Дьявол, которого ты знаешь

      Резкий свет фар скорой помощи оставлял полосы на лобовом стекле, пульсирующие алым. Сэм неподвижно сидел на пассажирском сиденье рабочей машины Новака, до побеления костяшек сжимая потёртую кожу. Кастиэль рядом с ним смотрел прямо перед собой с непроницаемым выражением лица — маской стоического спокойствия, которая мало помогала успокоить бурлящее внутри Сэма беспокойство.       В машине скорой помощи, припаркованной метрах в двадцати от них, парамедики суетились вокруг Дина. На его руки и торс наматывали бинты, казавшиеся ослепительно белыми на фоне его грязной кожи. Ранее медики оказали помощь и Кастиэлю, залечив поверхностные порезы и ушибы, полученные в ходе хаотичной драки. Теперь Сэм мог только наблюдать, чувствуя, как в груди нарастает страх, грозящий задушить его. Он судорожно вздохнул, и воздух застрял у него в горле.       — Что теперь будет, Кастиэль? — наконец спросил он почти шёпотом, заглушаемым шумом работающей на холостом ходу машины скорой помощи и отдалённым воем приближающейся другой сирены.       Новак ответил не сразу. Он не сводил глаз с разворачивающейся перед ними сцены. После долгого молчания он наконец заговорил ровным голосом, лишённым каких-либо интонаций.       — Дин должен вернуться обратно под стражу. Ему предстоит дальнейший допрос.       — Снова в тюрьму? — Сэм резко обернулся. — Вы действительно собираетесь отправить его обратно? После… после всего этого? — он слабо махнул рукой в сторону машины скорой помощи, и его голос повысился. — Ему нужна хотя бы больница, Кастиэль, а не камера!       — Власти оценят его медицинские потребности. — Агент оставался невозмутимым. — Но его правовой статус останется неизменным.       — Правовой статус?! — взорвался Сэм, его голос дрогнул. — Это безумие! Его подставили! Разве ты не видишь? Дин ничего этого не делал. Ты ведь… и сам знаешь.       Кастиэль слегка повернул голову, и его голубые глаза потускнели от беспокойства.              — Он бы никогда… он не мог этого сделать, — продолжил Сэм, проведя рукой по и без того взъерошенным волосам. — Он не убивал папу. Он не убивал тех других людей.       Воздух в машине был пропитан невысказанными сомнениями и тяжестью обвинений, выдвинутых против Дина. Сэм знал, как это выглядит. Но он также знал своего брата. Он знал, что под грубоватой внешностью Дина скрывалась доброта, которая была глубже, чем казалось на первый взгляд.       — Ты не знаешь его так, как знаю я, Кастиэль, — сказал Сэм, и его голос смягчился, в нём послышалось отчаяние. — Ты не видел, какой он на самом деле.       Он замолчал, его взгляд снова устремился к машине скорой помощи, к размытой фигуре его брата. Ему нужно было, чтобы Новак понял, поверил ему. Ему нужно было, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, увидел правду.       — Той весной… — начал Сэм, и в его голосе послышалась ностальгическая боль. — Мне было… сколько, пятнадцать? Дину, наверное, девятнадцать. Папа всё время пропадал на работе. Дин… Дин стал для меня всем. Он был моим братом, моим отцом, моим защитником. Он делал всё, что мог, чтобы заполнить пустоту. — Он тяжело сглотнул, борясь со слезами, которые вот-вот должны были хлынуть. — Дин помогал и отцу. Работал весь день, весь в смазке и масле, чинил машины. Сначала, в детстве, ему это не нравилось — долгие часы, грязная работа. Но он делал это, потому что знал, что этого хочет отец. — Сэм замолчал, на его губах появилась лёгкая улыбка, когда всплыло воспоминание. — Но Дин не просто работал в гараже. У него была эта… эта мечта. Он хотел стать пожарным. Он всегда говорил об этом, о спасении людей, о том, чтобы быть героем. Он часами читал книги о пожарах, о разных видах пожаров, об оборудовании, которое они использовали. С восемнадцати лет он даже в тайне от отца работал в местной пожарной части. Ему не давали много делать, только убирать и выполнять поручения, но ему это нравилось. Он впитывал всё как губка. Он узнал всё, что мог. — Голос Сэма становился всё громче по мере того, как он всё глубже погружался в прошлое, рисуя образ Дина, далёкого от того закоренелого преступника, которого теперь видел мир. — Однажды ночью, — продолжил Сэм, — ему наконец позвонили из пожарной части. Это была настоящая чрезвычайная ситуация — пожар в доме на другом конце города. Ему сказали, что он может прийти, понаблюдать, может быть, помочь с какими-то простыми задачами. Он был в восторге. Он весь буквально вибрировал от возбуждения. — Он замолчал, и тень пробежала по его лицу. — Но в ту ночь… в ту ночь у меня был огромный школьный проект по естествознанию. Я отложил его на последнюю минуту и совсем застрял. Я не мог заставить эксперимент работать. Я запаниковал. — Сэм посмотрел на Кастиэля, взглядом умоляя о понимании. — Дин видел, в каком я был напряжении. Он знал, насколько важен для меня этот проект. И он знал, как сильно хотел пойти на тот пожар. — Сэм сделал глубокий вдох. — Он сделал выбор, Кастиэль. В ту ночь он пожертвовал своей мечтой ради меня. Он сказал начальнику пожарной охраны, что не сможет прийти. Он остался дома и помог мне с моим проектом. Он часами сидел со мной, помогая мне устранять неполадки в эксперименте, хоть и сам едва понимал, как это должно работать. Он не отходил от меня, пока всё не было готово, пока я не убедился, что смогу представить это на следующий день. — Голос Сэма дрожал от эмоций. — Он упустил свой первый реальный шанс стать пожарным, осуществить свою мечту, потому что знал, что я нуждаюсь в нём больше. Он поставил меня на первое место. Он всегда ставил меня на первое место. — Он посмотрел на агента, и его глаза наполнились яростной убеждённостью. — Вот какой человек Дин, Кастиэль. Он бескорыстный, преданный, смелый. Он никогда бы намеренно никому не причинил вреда, не говоря уже об убийстве. Он просто не смог бы.       Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками сирен и приглушёнными голосами парамедиков. Кастиэль оставался невозмутимым, выражение его лица по-прежнему было непроницаемым. Сэм не мог понять, доходит ли до него, оказывают ли его слова какое-то влияние. Наконец Новак заговорил, его голос был мягким, почти нерешительным.       — Ты веришь в него, Сэм.       — Всем, что у меня есть, — ответил Сэм, не дрогнув. — Он мой брат. Я его знаю. И я знаю, что он невиновен. Он через столько всего прошёл… Он заслуживает лучшего. Он заслуживает шанса доказать свою невиновность. — Он повернулся к Кастиэлю, и его глаза горели решимостью. — Мы должны сделать всё, что потребуется. Потому что, если мы этого не сделаем, они его похоронят. Они позволят ему гнить в тюрьме за преступления, которых он не совершал. Ты это знаешь. И я не позволю этому случиться. Я не позволю им забрать его у меня.       Новак должен был оставаться беспристрастным, но даже его обычно спокойная, невозмутимая аура казалась слегка помятой. Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был пустым, словно он видел не потрёпанную лесную дорогу, а что-то давно минувшее. Сэм, прислонившись к пассажирскому сиденью, чувствовал, как медленно оседает адреналин, оставляя после себя дрожь и тошноту.       Кастиэль уже открывал рот, чтобы ответить Сэму, однако прежде, чем слова успели сорваться с его губ, в окно его машины стукнул массивный кулак. Сэм вздрогнул, а Новак медленно повернул голову. За стеклом стоял высокий, широкоплечий полицейский в форменной куртке, его лицо было серьёзным, а глаза внимательно изучали Кастиэля. Жестом он попросил его выйти.       Агент Кастиэль, не меняя выражения лица, лишь кинул короткий, едва заметный взгляд на Сэма — взгляд, в котором читалось нечто большее, чем просто обычное предупреждение. Это был взгляд, полный странной заботы и понимания всей тяжести момента. Затем он вышел из машины, чтобы разобраться с полицией, его походка была такой же размеренной и уверенной, как всегда, словно он готовился не к рутинному опросу, а к переговорам на высшем уровне.       Тем временем Сэм, не дожидаясь от Новака каких-либо указаний, распахнул свою дверь и вышел из машины. Ему нужно было увидеть Дина. Нутром он чувствовал, что что-то не так, даже если брат будет уверять в обратном. Он обогнул капот, его глаза сразу же выхватили ярко-белую машину скорой помощи. Медики уже завершали обработку ран Дина. Он сидел на откидной скамье в задней части фургона, его футболка валялась на полу, обнажая плечи и торс, испещренные ссадинами, порезами и заметными синяками. Один большой, некрасивый порез тянулся от его ключицы почти до рёбер. Лицо Дина было бледным, а уголок губы рассечён. Несмотря на это, он умудрялся выглядеть невероятно стойко. Сэм подошёл к открытой задней части скорой помощи, его взгляд был прикован к брату.       — Как ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка беспокойства, которую он не смог скрыть.       Дин, быстро натянув на себя футболку, поднял на Сэма глаза и попытался изобразить свою фирменную ободряющую ухмылку. Она вышла немного натянутой, но он старался.       — Всё отлично, Сэмми. Просто поцарапался немного. Давно со мной такого не было, ха-ха. — Голос его был несколько глуховат, и Сэм заметил, что Дин избегает глубоких вдохов.       Сэм видел, что это не так. Обычная бравада Дина в этот раз была пропитана какой-то неестественной усталостью. Он заметил лёгкий тремор в руке, когда брат поправил воротник футболки, и едва уловимую, но явную боль в его глазах. Но Сэм не стал лезть. Он знал, что сейчас не время для выяснения отношений. Дин никогда не любил показывать слабость, особенно после такой передряги. Сейчас главное, что он жив и, по крайней мере, на ногах.       — Как ты сам? — спросил Дин, его светлые глаза внимательно изучали брата. Он видел, что Сэм побледнел, а обычно прямая спина была слегка сутулой.       Сэм слабо кивнул, не в силах выдавить из себя что-то более существенное. Тяжесть пережитого давила на него. Каждая мышца его тела была напряжена до предела, и нервная дрожь проходила по рукам. Он опустил глаза на свои ботинки, стараясь сосредоточиться на чём угодно, кроме тех образов, что мелькали перед внутренним взором.       