Дьявол, которого ты знаешь

      Ржавый гаечный ключ выскользнул из грязной руки Дина и с грохотом ударился о блок двигателя «Импалы» 1967 года. Он выругался себе под нос, вытирая грязь о свои и без того почерневшие джинсы. Солнце палило на маленький захламлённый задний двор их дома, делая воздух густым и тяжёлым. Он представил, как Сэм внутри, вероятно, растянулся на диване, погрузившись в яркий мир супергероев, сражающихся с космическими злодеями. Дин почувствовал укол чего-то похожего на обиду.       — Тебе нужно крепче держать его, Дин. — Его отец, Джон, словно высеченный из гранита, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него, нахмурив брови. — Ты не можешь позволить себе быть неуклюжим в этом деле.       Винчестер стиснул зубы и снова взял в руки гаечный ключ. Ещё один субботний вечер, проведённый за изучением тонкостей двигателей внутреннего сгорания. Ещё один урок в молчаливом ожидании, что он унаследует автомастерскую Джона, царство смазки, тяжёлой работы и успокаивающего гула двигателей.       Сэм, который был на четыре года младше, мог свободно погружаться в фантазии. Дина же воспитывали как практичного, надёжного человека. Не то чтобы он ненавидел работать с машинами. На самом деле ему нравилось решать проблемы и приводить машину в чувство. Ему нравился запах масла и ощущение холодной стали в руках. Ему даже нравилось дружеское общение завсегдатаев, которые часто заходили в автомастерскую, — мужчин, говоривших грубоватыми голосами и знавших о двигателях больше, чем о чём-либо другом. Но это не было его мечтой.       Винчестер знал, чего хочет. Он знал это давно, с тех пор, как мимо него по улице пронеслась пожарная машина с воющей сиреной, размытое красное пятно, несущееся на большой скорости к определённой цели. Он хотел стать пожарным. Мысль о том, чтобы вбежать в горящее здание, почувствовать, как жар обжигает кожу, как рёв пламени заглушает все остальные звуки, спасать людей, оказавшихся в ловушке в этом аду, — это была не пугающая, а захватывающая мысль, призвание. Он хотел быть героем, но не в фантастическом, как в комиксах, смысле, которого жаждал Сэм, а в реальном, осязаемом. Он хотел изменить мир к лучшему.       Но слова застревали у него в горле, Дин задыхался от страха разочаровать отца. Однажды, несколько лет назад, когда ему было десять, он осмелился поднять эту тему — робкое, обнадеживающее предложение, высказанное за общей тарелкой жирной картошки фри в закусочной. Джон окинул его таким острым, полным неодобрения взглядом, что Дин тут же пожалел о своих словах.       — Не говори ерунды, Дин, — сказал отец пренебрежительным тоном. — Пожарная служба — опасная, нестабильная работа. Не гонись за глупыми мечтами.       С тех пор эта мысль оставалась погребённой под тайным угольком, слабо тлеющим под тяжестью обязательств. Винчестер помогал отцу в автомастерской, изучал нюансы каждой марки и модели, слушал отцовские наставления о тяжёлом труде и пытался убедить себя, что этого достаточно. Это была хорошая жизнь, стабильная жизнь. Они не были богаты, но и не нуждались в чём-то большем. Чего ещё он мог желать? Но тоска не покидала его, отдаваясь тихой болью в груди.       Недели превращались в месяцы, а те — в годы. Дин продолжал оттачивать свои навыки под бдительным присмотром отца. Он научился ремонтировать и заменять детали, диагностировать неисправности, собирать двигатели с нуля. Джон по-своему, по-грубому, гордился им. Он видел в старшем сыне отражение себя, трудолюбивого, практичного парня, который понимал ценность честного труда.       — У тебя талант, Дин, — говорил он, и от этого редкого комплимента сердце Винчестера наполнялось горько-сладкой смесью гордости и разочарования. — Однажды ты будешь управлять этим заведением и заработаешь столько денег, что не будешь знать, что с ними делать.       Мысль о том, что однажды он возглавит автомастерскую, наполняла Дина ужасом. Перспектива провести жизнь, ковыряясь в двигателях, хоть и была комфортной и безопасной, казалась тюремным заключением, жизнью, прожитой на чужих условиях.

