наносить удар, когда представится возможность. Он годами оттачивал искусство обмана и не собирался отказываться от этих навыков сейчас.       Дин закрыл глаза, пытаясь забыть вид тюремного двора, звуки голосов охранников, тяжесть своего отчаяния. Он пытался вызвать в памяти другую жизнь, жизнь до всего этого кошмара, жизнь, наполненную теплом, смехом и свободой. Но воспоминания исчезали, становились размытыми и искажёнными суровой реальностью настоящего. Голод терзал его, постоянно напоминая о его уязвимости, о его бессилии.       Тень упала на поле зрения Винчестера, и его чувства обострились. Он тут же открыл глаза и узнал Бенни, своего сокамерника. После вчерашнего короткого разговора Дин решил, что тот не хочет иметь с ним ничего общего. Когда Лафитт узнал правду о Винчестере, тихий ужас в его глазах был почти комичным. Бенни, человек, который, вероятно, видел и совершал ужасные вещи, опасался его.       Мужчина опустился на скамейку рядом с Дином, его движения были медленными и размеренными. Он не поздоровался, даже не посмотрел на него. Тишина была напряжённой и неловкой. Винчестер приготовился к тому, что должно было произойти. Угроза? Обвинение? Вместо этого Бенни полез в карман и достал что-то, завёрнутое в клочок бумаги. Он осторожно развернул его, и там оказались два грубых куска хлеба и половинка помятого яблока. Он протянул руку, предлагая Дину скудное угощение.       — Здесь нельзя так делать, — предупредил Лафитт хриплым голосом. — Но я подумал, что ты не завтракал. Ты, наверное, голоден.       Винчестер посмотрел на еду, затем на лицо Бенни. Он был искренне удивлён. Почему Бенни поделился с ним, человеком, которого он теперь считал монстром? Подозрение закралось в душу Дина. Была ли это ловушка? Испытание? Ещё одна тюремная игра, которую он ещё не разгадал? Он открыл рот, чтобы отказаться, сказать Лафитту, чтобы тот не тратил на него своё время, но слова застряли у него в горле. Винчестер был голоден. Тянущая пустота в желудке была постоянным напоминанием о его уязвимости.       — Мне не нужна твоя еда, — сказал Дин резче, чем собирался. Он увидел в глазах Бенни вспышку непонимания, которую тот быстро скрыл за своей обычной невозмутимостью.       — Как хочешь. — Мужчина пожал плечами. — Просто подумал… до ужина ещё далеко. Долго придётся голодать.       Винчестер снова посмотрел на еду. Хлеб был сухим и чёрствым, яблоко помятым и сморщенным, но это была еда. Настоящая еда. И Бенни предлагал её, не ожидая ничего взамен, по крайней мере, так думал Дин. Он делал это из чистой, искренней доброты, с которой Винчестер не сталкивался уже очень давно. Он подавил свою гордость, и стены, которые он так тщательно возводил, начали рушиться. Он протянул руку и взял еду из рук Лафитта.       — Спасибо, — пробормотал он, чувствуя, что это слово звучит странно у него на языке.       Бенни коротко кивнул и отвернулся. Дин отломил кусок хлеба и медленно разжевал его, наслаждаясь вкусом, каким бы пресным он ни был. Он откусил от яблока, и его терпкость приятно контрастировала с сухостью хлеба.       Пока Винчестер ел, он наблюдал за другими заключёнными. Он видел отчаяние в их глазах, голод на их лицах. Он видел тонкие игры за власть, постоянную борьбу за выживание. Он понимал, что эта тюрьма была не просто местом заключения, а микрокосмом внешнего мира, жестоким отражением человеческой природы в её худших проявлениях. И всё же Бенни, у которого были все основания ненавидеть и бояться его, предложил ему маленькую услугу, проблеск света в темноте.       Дин не понимал этого. Он не понимал мотивов Лафитта, не понимал, почему тот рискнул поделиться своим скудным имуществом с таким, как он. Но когда он доел последний кусочек яблока, он почувствовал, как что-то внутри него изменилось. Что-то холодное и твёрдое начало оттаивать, совсем чуть-чуть. Винчестер знал, что не может позволить себе ослабить бдительность. Он знал, что не может позволить себе доверять кому-либо, особенно в таком месте, как это. Но он вдруг почувствовал проблеск… надежды? Или это было просто ощущение, что он не совсем один в этой адской дыре.       — Почему? — спросил Дин едва слышным шёпотом.       Бенни посмотрел на него, и в его глазах отразилась печаль, которая, казалось, уходила в далёкое прошлое. Он ответил не сразу.       — Потому что даже чудовищам нужно есть.       Винчестер оглянулся на двор, на людей, которые были потеряны и забыты. Некоторые из них были по-настоящему злыми. Большинство из них просто пытались выжить. Он не был уверен, к какой группе принадлежит сам.       — Здесь не спрашивают, хочешь ли ты экскурсию, — нарушил молчание Бенни. — Но поверь мне, она тебе нужна.       Дин не просил совета у Лафитта, на самом деле он ни о чём не просил. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог свыкнуться с реальностью своего положения, которая казалась особенно жестоким кошмаром. Но Бенни, с его пугающей проницательностью, казалось, почувствовал, что Винчестер дезориентирован, что он беззащитен в этом жестоком новом мире.       — Если повезёт, жратву дают дважды в день, — продолжил мужчина, обводя взглядом двор. — Свяжись с охраной или перейди дорогу не тому парню, и ты будешь питаться скудным пайком в одиночной камере, а это не что иное, как сожаление и заплесневелый хлеб.       От этой мысли у Дина засосало под ложечкой. Он уже на собственном горьком опыте убедился, что охранники в Блэквуде не для того, чтобы нянчиться с кем-то. Они здесь для того, чтобы сломить дух, укрепить железную хватку этого места над его обитателями.       — Это главные. — Лафитт прищурился и кивнул в сторону группы здоровяков, сгрудившихся в углу. Их татуировки свидетельствовали о годах, проведённых в этих стенах. — Держись от них подальше, если не хочешь увидеть, как выглядит по-настоящему плохой день. Они управляют этим местом лучше, чем надзиратель.       Винчестер проследил за взглядом Бенни. От этих людей исходила аура угрозы, ощутимое чувство силы, порождённое насилием и отчаянием. Он инстинктивно понимал, что перечить им — значит подписать себе смертный приговор, который будет исполнен медленно и мучительно.       Дин сделал глубокий вдох, вдыхая густой запах пота, несвежей еды и немытых тел. Блэквуд был живым, дышащим существом, монстром, который пожирал надежду и исторгал отчаяние. Он был в ловушке.       Между ними повисла долгая тишина, нарушаемая лишь резкими звуками тюремного двора. Винчестер чувствовал отчаянную потребность ухватиться за что-нибудь, за что угодно, чтобы не быть поглощённым тьмой. Он посмотрел на возвышающиеся стены, на колючую проволоку, угрожающе поблёскивающую в слабом солнечном свете, и с его губ сорвался вопрос, рождённый отчаянной надеждой.       — Кто-нибудь когда-нибудь… сбегал отсюда?       — Из Блэквуда? — Бенни усмехнулся низким, невесёлым смехом. — Ты мечтаешь, парень. Я никогда не слышал, чтобы кто-то сбегал отсюда, а если бы и слышал, то не поставил бы и цента на их шансы. Это не окружная тюрьма, Дин. Это крепость. — Он сделал паузу, встретившись взглядом с Дином. — Из Блэквуда есть только один выход, и тот — вперёд ногами.       Винчестер уставился на него и почувствовал, как внутри медленно угасает последняя искра надежды. Блэквуд был смертным приговором, медленным, мучительным погружением в забвение.

_______

      Стальная койка застонала под беспокойным телом Дина. Сегодня сон был жестокой госпожой, не дававшей утешения в удушающей темноте его камеры. Тюремное одеяло, тонкое и колючее, почти не спасало от холода, пробирающего до костей, — сырого холода, отражавшего охватившее его отчаяние. Ужин был отвратительным — серая, неопознаваемая жижа, которая едва ли годилась в пищу. Голод терзал его изнутри, постоянная, ноющая боль усиливала его беспомощность.       С соседней койки донёсся тяжёлый вздох, нарушивший напряжённую тишину. Бенни пошевелился, и пружины его койки протестующе заскрипели. После долгой напряжённой паузы в темноте раздался его низкий и хриплый голос.       — Как прошёл допрос сегодня утром?       Винчестер ответил не сразу. Ему и не нужно было отвечать. Напряжённая тишина, повисшая между ними, была достаточным ответом. Лафитт понял.       — Ты ничего не сказал, да? — Дин промолчал, лишь слегка кивнув в знак согласия и опустив голову на подушку. Бенни сухо и невесело усмехнулся. — Хорошо. Это хорошо. Пусть попотеют. Пусть варятся в собственном дерьме.       Винчестер кивнул, стиснув зубы. Теперь молчание было его оружием, его единственной реальной защитой от неизбежного. Чем дольше он молчал, чем дольше откладывал фарс суда, тем дольше оставался в этих мрачных, неумолимых стенах. И чем дольше он оставался здесь, тем больше времени у него было на планирование. Время на разработку стратегии. Время на бегство. Мысль о почти неизбежном смертном приговоре постепенно укрепила его решимость. Дин не был наивен. Он знал, что шансы были не на его стороне, что сбежать из такой надёжной тюрьмы было практически невозможно. Но слово «невозможно» не было в его словаре. Больше не было. Ему просто нужен был план. Жизнеспособный план. А для этого требовалось время.       Винчестер закрыл глаза, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Ему нужно было успокоить бешено колотящееся сердце, заглушить крики в своей голове. Ему нужно было сосредоточиться.       — Итак, — протянул Лафитт, подпирая голову рукой. Он поёрзал на койке, и металлическая рама протестующе застонала. — Кто это был? Тот, кто тебя допрашивал.       Дин колебался. Разговор об этом делал это реальным, осязаемым. Но он знал, что Бенни не отпустит его. Он успел понять, что Лафитт умел вынюхивать секреты, как гончая, идущая по следу.       — Агент Кастиэль, — наконец пробормотал Винчестер.       Бенни на мгновение замолчал, и в этой тишине чувствовалось напряжение. Затем он тихо спросил:       — Кастиэль? Ты имеешь в виду… Кастиэль Новак?       Дин нахмурился. Новак. Имя было незнакомым.       — Я не знаю. Он просто сказал «Кастиэль». Почему это так важно?       — Просто… расскажи мне, как он выглядел, — настойчиво попросил мужчина, его голос был напряжённым. Винчестер прокрутил в голове допрос, вспоминая лицо агента.       — Тёмные волосы, немного растрёпанные. Голубые глаза. В нашу первую встречу на нём был плащ. Этот… Кастиэль… напряжённый, понимаешь? Как будто он смотрел сквозь меня.       Он услышал, как Бенни медленно выдохнул, звук был такой, словно воздух выходит из проколотой шины.       — Да, — тихо сказал Лафитт. — Это он. Новак.       — И что это значит? — по спине Дина пробежал холодок. — Что с ним не так?       Бенни долго молчал, затем сел на край своей койки, уставившись в пол.       — Это плохо, Дин. Это очень плохо.       — Почему бы и нет? Он же просто агент, верно? Делает свою работу, — сказал Винчестер, стараясь говорить более уверенно, чем чувствовал себя на самом деле.       — Просто агент? — Бенни фыркнул. — Парень, Кастиэль Новак — чёртова легенда в этих краях. Местные называют его «Ангелом». У него репутация человека, который закрывает дела. Очень быстро. — Он замялся, бросив взгляд на Дина. — Тебе не стоит с ним связываться. Поверь мне.       Винчестер неловко поёрзал. За свою непростую жизнь он сталкивался с разными вещами, некоторые были действительно ужасными. Полицейский, даже легендарный, не должен был так сильно его пугать.       — Послушай, — продолжил мужчина, понизив голос до заговорщического шёпота. — Новак сел тебе на хвост, и ты должен быть осторожен. Очень осторожен. Он такой… заставляет тебя думать, что взвешивает твою душу. Это чертовски нервирует.       — Но почему «Ангел»? — спросил Дин, пытаясь найти логику в этой странной ситуации. — Что это значит?       — Вот в чём загвоздка. — Бенни пожал плечами. — Никто точно не знает. Некоторые говорят, что это из-за его внешности. Такой задумчивый, красивый и серьёзный. Как будто он сошёл с картины эпохи Возрождения. Другие говорят, что дело в его преданности. Он беззаветно верен закону, идее справедливости. Даже если он немного искажает её, чтобы добиться своего. — Он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то нечитаемое. — Что насчёт меня? Думаю, дело в чём-то другом. В том, как он на тебя смотрит. Как будто он знает твои самые сокровенные, самые тёмные тайны. Как будто он видит насквозь всю эту чушь. Может быть, это и есть «ангельская» часть — непоколебимая справедливость.       Винчестер тяжело сглотнул. Он вспомнил, как голубые глаза Кастиэля впивались в него во время допроса. Ощущение, что его препарируют, анализируют, обнажают.       — Он не похож на ангела, — пробормотал Дин, пытаясь избавиться от тревожного чувства, охватившего его.       — Не-а. — Лафитт снова усмехнулся, издав низкий рокочущий звук. — Он не ангел. По крайней мере, не в традиционном смысле. У него есть тёмная сторона, это уж точно. Но у него есть и кодекс. Непоколебимая вера в то, что правильно. Даже если то, что правильно, не всегда законно.       Винчестер молчал, его мысли бешено скакали. Он должен был понять, с чем имеет дело. Ему нужно было понять Кастиэля Новака, этого так называемого «Ангела», если он хотел выжить.       — Ты знаешь что-нибудь о его прошлом? — спросил Дин, нарушив молчание.       — Не особо. — Бенни покачал головой. — Он немного загадочен даже для парней из участка. Появился несколько лет назад. Быстро сделал себе имя. В основном держится особняком. Не особо общается. Просто… работает.       — Машина? — произнёс Винчестер, и это было скорее утверждение, чем вопрос.       — Может быть, — сказал мужчина. — А может быть, у него просто есть свои демоны, которых он пытается перехитрить. Что бы это ни было, Дин, будь осторожен. Не стоит недооценивать его. Он умнее, чем кажется. И он умеет проникать в душу.       Дин откинулся на койку, уставившись в потолок, и в его сознании вспыхнул образ Кастиэля Новака с его пронзительно-голубыми глазами. Он был в ловушке, уязвим и противостоял противнику, которого не понимал. Ему нужно было найти способ дать отпор, защитить себя от Ангела, который на самом деле вовсе не был Ангелом. Ему нужно было выжить.       Ночь тянулась перед ним, долгая и наполненная леденящими душу мыслями о том, что может принести завтрашний день. Винчестер закрыл глаза, пытаясь найти утешение во сне, но всё, что он видел, — это непоколебимый взгляд Ангела, и он с леденящей душу уверенностью понял, что самое страшное по-прежнему маячило где-то впереди.