Дин, видя, как брат напряжён, стал чуть серьёзнее. Его ухмылка полностью исчезла, и взгляд стал острым и сосредоточенным. Он наклонился вперёд, его глаза сузились, словно он пытался прочесть по лицу Сэма каждую мысль. Дин знал этот взгляд. Взгляд человека, который только что прошёл через ад и всё ещё чувствует на себе его жар. Он чувствовал его сам.       В этот момент, неподалёку, в нескольких десятках метров от них, на открытом пространстве, залитом мигающими полицейскими огнями, двое полицейских сажали в патрульную машину главу секты — Люцифера. Он был связан, его одежда разорвана, лицо окровавлено и покрыто грязью, но даже в таком жалком виде он излучал ауру какого-то первобытного, нечеловеческого зла. Его взгляд, полный ярости и злобы, был прикован к Сэму. Это был взгляд, который пронзал насквозь, взгляд, обещающий кошмары наяву и вечные страдания. Безумие перемешалось с абсолютной, холодной ненавистью. В нём не было ни капли раскаяния, лишь предвкушение будущей мести. Он смотрел на Сэма так, словно уже держал нити его судьбы в своих окровавленных руках, словно видел в его глазах свою будущую жертву.       Сэм поднял голову и встретился с этим взглядом. Внутренности его скрутило холодным узлом. Всё его тело в мгновение ока напряглось, и он почувствовал, как по спине пробегает ледяной пот. Он не мог отвести глаз, прикованный к этой бездне безумия. Его дыхание застряло в горле. Это был не просто взгляд. Это было послание, проклятие, обещание.       Дин, который всё это время внимательно следил за реакцией Сэма, моментально отреагировал. Он даже не посмотрел в сторону Люцифера. Его глаза были прикованы к брату, и он видел, как ужас искажает его лицо, как его тело застывает от страха. Инстинкт сработал быстрее мысли. Дин тут же, молниеносно, встал напротив брата, заслоняя собой эту жуткую картину. Его широкая спина, хоть и избитая, стала непроницаемой стеной между Сэмом и воплощением его худших кошмаров.       — Сэм, иди в машину! — приказал Дин, его голос был низким и властным, не терпящим пререканий. Никаких вопросов, никаких объяснений. Просто уходи. Иди туда, где безопасно.       Сэм отшатнулся от окрика, словно от удара током, его взгляд всё ещё блуждал, пытаясь пробиться сквозь Дина, чтобы снова увидеть Люцифера. Но брат, стоящий прямо перед ним, был непреодолимой преградой. Дрожь, которая только что была лёгкой, теперь усилилась, он почувствовал, как его зубы стучат друг о друга. Слова Дина, отрывистые и жёсткие, прозвучали как сигнал к пробуждению. Сэм знал этот тон. Это был тон, который Дин использовал, когда ситуация действительно серьёзная, когда спорить бесполезно.       Не раздумывая больше ни секунды, Сэм, словно загипнотизированный, развернулся и пошёл к машине. Его шаги были неуверенными, словно он плыл сквозь густой кисель. Он не оглядывался. Он знал, что Дин стоит за его спиной, охраняя его, как всегда. Но даже спиной он чувствовал на себе этот жуткий, нечеловеческий взгляд, который, казалось, прожигал его насквозь, обещая, что это ещё не конец.       Пока Сэм шёл, мигающие огни скорой помощи и полицейских машин окрашивали мир в сюрреалистичные оттенки. Он прошёл мимо нескольких парамедиков, которые спешно собирали своё оборудование, мимо хмурых полицейских, деловито переговаривающихся по рациям. Каждый звук, каждый шорох казался преувеличенным, болезненным.       Он добрался до машины Кастиэля, которая так и стояла с открытой дверью со стороны водителя. Агент всё ещё разговаривал с офицером, его голос был низким и ровным, несмотря ни на что. Сэм забрался на заднее пассажирское сиденье, тяжело опустившись на ткань. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но она не уходила. Его взгляд, словно прикованный, устремился на окно, за которым маячила расплывчатая фигура Дина, теперь стоящего спиной к Сэму, лицом к Люциферу, к чему-то очень злому.       Через минуту Дин подошёл к машине, его движения были хоть и твёрдыми, но Сэм видел, как тяжело даётся ему каждый шаг. Он сел на переднее пассажирское сиденье и повернулся к Сэму. Его лицо было напряжено, но глаза, в которых ещё недавно читалась боль, теперь были полны решимости и той самой, знакомой Сэму, безграничной любви и заботы.       — Ты в порядке? — тихо спросил Дин, его голос был мягче, чем когда он гнал Сэма в машину. Он протянул руку назад и слегка, почти невесомо, коснулся запястья брата.       Сэм моргнул, прогоняя наваждение. Он посмотрел на Дина, на его избитое, но такое родное лицо. Он слабо кивнул, всё ещё не в силах говорить. Слова застряли где-то в горле. Слишком много всего произошло, слишком много осталось несказанного.       Дин, словно прочитав его мысли, не стал настаивать. Он лишь крепче сжал его запястье, передавая через прикосновение всю свою поддержку. Затем он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида — Кастиэль закончил разговор с офицером и направлялся к машине, его привычная, размеренная походка, словно ничего особенного не произошло.       