_______

      Жаркий летний день обжигал кожу Винчестера, словно он сам стоял рядом с тем пожаром, о котором только что сообщили по старому дребезжащему телевизору в автомастерской. Восемнадцать лет — возраст, когда мечты горят ярче всего, словно бензин, вылитый на огонь. И мечта Дина пылала особенно сильно.       Сирена, завывающая вдалеке, пронзила тишину душного воздуха. Винчестер инстинктивно вышел из мастерской, щурясь от слепящего солнца. Сэм, его младший брат, уже стоял на обочине, вытянув шею и указывая пальцем на вереницу красных пожарных машин, мчащихся в сторону дыма, поднимающегося над горизонтом. В этот момент мечта Дина вспыхнула с новой силой. Он почувствовал, как жар разливается по его венам. Он видел себя среди этих героев, в огне, спасающим жизни, борющимся со стихией. Это было не просто ребячество, не просто фантазия. Это было призвание.       — Представляешь, Дин, как круто было бы однажды увидеть тебя на задании? — Сэм, хорошо знавший заветные мечты брата, повернулся к нему с восторгом в глазах. — На настоящем пожаре, спасающим людей!       В словах Сэма было столько искреннего восхищения, столько веры в старшего брата, что тот невольно улыбнулся. Да, это было бы круто. Очень круто.       Но тут же его вернул на землю тяжелый голос отца, раздавшийся за спиной. Джон Винчестер, человек, привыкший к тяжелому труду и простой, понятной жизни, скептически хмыкнул. Услышав слова младшего сына, он слегка ударил его по затылку.       — Не выдумывай ерунду, Сэм. У Дина есть дела поважнее, чем бегать за пожарными машинами. — Затем он повернулся к Дину, его взгляд был серьёзным и требовательным. — А тебе, Дин, я вот что скажу. Не забивай голову младшему брату этими дурацкими мечтами. Ты унаследуешь мастерскую. Это наш семейный бизнес, и он будет кормить тебя и твою семью. Понял?       Слова отца, как ведро ледяной воды, обрушились на пылающие мечты Дина. Ему хотелось закричать, сказать отцу, что это не дурацкие мечты, что это призвание, цель. Но вместо этого он опустил взгляд, чувствуя, как угасает энтузиазм, оставляя после себя лишь тлеющие угольки разочарования.       — Да, сэр, — пробормотал он, стараясь скрыть горечь в голосе.       Мастерская была его судьбой. Так было предначертано. Так решил отец. А с отцом спорить было бесполезно. Джон был человеком старой закалки, человеком слова и дела, и его слово было законом.       Однако, несмотря на внешнее согласие, внутри Дина бушевал тихий бунт. Мечта о пожарной службе никуда не делась, она лишь затаилась, спрятавшись в глубине его сердца, словно уголёк, присыпанный пеплом. Каждый раз, когда он слышал вой сирены, каждый раз, когда видел пожарную машину, в нём вспыхивало это желание, неутолимое и властное.

