Дьявол, которого ты знаешь

      Утро Дина началось с унизительного пробуждения. Поднятый до рассвета, лишённый даже глотка кофе, он был выдернут из своей камеры охранниками, чьи лица были суровыми масками. Они заставили его побриться, затем подвергли стрижке, которая больше походила на обрезание овечьей шерсти, чем на укладку. А потом — костюм. Тёмно-серый, отглаженный и жёсткий, он ощущался чуждым на его коже, жестокой насмешкой над жизнью, которой он больше не жил.       — Зачем им вообще заботиться о моем внешнем виде? — недоумевал он, разглядывая своё тревожно ухоженное отражение в поцарапанном зеркале.       Он был Дином Винчестером, «одним из самых опасных убийц в стране», как шептали слухи и новости. Враг народа номер один. Какой смысл устраивать модный показ для человека, практически приговорённого к смерти?       Поездка до здания суда была грубой, тряской, в задней части полицейской машины. Два дюжих офицера сидели рядом с Дином, их молчание прерывалось лишь случайным треском раций. Прямо перед тем, как они подъехали, один из них, мужчина со шрамом на челюсти и прищуренными глазами, наклонился поближе.       — Слушай, Винчестер, — прорычал он, его голос был низким рокотом презрения, — ты держи свой чёртов рот на замке. Без комментариев. Без театральщины. Если ты хоть неправильно дыхнёшь, мы позаботимся, чтобы ты об этом пожалел.       Инструкция была произнесена с такой жестокостью, что пронзила оцепенение Дина. Винчестер не понимал необходимости в таких специфических, агрессивных инструкциях.       — Разве я уже не был плохим парнем? Какая разница, что я скажу?       Затем они завернули за угол, и всё встало на свои чудовищные, ослепительные места. Здание суда, монолитная конструкция из холодного камня, кишело людьми. Хаотичная, голодная орда репортёров, их камеры вспыхивали, как тысячи голодных глаз, их микрофоны торчали, как оружие. Полицейская машина едва остановилась, прежде чем двери распахнулись, и Дин, всё ещё в наручниках, был буквально вытолкнут наружу. Рёв толпы ударил его, как физический удар — какофония криков, вопросов, обвинений.       «Винчестер! Вы виновны?!» «Вы действовали в одиночку?!» «Посмотрите на нас, Винчестер!» Вспышка. Вспышка. Вспышка. Он чувствовал себя пойманным в клетку животным, незащищённым и уязвимым, костюм ничуть не защищал его от жажды крови публики. Офицеры, фаланга синих мундиров, двигались с удивительной скоростью, таща его сквозь хаос, их тела неуклюже защищали его от натиска.       Наконец, они прорвались через тяжёлые дубовые двери здания суда, и шум резко стих до приглушённого гула. Воздух внутри был прохладнее, спокойнее, тяжёлый от запаха старой бумаги и вчерашнего кофе. Его сердце всё ещё колотилось в груди, как отчаянная птица, ищущая спасения. Его вели по длинному, гулкому коридору, звуки его собственных тяжёлых шагов и звон наручников усиливали тишину. Каждая дверь, мимо которой они проходили, казалась ещё одним барьером, ещё одним шагом вглубь лабиринта осуждения.       И тут он увидел его. Даже издалека, стоящего в дверном проеме, Дин узнал бы этот силуэт. Высокий, стройный, но с такой шириной плеч, которая говорила о скрытой силе. У Дина перехватило дыхание. Сэм был здесь. И он тоже был в костюме — тёмном, безупречно сшитом, который делал его… важным. Профессиональным. Его волосы, длиннее, чем Дин помнил, были аккуратно причёсаны, а на лице, хотя и измождённом знакомой усталостью, читалась необычная серьёзность. Он выглядел поразительно неуместным, но в то же время совершенно естественно в этой формальной обстановке.       