Двигатель завёлся, и привычный рёв мотора нарушил тишину, словно прогоняя последние остатки кошмара. Машина тронулась с места. Ни Сэм, развалившийся на заднем сиденье, ни Дин, застывший на пассажирском сиденье, не осмелились спросить, куда они направляются. Они знали. Они оба знали, куда их неизбежно приведёт дорога, и одна только мысль о том, чтобы произнести это вслух, озвучить это, была новым ударом по их и без того измученным душам.       Тюрьма. У Дина скрутило живот. Он возвращался. Снова. Челюсть болела от того, как сильно он её сжимал. Не наручники, не холодные камеры и не неминуемая потеря свободы скручивали его внутренности в гордиев узел. А Сэм. А что же Сэм?       Дин продолжал прокручивать это в голове, как заезженную пластинку. Сэм мог бы вернуться к «нормальной жизни», что бы это для них ни значило. Но для нормальной жизни нужен дом, а у них его не было. Нужны деньги, а их средства, и без того скудные, теперь и вовсе закончились. Сэм не мог позволить себе даже номер в паршивом мотеле на неделю, не говоря уже о том, чтобы начать жизнь с нуля. Дин погрузился в пучину отчаянных мыслей, пытаясь придумать план, любой план, чтобы помочь брату, устроить его жизнь, чтобы он не оказался кинут на произвол судьбы. Если бы Дин был на свободе, если бы у него была свобода, он мог бы всё исправить. Он мог бы промышлять, воровать — делать всё, что угодно, лишь бы Сэм был в безопасности. Но он не был свободен. Он был за решёткой и ничего не мог сделать.       Путешествие продолжалось под монотонный гул шин и под гнетущую, невыносимую тяжесть того, что ждало их в конце пути. Дин рискнул бросить быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Сэм спал, прислонившись головой к окну, его длинные руки и ноги неловко раскинулись по заднему сиденью. Во сне он выглядел таким юным, таким уязвимым… Сэм умудрился задремать пару часов назад, что свидетельствовало либо об изнеможении, либо, возможно, о механизме психологической защиты, которому Дин завидовал. Винчестер перевёл взгляд с Сэма на Кастиэля, чей профиль был бесстрастен, а глаза смотрели прямо перед собой. Затем Новак встретился взглядом с Дином в зеркале заднего вида. Это была мимолётная, но глубокая связь. Кастиэль перёвел взгляд на Сэма на заднем сиденье, затем снова на Дина, и в этом безмолвном общении он словно читал лихорадочные мысли Дина.       — Не волнуйся, — сказал агент низким, ровным голосом, едва громче шёпота. Он помолчал, а затем добавил ещё тише: — Я помогу.       Слова повисли в воздухе, маленький, невозможный маяк в наступающей темноте. Дин уставился на него, его потрясение было ощутимым. Помочь? Как? Какого рода помощь? Но Кастиэль уже переключил своё внимание обратно на дорогу, тщательно игнорируя ошеломлённый, вопрошающий взгляд Дина, как будто до этого не произнёс ни слова. Он явно не хотел это обсуждать. Не сейчас.       Дин пытался осмыслить слова Новака. «Я помогу». Просто, но так чуждо. Кастиэль был агентом, человеком, живущим по правилам и законам, тем, кто самым холодным, самым клиническим тоном сообщил Дину о его предстоящем заключении. Именно он вёл дело, именно он представил убийственные доказательства причастности Дина к «инцидентам». Но то, как он это сказал… это было не официальное заявление. Это было что-то другое. Возможно, обещание от человека, который редко говорит просто так. В груди Винчестера вспыхнуло странное тепло, проблеск чего-то похожего на надежду. Это тихое обещание… Дин не знал, что и думать. Может быть, это был проблеск того человека, которого он недолго знал, — человека, который был не просто агентом, а чем-то большим…       Часы тянулись один за другим. Мир за окном сменялся: зелёные поля сменялись далёкими городами, а затем снова бесконечным шоссе. Солнце, которое было таким ярким и высоким, начало медленно клониться к горизонту, окрашивая небо в огненные оранжевые и фиолетовые тона. Служебная машина преодолевала милю за милей, и с каждой милей они неумолимо приближались к холодным бетонным стенам. Дин чувствовал странное отчуждение, как будто он наблюдал за собой со стороны, как трагический герой, идущий навстречу своей неминуемой гибели, в то время как его спящий брат пребывал в блаженном неведении.       Наконец Сэм пошевелился, и с его губ сорвался тихий стон. Дин напрягся, готовясь к худшему. Сэм моргнул, его взгляд затуманился, но затем он сфокусировался на профиле Дина. Он приподнялся, протирая глаза.       — Дин? — его голос был хриплым со сна. Он огляделся, привыкая к угасающему свету и незнакомому пейзажу. — Где мы?       Вопрос тяжёлым грузом повис в воздухе, хрупкий мыльный пузырь отрицания был готов лопнуть. Дин открыл рот, но тут же закрыл его. Он посмотрел на непреклонную спину Кастиэля. Сэм проследил за его взглядом и посмотрел в зеркало заднего вида. Кастиэль на мгновение встретился с ним взглядом, а затем снова уставился на дорогу. Тишина сгущалась, становясь удушающей, и с каждой секундой всё отчётливее звучал удар молота осознания. Глаза Сэма расширились, когда он сложил всё воедино. Молчание, серьёзные лица… Он стиснул зубы. Он тоже знал. Невысказанная правда обрушилась на них в тесном пространстве машины, как физическая сила.       — Нет, — прошептал Сэм срывающимся голосом. Это был не вопрос, а отчаянная мольба.