_______

      Запах бензина и машинного масла окутывал Винчестера, словно вторая кожа. Это был успокаивающий аромат, напоминавший о привычной рутине в автомастерской его отца, месте, которое он знал с детства, месте, где гаечные ключи были продолжением его собственных рук. Но сегодня этот знакомый запах казался маскировкой, тщательно созданным фасадом, который, как он отчаянно надеялся, не рухнет.       Он спешил по тускло освещённой улице, и его сердце бешено колотилось, резко контрастируя с ночной тишиной. Мир спал, но Дин был на взводе, переполненный энергией, которую не мог сдержать. Он сжимал в руке маленький холодный значок, на металлической поверхности которого отражался слабый свет далёкого фонаря.       В течение двух лет он вёл двойную жизнь. Днём он был Дином Винчестером, послушным сыном, испачканным машинным маслом механиком, тенью своего грубоватого отца Джона. Ночью, или, скорее, в украденные часы между закатом и рассветом, он был стажёром, новобранцем, подающим надежды кандидатом в местной пожарной части № 41.       Он подал заявление в восемнадцать лет, втайне бунтуя, стремясь к чему-то большему, чем предсказуемый путь, который лежал перед ним. У него не было опыта, не было специального образования. Но у него была мечта. И он был готов бороться за неё. Все эти годы Винчестер работал не покладая рук, учился всему, чему мог. Он чистил туалеты, полировал грузовики, таскал шланги, учился вязать узлы, о существовании которых даже не подозревал, и терпел бесконечные тренировки, совмещая это с обязанностями в автомастерской и, что важнее, скрывая это от отца.       Это было нелегко. Долгие ночи изматывали его, запах дыма часто смешивался с запахом бензина на его одежде. Объяснения, которые Дин придумывал для своего отсутствия, становились всё более изощрёнными и, как он подозревал, всё менее правдоподобными. Конечно, он рассказал Сэму. Он не мог скрывать что-то подобное от брата. Сэм был его доверенным лицом, его опорой, единственным человеком, который по-настоящему понимал его противоречивые желания.       И вот теперь, в двадцать лет, после бесчисленных часов тренировок, изнурительных экзаменов и невероятной силы воли, которая удивила даже его самого, он сделал это. Он официально стал пожарным. Настоящим, честным-пречестным пожарным. Ему выдали значок, форму и чувство такой глубокой гордости, что оно грозило разорвать его грудь.       Последние несколько кварталов Винчестер практически пробежал, чувствуя в кармане тяжесть значка — осязаемый символ его достижений. Он проскользнул в дом, и знакомый скрип половиц прозвучал для него как тревожный сигнал. Он прошёл мимо гостиной, где тусклый свет телевизора освещал затылок его отца. Джон спал, развалившись в кресле, а на столе рядом с ним стояла полупустая бутылка пива. Дин затаил дыхание, стараясь двигаться как можно тише. Он крался вверх по лестнице, и каждый шаг был победой над нарастающим волнением. Он добрался до комнаты Сэма и слегка постучал в дверь.       — Сэмми?       До его слуха донёсся приглушённый звук упавшей книги.       — Да, заходи.       Дин толкнул дверь и вошёл в комнату. Сэм лежал на кровати, окружённый беспорядочной грудой книг и бумаг. Он поднял голову, и на его лбу появилась морщинка.       — Что тебя так взбодрило? — спросил Сэм с подозрением в голосе. — Ты выглядишь так, будто только что выиграл в лотерею.       — Лучше, чем лотерея, Сэмми! — Винчестер ухмыльнулся, не в силах сдержать ликование, охватившее его.       Он подошёл к кровати и протянул руку ладонью вверх. В центре лежал блестящий значок с выгравированными на нём цифрами «41». Сэм уставился на значок, его глаза расширились. Он протянул руку и поднял его, повертев в руках.       — Ни за что, — прошептал он, его голос был полон недоверия и намёка на благоговейный трепет. — Ты действительно сделал это. — На лице Сэма медленно расплылась улыбка. — Дин, это… это потрясающе! Я так горжусь тобой.       Грудь Дина распирало от гордости. Было приятно делиться своей радостью с Сэмом, видеть искреннюю радость брата за него. Но тепло быстро сменилось холодным предчувствием в животе. Выражение лица Сэма изменилось, он нахмурился.       — Папа знает? — спросил он внезапно серьёзным голосом. Улыбка Дина дрогнула.       — Пока нет, — признался он. — Я собираюсь рассказать ему за завтраком.       — Дин, ты с ума сошёл? — Сэм выпрямился, как струна. — Он тебя убьёт!       Дин пренебрежительно махнул рукой, пытаясь преуменьшить страх, который уже закрадывался в его разум.       — С ним всё будет в порядке, — сказал он, его голос был немного слишком громким, немного слишком уверенным. — Возможно, он будет немного удивлён, но он придёт в себя.       — Ты же знаешь, как он относится к… к мастерской, к твоим желаниям. — Сэм, похоже, не был уверен в словах брата. — Он решит, что ты бросаешь всё, ради чего он работал.       Дин знал, что Сэм был прав. У его отца было своё видение их жизни, связанное с автомастерской, с продолжением семейного дела. Но Дин хотел большего. Он хотел помогать людям, менять мир к лучшему, бежать навстречу опасности, а не от неё. Он знал, что отец его не поймёт. Он знал, что разговор будет трудным, возможно, напряжённым.       — Я знаю, Сэмми, — сказал Дин уже мягче. — Но я должен ему сказать. Я не могу так жить, скрывая от него половину своей жизни. Кроме того, — добавил он, выдавив из себя улыбку, — что самое худшее может случиться?       — Просто… будь осторожен, Дин. — Сэм лишь покачал головой, и на его лице отразилось беспокойство. — Он не очень хорошо это воспримет.       Дин кивнул, его бравада угасла. Он знал, что Сэм прав. Он знал, что это будет битва, противостояние, которое может всё изменить.       Он вышел из комнаты Сэма и пошёл по коридору в свою комнату. Значок в кармане оттягивал карман сильнее, чем когда-либо. Винчестер переоделся в пижаму и забрался в постель, но сон не шёл. Он ворочался с боку на бок, прокручивая в голове воображаемые сценарии и пытаясь предугадать реакцию отца. Он представил себе гнев Джона, его разочарование, обвинения, которые будут брошены в его адрес. Он представил себе упрямый отказ Джона принять его решение, давление, которое он будет оказывать, чтобы заставить его уйти. Но под страхом и тревогой в нём теплилась искра неповиновения. Он слишком усердно работал ради этого. Он слишком многим пожертвовал. Он не собирался позволять неодобрению отца разрушить его мечту.       Наконец Дин погрузился в сон, и его сновидения были наполнены ревущим пламенем, оглушительным воем сирен и непоколебимой верой в то, что он наконец-то оказался там, где ему было суждено быть.       Утро наступило с неприятной внезапностью, как захлопнувшаяся дверь, разрушив остатки сна. Винчестер застонал, с трудом поднимаясь со своей скрипучей кровати. Знакомый и успокаивающий аромат несвежего кофе и жареного бекона доносился снизу, возвращая его к реальности. Он быстро оделся, натянув на себя поношенную футболку и выцветшие джинсы, смягчившиеся от многолетней носки. Джинсы были свидетельством бесчисленных часов, которые он провёл, работая в автомастерской и просто живя. На ткани была запечатлена целая жизнь.       Внизу, на кухне, уже стоял приглушённый гул. Сэм, обычно по утрам пребывавший в дурном расположении духа, ковырялся в яичнице-болтунье, нахмурив брови от молчаливого предчувствия. Рядом с ним лежал рюкзак, набитый папками и тетрадями, — явный признак того, что он вот-вот вступит на поле академической битвы. Джон сидел во главе стола и читал газету. Дин осторожно подошёл к столу, чувствуя, как в животе у него всё сжимается. Он налил себе чашку кофе и опустился на пустой стул рядом с братом. Этот обыденный ритм резко контрастировал с тревожным узелком, затягивающимся у него в животе.       — Доброе утро, — пробормотал Дин, избегая зрительного контакта. Джон хмыкнул в ответ, не отрывая взгляда от газеты.       — Дин, — сказал он грубоватым голосом, наконец поднимая взгляд и сверяясь с потрёпанным календарём, висевшим на стене, — у нас сегодня полный день в мастерской. Трансмиссия миссис Петерсон, карбюратор Миллера… Мы должны быть там пораньше. — Он взглянул на Сэма. — У тебя будет время отвезти Сэма в школу пораньше?       Дин взглянул на Сэма, который уже наполовину закончил свой завтрак, и кивнул, чувствуя, как сердце колотится у него в груди. Автомастерская, пыльная обитель смазки, масла и запчастей, была их жизнью столько, сколько он себя помнил. Это был семейный бизнес, наследие. Винчестер с трудом сглотнул, и утренний тост, который он едва успел откусить, внезапно показался ему опилками во рту. Вот оно. Ложь разъедала его изнутри, терзая совесть. Он должен был сказать отцу.       — Пап, я… — он откашлялся, и этот звук показался хриплым и неестественным в тишине кухни. — Я должен тебе кое-что сказать.       — Что случилось, Дин? — Джон сложил газету и положил её на стол. Он посмотрел на Дина, прищурившись.       Винчестер полез в карман, провёл пальцами по холодному гладкому металлу и вытащил его. Он протянул его отцу. Серебряный значок, блестящий в мерцающем свете, с номером местной пожарной службы.       — Я пожарный, — сказал он, выпаливая слова на одном дыхании. Он смотрел на лицо отца, пытаясь уловить хоть какой-то признак понимания, хоть проблеск одобрения. Джон уставился на значок, и выражение его лица было нечитаемым. Он взял его в руки и повертел в мозолистой ладони, словно проверяя неисправную свечу зажигания. Затем из его груди вырвался низкий смешок.       — Пожарный? — переспросил он с недоверием в голосе. — Ты ведь шутишь, Дин? Это шутка?       — Нет, пап. Я серьёзно. — Сердце Дина упало. — Я тренировался два года.       С лица Джона исчезло веселье, сменившись нарастающим гневом. Его глаза потемнели на пару тонов. Воздух в кухне, казалось, сгустился, тишину нарушал только гул флуоресцентной лампы.       — Ты к чему присоединился? — голос Джона был опасно низким. Он швырнул значок в стену. Тот, отлетев, с грохотом упал на пол, и звук эхом разнёсся по маленькому помещению.       — Я сказал, что поступил на службу в пожарную часть, — ответил Дин, повышая голос, чтобы перекричать отца. — Я прошёл все испытания. Я пожарный.       — Не спросив меня?! — взревел Джон, краснея. — Не сказав ни единого чёртова слова?!       — Я знал, что ты не одобришь! — возразил Дин, чувствуя, как закипает его гнев. — Ты хотел, чтобы я вечно работал в автомастерской, чиня машины! Я хочу заниматься чем-то по-настоящему важным! Тем, что действительно имеет значение.       — Имеет значение? — усмехнулся Джон. — Ремонт машин приносит еду на стол, Дин! Это честный труд! А что это за… геройство? — он фыркнул, резко и пренебрежительно. — Бегать по горящим зданиям? Это не жизнь, это смертный приговор! О чём ты вообще думал?!       Дин сосредоточился на кружащихся узорах на поверхности кофе, от которого лениво поднимался пар. Он изо всех сил пытался подобрать правильные слова. Как он мог объяснить то влечение, которое он испытывал к помощи людям, выброс адреналина при столкновении с опасностью, чувство товарищества, которое он испытывал к своим коллегам-пожарным?       — Я думал о том, чтобы помогать людям, пап, — возразил Дин, чувствуя, как нарастает его гнев. — Я думал о том, чтобы изменить мир. Я думал о том, чтобы сделать что-то по-настоящему важное!       — Эта мастерская важна для нас! — взревел Джон, поднимаясь на ноги и возвышаясь над Дином. — Ты механик, Дин! Мы механики! Это то, чем мы занимаемся! Это наше наследие!       Снова воцарилась тишина, более тяжёлая и гнетущая, чем прежде. Сэм, который наблюдал за нарастающим спором широко раскрытыми испуганными глазами, попытался вмешаться.       — Пап, может… может, тебе стоит попытаться понять, — нерешительно сказал он. — Дин счастлив. Разве не это главное?       — Не лезь в это, Сэм! — рявкнул Джон, и его голос хлестнул, как кнут. — Это между мной и твоим братом.       — Это моя жизнь, пап! — Дин сердито посмотрел на отца, сжав кулаки. — Я сам решаю, что с ней делать!       — Под моей крышей ты живёшь по моим правилам! — прогремел Джон, наклонившись к Дину. — И моё правило таково: ты работаешь в мастерской! Это у тебя в крови! Это то, чем занимаются Винчестеры!       — Я не ты! — крикнул в ответ Дин, и в его словах прозвучала многолетняя невысказанная обида. — Я не собираюсь провести свою жизнь, запертым в этом гараже, чахнущим над двигателями машин!       Сэм потянул Дина за край футболки, умоляюще глядя на него. Он ненавидел, когда его отец и брат ссорились. Это было похоже на столкновение двух стихий, разрушительных и ужасающих. Он знал, что у них обоих вспыльчивый характер, и это всегда плохо заканчивалось.       — Дин, пожалуйста, — прошептал Сэм дрожащим голосом. — Просто остановись.       Но Дин был не в состоянии рассуждать. Его подпитывало годами копившееся разочарование, чувство, что он в ловушке и задыхается из-за ожиданий отца.       — Ты больше не можешь контролировать меня, папа! — Винчестер закричал, его голос дрогнул от эмоций. — Я не ребёнок. Я взрослый. И я собираюсь прожить свою жизнь так, как я хочу!       — Значит, ты просто собираешься всё это выбросить? — выплюнул Джон, и его лицо исказилось от ярости. — Всё, что я тебе дал?       — Что ты мне дал, папа? — парировал Дин, и его голос сочился сарказмом. — Всю жизнь в грязи и лекциях? Жизнь, в которой я никогда не стану самим собой?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и удушающие. Глаза Джона сузились, превратившись в щёлочки, а челюсть напряглась. Дин знал, что зашёл слишком далеко. Он видел боль и разочарование в глазах отца, но был слишком зол и обижен, чтобы обдумывать свои слова. Он просто развернулся на каблуках и зашагал к двери, решительно ступая по линолеуму.       — Дин! — закричал Сэм, в его голосе слышалась паника. — Куда ты идёшь?       Винчестер не ответил. Он потянулся к дверной ручке слегка дрожащей рукой, открыл входную дверь и быстро вышел на улицу, захватив с собой любимую кожаную куртку. Джон, вышедший следом, стоя на крыльце и заполняя собой дверной проём, прокричал ему вслед:       — Дин Винчестер, если только ты посмеешь сделать ещё хоть шаг, то можешь никогда не возвращаться сюда! Ты меня слышишь? Никогда!       Дин резко остановился, всё ещё находясь спиной к отцу. Он чувствовал тяжесть его слов, окончательность ультиматума. Мгновение он колебался, годы укоренившегося послушания тянули его назад. Но затем он расправил плечи, вздёрнул подбородок и, пренебрежительно махнув рукой, пошёл дальше по улице. В нём бушевала странная смесь эмоций. Он испытывал гнев, обиду и глубокое чувство утраты.       Утренний воздух был свежим и прохладным. Небо над головой было безоблачно-голубым. Адреналин бурлил в его крови, по телу бежали мурашки. Он ускорил шаг. Решимость Дина была непоколебимой, его убеждённость — твёрдой, когда он шёл по улицам. Но минуты тянулись часами, первоначальный огонь в его душе медленно угасал, и пришло горькое осознание: он зашёл слишком далеко. Он преследовал свою мечту стать пожарным, проявил характер, но к чему это привело? Он не хотел разрушать свою семью, не хотел причинять боль и дискомфорт своему отцу. Больше всего он не хотел напугать Сэма.       Дин вспомнил испуганное, растерянное выражение лица своего младшего брата, которое не давало ему покоя. Сэму было всего шестнадцать, он во многом оставался ещё мальчишкой, и ему не следовало быть свидетелем такой враждебности, такого явного разрыва семейных уз. Дин почувствовал волну сожаления, которая пробрала его до костей. Он не собирался бросать карьеру пожарного, нет. Это был его путь, его призвание. Но он отчаянно хотел по-настоящему поговорить с отцом, поговорить так, чтобы это не сводилось к крикам и упрямому отказу понимать точку зрения другого человека. Он даже был готов продолжать помогать в автомастерской, даже если это означало, что ему придётся выкладываться по полной и жертвовать драгоценным сном. Всё, чего он жаждал, — это понимания и принятия от человека, который был для него всем, от человека, который, несмотря на их различия, сделал его таким, какой он есть.       