_______

      Наконец служебная машина въехала на территорию Блэквуда. Чёрные стены поднимались в небо, словно клыки чудовища, пронзающие серые, равнодушные облака. Даже полдень не смог разогнать угрюмую тень, что вечно висела над этим местом. Это было на следующий день, где-то в полдень, но для Дина Винчестера время давно потеряло свой смысл, сжавшись в один бесконечный, давящий марафон. Агент Кастиэль всю ночь не смыкал глаз и вёл машину, и Дин не верил, что простой человек может продержаться без сна столько дней, не просто бодрствуя, но и сохраняя эту странную, почти неземную сосредоточенность. Его голубые глаза были лишены красноты, лишь лёгкая усталость таилась в их глубине, но она была скорее ментальной, чем физической.       Проезжая через множество постов охраны на территорию, через ряды колючей проволоки, надзирателей с хмурыми лицами, через стальные ворота, которые с лязгом закрывались за ними, Дин вспомнил, как Новак впервые привёз его сюда. Тогда он ненавидел агента всем сердцем. Винчестер, прикованный к сиденью, видел в Кастиэле лишь бездушного исполнителя чужой воли, шестерёнку в машине, которая перемолола его жизнь. Он помнил холодный, отстранённый голос агента, когда тот зачитывал обвинения, лишённые всякого смысла для человека, который просто пытался выжить, даже если его методы расходились с законом.       За первые недели в Блэквуде Дин ловил себя на мысли, что ждёт смерти Кастиэля. Но шло время. И странным образом, именно Новак стал его связующей нитью с внешним миром. Он был тем, кто ради Винчестера шёл в обход протоколов. Он не был другом, не был союзником в привычном смысле. Он был частью системы, которая его сломала, но он был и единственным мостиком к какой-то иной реальности. И однажды Дин понял, что его ненависть растворяется, испаряется, уступая место чему-то иному. Возможно, это было просто принятие. Или, что куда страшнее, странная форма понимания.       Сейчас? Сейчас что-то изменилось, и Винчестер был вынужден это признать. Возможно, это произошло в тот день, когда они оказались в одной команде, чтобы остановить опасную секту и вытащить оттуда Сэма. В тот день, когда они вдвоём сидели в холодном подвале, Кастиэль не был агентом, а Дин — заключённым. Они были просто двумя существами, которые боролись за выживание. И в глазах Кастиэля Дин тогда увидел не просто служебный долг, а что-то, что он мог бы назвать… заботой. Или, по крайней мере, признанием его ценности как человека. Этот день стёр старые границы. Ненависть сменилась на что-то, что было до странности похоже на доверие, граничащее с усталым уважением. Была даже какая-то своеобразная, тёмная привязанность, рождённая из общего пережитого ада.       Тем временем Сэм на заднем сиденье напрягся, осторожно оглядывая всё вокруг. Его глаза сейчас отражали неприкрытый страх. Он был всего лишь мальчиком, когда Дин исчез из его жизни. Теперь он был мужчиной, худым, но высоким и сильным. Однако взгляд его был затравленным. Он видел стены, видел вышки, видел вооружённых охранников, видел безнадёжность, окутывающую это место. Его пальцы нервно сжимали колени. Дин, заметив это, повернулся к брату, натянув на лицо скупую, но искреннюю улыбку. Он поймал взгляд Сэма, полный вопросов и ужаса.       — Эй, Сэмми, — голос Дина прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжималось от боли. — Всё в полном порядке, условия здесь вполне сносные.       Он постарался вложить в свои слова всю уверенность, которую мог собрать. Конечно, это было не так. Условия в Блэквуде были всем чем угодно, кроме сносных. Они были суровыми, безжалостными, призванными сломить волю и дух. Каждый день был борьбой, выживанием, балансированием на грани полного отчаяния. Еда была отвратительна, камеры холодны, а охранники — бесчувственны. Но что ещё он мог сказать? «Добро пожаловать в ад, братишка, где где люди обречены на вечные страдания?» Нет, Дин бы лучше умер, чем произнёс эти слова. Он должен был дать Сэму хоть какую-то опору, хоть крошечный луч надежды, даже если это была ложь.       Сэм сглотнул, пытаясь расслабить напряжённую челюсть. Он знал Дина. Знал, когда тот лжёт. Но в этой лжи была такая отчаянная любовь, такая попытка защитить, что она была почти правдой. Сэм кивнул, его глаза на мгновение задержались на лице Дина, прежде чем снова уставиться в окно, на эти чёрные, неприступные стены, которые уже начинали поглощать его.       Кастиэль медленно, но уверенно вёл машину по внутренним дорогам тюрьмы, мимо административных зданий, мрачных цехов и тренировочных плацев. Запах пресной воды, металла и чего-то неуловимо гниющего проник в салон даже через закрытые окна. Наконец, он припарковался у входа в главное здание, массивного, безликого строения с единственной тяжёлой стальной дверью, будто вырезанной из цельного куска скалы. Двигатель затих, и наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь далёким лязгом металла и приглушёнными голосами охранников. Настал момент прощаться с младшим братом.       Дин кинул взгляд на агента Новака, сидевшего за рулём. Тот, как всегда, был невозмутим, но что-то в его напряжённых плечах выдавало, что он прекрасно понимал вес момента. Он уловил взгляд Винчестера и без единого слова, без малейшего намёка на вопрос, лишь с едва заметным кивком, открыл дверь и вышел на улицу, оставив братьев одних. Он отошёл на несколько шагов и повернувшись спиной к машине, как верный часовой, дающий им последнее, уединяющее пространство.       Дин вновь посмотрел на Сэма, его сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Младший брат сидел, ссутулившись, взгляд его карих глаз был устремлён в никуда. Лицо Сэма было осунувшимся, а в его глазах читалась боль. Тишина в салоне была густой, почти физической. Дин глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями.       — Сэмми… — голос Дина был хриплым, едва слышным. Он сделал ещё один вдох. — Слушай меня. Всё будет в порядке.       Сэм медленно повернул голову, его глаза наконец встретились с глазами Дина. В них горела какая-то безнадёжная надежда, попытка найти опровержение в словах брата.       — Как… как всё может быть в порядке, Дин? Ты… ты уходишь. Снова. Это… — он не закончил, просто покачал головой, боль сдавила его горло.       Дин протянул руку и слегка сжал плечо Сэма. Его прикосновение было твёрдым, но в то же время нежным, как всегда, когда он пытался успокоить младшего брата.       — Будет. Просто тебе нужно… тебе нужно перестать об этом думать. — Он отвёл взгляд на мгновение, его собственные глаза были полны невысказанной боли, которую он старался скрыть. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал.       — Что? — Сэм нахмурился. — Я не оставлю тебя, Дин. Я найду адвокатов, я буду подавать апелляции, я…       — Нет. — Голос Дина стал твёрже, отрезая протесты Сэма. — Тебе нужно найти Импалу.       — Импалу? — Сэм замолчал, его брови поднялись от удивления. — Она же… её конфисковали. Её отвезут на штрафстоянку. Но зачем?       — Найди её, — повторил Дин с нажимом. Его взгляд был сосредоточенным, почти гипнотическим. — И продай её.       Эти слова повисли в воздухе, и на мгновение Сэм подумал, что ослышался. Продать Импалу? Это было равносильно тому, чтобы продать часть их самих, часть их истории, их души. Импала была более чем просто машиной. Это было неслыханно, немыслимо.       — Что? — выдохнул Сэм, его голос был полон шока. — Дин, ты с ума сошёл? Продать Импалу? Нет! Это наша…       — Дай мне договорить, Сэм! — голос Дина резко прервал его, но в нём не было злости, только отчаянная решимость. — Ты продашь её. Пусть у тебя будет хоть немного денег на то, чтобы снять комнату. Не мотель, Сэм, а комнату. Найти что-то постоянное. А затем найти работу. — Дин наклонился вперёд, его глаза горели, умоляя Сэма понять. — Это будут твои деньги, Сэмми. Немного денег на то, чтобы начать новую жизнь. Настоящую жизнь. Не ту, где ты постоянно оглядывался через плечо, где не мог найти своё место.       Сэм открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что он не хочет новой жизни без Дина, что он хочет только вернуть своего брата. Но Дин не дал ему шанса. Он продолжил, его слова вылетали быстро, как будто он боялся, что время истечёт.       — Ты закончишь колледж. Или… или начнёшь что-то новое, что угодно. То, что ты всегда хотел делать, но не мог. Без меня. Без этого всего. — Он указал рукой на воображаемый мир, окружавший их. — Ты будешь жить нормальной жизнью. Сэм, это мой последний приказ тебе.       Сэм почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Последний приказ. Это звучало так окончательно, так фатально. Его брат говорил ему отпустить всё, что они когда-либо знали, всё, чем они когда-либо были. Импала была краеугольным камнем их существования, и Дин предлагал её в жертву ради будущего Сэма. Это была высшая форма любви и самопожертвования, которую Дин мог предложить.       — Я… я не могу… — прошептал Сэм, его голос дрожал.       — Ты можешь, — твёрдо сказал Дин. — И ты это сделаешь. Потому что я хочу, чтобы ты это сделал. — Его взгляд задержался на лице Сэма, впитывая каждую черту, каждую эмоцию. — Я не хочу, чтобы ты ждал меня. Не хочу, чтобы ты думал о побегах. Я хочу, чтобы ты жил. Понимаешь? Жил. Проживи жизнь за нас обоих. — Дин тихонько выдохнул, затем добавил: — Я попрошу Кастиэля о помощи для тебя. Он… он позаботится о том, чтобы ты смог получить Импалу. И он проследит, чтобы ты был в порядке.       Сэм перевел взгляд на Кастиэля, стоявшего на улице, его силуэт был неподвижен. Он знал, что агент Кастиэль был необычным человеком, что-то отличало его от любого другого государственного служащего. Возможно, сейчас Новак был единственным, кому Дин доверял достаточно, чтобы оставить на него Сэма. Но даже с Кастиэлем, с Импалой, с этими деньгами… идея новой жизни без Дина казалась невыносимой, пустой. Они только нашли друг друга, а теперь… Теперь Дин вновь отправлял Сэма в неизвестность, в одиночество, в мир, в котором Сэм не хотел существовать без своего брата.       Сэм не мог ничего ответить. Слова застряли у него в горле. Его взгляд метался между Дином и агентом за окном. Он хотел кричать, биться в истерике, умолять, но что-то в спокойной, смертельной серьёзности Дина парализовало его. Он видел, что Дин принял это решение, и оно было окончательным. Это было не обсуждение. Это был приказ. Последний.       Дин кивнул, словно прочитав невысказанные мысли Сэма, и, несмотря на всю боль в его глазах, на его губах блуждала лёгкая, горькая улыбка. Он знал, что просит слишком много. Но он также знал, что Сэм, несмотря на свои протесты, сделает это. Потому что Дин попросил.       — Пора, — произнёс Дин, его голос был абсолютно ровным. Он повернулся к двери. Сэм вздрогнул. Пора. Время прощания истекло.       Они вышли на улицу. Кастиэль медленно повернулся, его взгляд прошёлся по Дину, затем по Сэму. В его обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, или, возможно, глубокое понимание.       Дин шагнул вперёд и, протянув руку, сжал плечо Сэма. Дин выглядел таким привычным, таким невозмутимым, но Сэм видел едва заметное напряжение в его челюсти, в том, как он держал себя. Дин тяжело выдохнул.       — Держись, братишка, — прошептал он.       Сэм кивнул, его губы дрогнули. Он обнял Дина, крепко-крепко, словно в последний раз. И в этот момент Дин почувствовал, как что-то внутри него сломалось.       Объятие длилось всего несколько секунд, но для Дина оно растянулось на целую вечность. Затем Сэм отстранился. Его глаза были полны мужества, смешанного со страхом. Он глубоко вдохнул, пытаясь собраться. Они стояли на чёрном асфальте, маленькие и уязвимые на фоне огромных стен. Кастиэль едва заметным жестом указал Дину на вход. Два охранника, стоявшие у двери, сделали шаг вперёд. Их лица были непроницаемы.       Дин последний раз оглянулся на Сэма. Он просто смотрел, как будто пытаясь запомнить каждую деталь лица своего брата, каждый оттенок его боли, как будто знал, что эта картинка будет последней, что он возьмёт с собой в своё заточение.       — Я люблю тебя, Сэмми! — крикнул Дин, его голос сорвался, выдавая всю боль, которую он так тщательно скрывал.       Сэм слабо улыбнулся, и это была самая печальная улыбка, которую Дин когда-либо видел. Он повернулся и, не оглядываясь больше, шагнул к двери. Охранники взяли его под руки, их пальцы сжались на его предплечьях. Дин не сопротивлялся. Он просто шёл, словно уже принял свою судьбу.       Новак проводил его взглядом, затем повернулся к Сэму. В его глазах не было ни упрёка, ни торжества, лишь та же странная, потаённая печаль. Он видел эту сцену не раз. Видел сотни сломленных людей, входящих в эти ворота. Но этот случай был другим. Потому что ему пришлось быть частью этой истории с самого начала.       Указав Сэму рукой на машину, Кастиэль двинулся вслед за Дином. Стальная дверь Блэквуда с оглушительным лязгом закрылась, отрезав Винчестера от внешнего мира, от брата, от надежды. Сэм остался в машине, глядя на закрытую дверь, словно она могла снова открыться и выпустить Дина на свободу. Но она не открылась. Она никогда не открывалась.       Дин вновь прошёл те же процедуры, как и в тот день, когда впервые оказался в стенах этой тюрьмы. Снова жёсткий обыск, унизительно дотошный, продирающий до костей, до самых потаённых уголков души, словно охранники искали не запрещённые предметы, а саму твою волю к сопротивлению. Снова грубые приказы охраны, произносимые с бесстрастным равнодушием, от которого хотелось выть.       — Руки за голову! Ноги шире! Раздевайся! Поворачивайся! — механические команды, лишающие всякого достоинства, всякой индивидуальности.       И снова ненавистная оранжевая форма, ткань которой казалась пропитанной отчаянием тысяч таких же, как он, сшитых из одного и того же полотна безнадёги. Она сидела на нём мешком, как и в первый раз, хотя он чувствовал, что стал тяжелее — не жиром, а усталостью. Физической и, что важнее, душевной.       Тюрьма пахла дезинфекцией, потом, страхом и старым, затхлым бетоном. Звуки были одинаковыми: монотонный гул вентиляции, отдалённые крики, лязг металла, шарканье ног по полу. Унылые и однообразные коридоры тянулись бесконечно, окрашенные в цвета, которые, казалось, были призваны выжать из человека последние крохи надежды: тусклый серый, блёклый синий, больничный зелёный. Ни одного яркого пятна, ни одного напоминания о мире за стенами.       Дина вёл охранник, широкоплечий, со шрамом над бровью, напоминающим о давней потасовке. Он шёл, не оглядываясь, его тяжёлые ботинки отбивали ритм, заглушающий даже далёкие звуки. Дин, закованный в наручники, чувствовал, как стальная хватка сковывает его запястья, символизируя его собственную беспомощность. Он знал эту дорогу так хорошо, что мог бы пройти её с закрытыми глазами. Однако, когда до блока с камерами оставалось всего лишь два поворота, этот знакомый путь нарушился.       — Я сам проведу его отсюда, сержант, — голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась несгибаемая сила. Дин поднял голову, встретившись со взглядом агента Новака. В этом человеке, который когда-то был воплощением его ненависти, теперь он видел единственного свидетеля его горя, единственного, кто разделял это мрачное понимание его судьбы.       Охранник метнул в сторону агента холодный взгляд, в котором читалось неприкрытое раздражение и даже некая враждебность. Он всегда недолюбливал агента Кастиэля. То ли за его непроницаемое спокойствие, то ли за то, как Новак держался — с какой-то отстранённостью, которая одновременно притягивала и отталкивала. Охранник хотел было возразить, но в глазах Кастиэля было что-то такое, что мгновенно пресекало любое желание спорить. Сержант фыркнул, развернулся и, не произнеся ни слова, пошёл прочь, его шаги гулко отдавались в коридоре.       