Когда послеполуденное солнце начало медленно опускаться, Винчестер принял решение. Он пойдёт в автомастерскую, проглотит свою гордость и попытается устранить разлад, возникший между ним и отцом. Возможно, только возможно, они смогут найти общий язык, прийти к взаимопониманию. Может быть, если они помирятся, то даже смогут вместе забрать Сэма из школы. Мысль о том, что его брат обрадуется и улыбнётся, придавала ему сил.       Автомастерская стояла в лучах света, знакомая обитель, которая казалась чужой в своём нынешнем состоянии. Дин остановился за углом, обдумывая, что скажет отцу. Слова, как старые заржавевшие гайки, с трудом проворачивались в голове. Для начала нужно было извиниться. Глупая ссора, раздутая гордостью обоих. Винчестер был не силён в речах, а уж тем более в извинениях. Слова казались ему фальшивыми, неестественными, словно навязанный костюм на чужом празднике. Но сейчас, стоя перед мастерской, он понимал, что это был необходимый шаг, последняя отчаянная попытка восстановить связь.       Он завернул в гараж, вдыхая знакомый запах машинного масла, бензина и сварки. В нос ударил терпкий аромат, который Дин помнил с детства. Это был запах его дома, запах безопасности и мастерства. Обычно он успокаивал, но теперь резал ему ноздри, напоминая о жизни, которую он пытался совместить со своей новообретённой страстью.       Сегодня в автомастерской стояла неестественная тишина. Тихо означало отсутствие шума инструментов, словно оркестр внезапно перестал играть. На заднем плане, как обычно, звучал старый добрый рок, любимая музыка отца. Мелодия «Led Zeppelin» звучала сегодня особенно громко, словно пытаясь заглушить что-то ещё, более зловещее. Винчестер не увидел отца. Тот, вероятно, склонился над очередным двигателем, копаясь в его внутренностях, как хирург, и поэтому его не видно. Дин позвал:       — Отец? — но никто не ответил. Его голос эхом разнёсся по полупустой мастерской.       Он прошёл дальше, между двумя разобранными «Мустангами», обходя разбросанные запчасти и инструменты. И тут к горлу подкатила тошнота. Ноги подкосились, и он, ухватившись за край верстака, едва удержался на ногах. Это была жестокая картина, слишком жестокая, чтобы быть правдой. Джон лежал, растянувшись на бетонном полу, в багровой луже, которая, казалось, увеличивалась с каждой мучительной секундой. Дин смотрел на него. В нескольких сантиметрах от протянутой руки отца лежал гаечный ключ, окрашенный в тот же ужасающий цвет. Это была не просто рана, это было жестокое насилие. Кто-то не торопился, причиняя боль, оставляя свидетельство своей ярости. Время словно остановилось. Дин не верил своим глазам, это было абсурдно, нереально. Его отец, сильный, непоколебимый… Человек, который всегда был для него опорой, ушёл.       Шок удерживал Винчестера в плену, казалось, целую вечность. Он не мог дышать, не мог думать, не мог чувствовать ничего, кроме глухой, отдающейся эхом пустоты. Он не плакал. Слёзы застыли комком где-то в горле, не давая дышать. Он стоял как вкопанный, не в силах отвести взгляд от ужасной картины. Он моргал, надеясь, что это всего лишь кошмар, что сейчас он проснётся в своей кровати, и всё будет как прежде. Но рок-музыка продолжала греметь, а отец продолжал лежать неподвижно.       Затем оцепенение начало исчезать, сменяясь нарастающей волной тошноты и неверия. Дин, спотыкаясь, двинулся вперёд, его ноги были тяжёлыми и непослушными. Он упал на колени рядом с отцом, его пальцы дрожали, когда он протянул руку. Это был бесполезный жест, отчаянная попытка отмотать время назад, превратить всё это в кошмар.       