Кастиэль подошёл к Дину. Его глаза были полны тихой печали. Он протянул руку, и Винчестер, на мгновение замешкавшись, позволил ему снять наручники. Щелчок металла, освобождающий, но не дарящий полной свободы. Дин потёр перебинтованные запястья.       — Спасибо, — хрипло сказал он. Это было не только за наручники. За многое.       Они пошли дальше. Кастиэль просто шёл рядом, не скручивал руки, как охрана, не подталкивал в спину, не торопил. Его присутствие было странно успокаивающим, несмотря на тяжёлые предчувствия, которые давились в груди Дина при каждом шаге. Они шли в тишине, нарушаемой лишь их шагами. Винчестер пытался собраться с мыслями, но его мозг сопротивлялся, вновь и вновь возвращаясь к той ночи в грязном подвале.       Когда они дошли до двери, за которой были камеры, они остановились. Это была тяжёлая стальная дверь, с маленьким, забранным решёткой окошком. За ней, Дин знал, ждал тот же монотонный гул, те же серые лица, те же пустые часы.       Винчестер посмотрел на Кастиэля. В глазах агента отражалась та же тихая скорбь. Дин всегда был прямым человеком, избегал сложных разговоров, уж тем более просьб. Но сейчас, когда всё висело на волоске, он не мог не сделать этого. Сэм. Его Сэм. Единственное, ради чего стоило всё это терпеть.       — Кас… — начал Дин, его голос сорвался на полуслове. Он прокашлялся. — Помоги Сэму разобраться с Импалой. Позаботься о нём.       Это была слишком неумелая просьба для Винчестера. Он никогда никого ни о чём не просил, тем более так, будто он был настолько беспомощен. Его гордость боролась с отчаянием, но отчаяние победило. Сэм был важнее. Новак понимающе кивнул. Не было ни вопроса, ни удивления. Только глубокое, безмолвное понимание. Он знал. Он, кажется, всегда знал, что Сэм для Дина — это всё.       — Я сделаю это, Дин, — голос Кастиэля был твёрд, как скала, и нежен, как шёпот. — Будь уверен.       В этих словах было столько силы, столько веры, что Дин почувствовал, как какая-то часть его души, та, что была напряжена до предела, наконец-то расслабилась. Он повернулся, чтобы войти в блок, чтобы вернуться в свою клетку, но в последний момент что-то заставило его передумать.       Он резко повернулся и быстро схватил Кастиэля за руку. Не сжал, не потянул, а просто обхватил его запястье, словно пытаясь удержать его, удержать этот момент, эту связь. Агент не дёрнулся. Он поймал взгляд Дина, в котором было столько невысказанного: благодарность, страх, отчаяние, но прежде всего — доверие. Винчестер не умел благодарить, не умел говорить о чувствах. Но он старался. Он пытался выложить всё, что чувствовал, в этот один-единственный жест, в этот взгляд.       — Спасибо… за всё, — скомкано произнёс Дин, слова вырвались из него, как воздух из лёгких. Он крепче сжал руку агента, словно это могло передать всю тяжесть его сердца.       Кастиэль ничего не сказал. Он просто положил свою руку поверх руки Дина, накрыв её, их пальцы переплелись. Это было не объятие, не прощание, а скорее клятва, запечатанная прикосновением. И в этот момент на лице Новака появилась вымученная улыбка — не весёлая, не радостная, но улыбка, полная понимания, сострадания и, возможно, тоже боли. Он видел жертву Винчестера, и она отзывалась болью в нём самом.       Он кивнул, его взгляд задержался на Дине ещё на мгновение, затем медленно отпустил его руку. Кастиэль развернулся и пошёл к выходу, его бежевый плащ колыхался в тусклом свете коридора, постепенно растворяясь в серой мгле.       А Дин остался один. Он посмотрел на свою ладонь, словно на ней ещё теплился отпечаток тепла руки Кастиэля. Затем он глубоко вдохнул, отпуская всё, что было за этими стенами. Долг, который он взял на себя. Бремя, которое он нёс. Единственная надежда, которая жила в его сердце — Сэм, его брат.       Он развернулся и, подавив последний вздох свободы, толкнул тяжёлую стальную дверь, ведущую в блок с камерами. Лязг металла эхом разнёсся по пустому коридору, запечатывая его судьбу. За этой дверью был мир, который он знал слишком хорошо. Мир, который он выбрал. Мир, где он был Дин Винчестер. И где он, без сожалений, вновь пожертвовал бы всем ради Сэма.

_______

      Кастиэль подошёл к водительской двери, открыл её и снова сел за руль. Сэм не двинулся. Его глаза всё ещё были прикованы к чёрным стенам. Импала. Продать Импалу. Начать новую жизнь.       — Он… он действительно хочет, чтобы я это сделал? — прошептал Сэм, его голос был полон отчаяния.       — Дин всегда хотел для тебя лучшего, Сэм. — Кастиэль медленно повернулся к Сэму, его глаза встретились с его взглядом. — Он хочет, чтобы ты был свободен. По-настоящему свободен. — Он сделал паузу. — Мы можем ехать? — тихо спросил Новак, его голос был мягче, чем обычно.       — Да, — прошептал Сэм, его голос был пустым, лишённым всяких эмоций. — Едем.       Машина снова пришла в движение, медленно разворачиваясь. Блэквуд оставался позади, зловещий и безмолвный. Сэм сжал кулаки. В этом замкнутом, сумеречном мире Блэквуда, единственное, что имело значение, — это найти способ. Вытащить его отсюда. Неважно, какой ценой. Неважно, сколько стен придётся разрушить. Потому что Винчестеры не сдаются. И Кастиэль, как Сэм теперь смутно догадывался, казалось, понимал это лучше, чем кто-либо другой. Потому что они все были заперты в одной и той же ловушке, просто по разные стороны решётки.