Не обращая внимания на последствия, не обращая внимания на ужас, окрасивший его руки в багровый цвет, он осторожно взял Джона на руки. Винчестер искал пульс, проблеск жизни, что угодно, что могло бы сказать ему, что это не по-настоящему. Он приложил ухо к груди Джона, прислушиваясь к знакомому стуку сердца, но слышал только тишину. Это было глупо, он знал это. Рассуждая здраво, он понимал, что Джона больше нет. Но какая-то его часть, та, которая всё ещё нуждалась в отце, отказывалась это признавать. Особенно сейчас. Особенно после их последнего спора, глупой, бессмысленной ссоры из-за будущего Дина.       Винчестер был сильным, более выносливым, чем большинство двадцатилетних. Но ничто, абсолютно ничто не подготовило его к этому. Невыносимая, первобытная боль грозила поглотить его.       — Папа? — прохрипел он осипшим и надломленным голосом. — Папа, ну же, вставай. Это не смешно. — Он потряс Джона за плечо в жалкой, отчаянной мольбе. — Папа, пожалуйста.       Но ответа не последовало. Джон неподвижно смотрел в грязный потолок, ничего не видя. Наконец-то на Дина обрушилась сокрушительная тяжесть реальности. Его отец был мёртв. Убит. И он был один. Винчестеру нужно было позвонить в полицию, чтобы понять, что делать дальше. Но ноги словно приросли к полу, а разум был пуст, выжжен шоком и горем.       Вдруг сквозь музыку пробился звук. Словно шуршание ветра, пронёсшегося сквозь щель в стене. Винчестер, словно очнувшись, резко повернул голову. В небольшом, запылённом окошке, расположенном на задней стене мастерской, он едва успел заметить мелькнувший силуэт. Что-то тёмное пронеслось мимо с безумной скоростью и тут же исчезло. Этого просто не могло быть. Он замер, уставившись на пустое окошко. Мозг лихорадочно обрабатывал увиденное. Ему показалось? Игра света и тени? Или… что-то ещё? Может, убийца? Не веря себе, подгоняемый необъяснимым чувством тревоги, Дин заставил себя подняться на дрожащие ноги. Он должен проверить. Должен убедиться, что ему не померещилось.       Когда он повернулся, чтобы выйти из гаража, его окровавленные руки сжались в кулаки, и он увидел его. Сэм. Его младший брат застыл у входа с рюкзаком на плече и широко раскрытыми от ужаса глазами. Должно быть, он рано ушёл из школы и решил сделать сюрприз отцу. Дин замер на месте как вкопанный. Он был весь в крови своего отца. Позади него, частично скрытое потрёпанным «Мустангом», виднелось жуткое зрелище — разбитая голова Джона.       Лицо Сэма исказилось. Его глаза, обычно ясные и полные юношеского оптимизма, наполнились ужасом, который отразился в глазах Дина. Он окинул взглядом всю сцену — кровь, гаечный ключ, безжизненное тело отца, Дина, стоящего над ним, как хищник. Кровь отлила от лица Сэма, сделав его бледным и измождённым. Он выглядел моложе своих шестнадцати лет, уязвимым и потерянным. Дин сделал шаг к нему, желая объяснить, успокоить, сказать, что всё не так, как кажется. Но Сэм отпрянул, его глаза расширились от недоверия и ужаса.       — Нет… — прошептал Сэм едва слышно. — Нет… Я не… Я не могу…       А потом он развернулся и побежал, бросив рюкзак в грязь, скрывшись в вечерней мгле.       — Сэм! — закричал Дин, и его голос дрогнул. Он бросился вперёд, отчаянно пытаясь остановить его, объяснить. — Сэм, подожди! Это не то, что ты думаешь!       Но Сэм уже убежал, поглощённый страхом, который гнал его вперёд. Дин, спотыкаясь, побрёл за ним, его ноги были тяжёлыми и непослушными. Он был крупнее, сильнее, но Сэма подгонял первобытный страх, который придавал ему ужасающую скорость.       Дин бежал за Сэмом по пыльной дороге, его лёгкие горели, сердце колотилось. Он снова и снова выкрикивал его имя, но Сэм не останавливался и даже не оглядывался. Наконец Дин был вынужден остановиться, его грудь тяжело вздымалась, ноги дрожали. Сэм уже давно ушёл, его маленькая удаляющаяся фигурка исчезала вдалеке.       Винчестер стоял там, один на обочине дороги, весь в крови своего отца, потеряв брата, и его мир был разрушен безвозвратно. От всего этого он чувствовал себя так, словно задыхался. Он опустился на колени, закрыв лицо окровавленными руками. С его губ сорвалось рыдание — грубый, гортанный звук, полный чистой муки. Он потерял всё. Отца, брата, прошлое, будущее.