Ноги Дина споткнулись, и офицерам пришлось потянуть его вперёд. Когда они приблизились, взгляд Сэма встретил его. Вспышка чистых эмоций — беспокойство, облегчение, что-то вроде боли — промелькнула на лице Сэма, прежде чем он принял маску контролируемого спокойствия. Дин хотел протянуть руку, похлопать его по плечу, заключить в сокрушительные объятия, но его запястья были скованы за спиной, холодный металл наручников врезался в кожу. Он почувствовал волну бессильной ярости от своей беспомощности. Но Сэм, всегда проницательный, всегда понимающий, сам преодолел расстояние. Он сделал нерешительный шаг вперёд, словно опасаясь реакции офицеров, затем ещё один, пока не оказался прямо перед Дином. Без единого слова он протянул руки, притягивая брата в крепкие объятия. Дин чувствовал плотное тепло своего брата, знакомый его запах — что-то уникально сэмовское. Это был спасательный круг в бурлящем океане его замешательства.       На мгновение мир за объятиями Сэма перестал существовать. Офицеры, как ни странно, не вмешивались, возможно, чувствуя чистую, отчаянную потребность в этом жесте. Дин мог только прижаться к нему, его лицо прижато к плечу Сэма, грубая ткань пиджака была странным утешением.       — Что происходит, Сэмми? — безмолвный вопрос кричал в его сознании.       — Дин, — прошептал он хриплым голосом, едва слышным над отдалённым гулом здания суда. — Ты в порядке?       — В порядке? — Дин смог лишь выдавить удушливый, безрадостный и горький смех. — Сэмми, я ношу дурацкий костюм, я не ел, и они только что выставили меня напоказ, как призового поросёнка, для кучи стервятников. Это едва ли похоже на «в порядке».       Дин с трудом отстранился от Сэма, его мышцы сопротивлялись, словно каждая нить его существа хотела остаться в безопасности объятий брата. Он чувствовал слабость, голод, отголоски бессонных ночей в камере, где воздух был тяжёлым от отчаяния и запаха хлорки. Сэм нехотя отпустил его, его большие ладони задержались на плечах Дина чуть дольше, чем того требовали приличия, словно передавая невысказанную поддержку, обещание, что он здесь, рядом.       — Офицеры, — голос Сэма был низким, но наполненным неожиданной властью, — пожалуйста, снимите с него наручники. Он не сбежит.       Один из офицеров, крепкий мужчина с угрюмым лицом и значком на груди, покачал головой.       — Извините, мистер. Приказ есть приказ. Его побег представляет слишком большой риск.       Сэм открыл рот, чтобы возразить, его глаза уже загорались знакомым огнём решимости, но в этот момент за его спиной, словно возникнув из ниоткуда, появился агент Кастиэль. Он, видимо, отходил куда-то. Новак ступил вперёд, его шаги были бесшумными, уверенными. Он подтвердил слова офицера:       — Наручники действительно нельзя снять. Однако, — его взгляд мельком скользнул по Дину, задерживаясь на секунду, — я прошу вас, офицеры, постоять в стороне. Мы будем на виду, но это личное.       Офицеры, словно под гипнозом, подчинились, отступив на несколько шагов, встали по стойке смирно, но пристально наблюдая. Их присутствие всё ещё ощущалось, но давление немного спало.       Дин отчего-то не мог оторвать взгляд от Кастиэля. Тот был в костюме, как и обычно, но на этот раз… иначе. Не просто новый костюм или чистая рубашка. Всё в этом человеке было идеально. От безупречно завязанного синего галстука до идеально отглаженной ткани пиджака, от чистых, блестящих туфель до идеально уложенных тёмных волос. Его глаза, обычно такие глубокие и усталые, сейчас горели ясной, почти сверхъестественной силой. Ещё вчера, в комнате для допросов, он казался больным, сломленным, будто едва стоял на ногах, его лицо было бледным, а плечи опущены. А сегодня он был полон сил, излучал энергию, которая заставляла воздух вокруг него вибрировать. Он выглядел как ожившая статуя, безупречная и недосягаемая. Дин, несмотря на своё истощение и раздражение, не смог удержаться от комплимента, хотя и саркастичного.       — Ну ничего себе, Кас. Новый костюмчик? Должно быть, неплохо платят за то, чтобы загонять таких людей, как я, за решётку. Выглядишь… чертовски хорошо. Прямо с обложки журнала.       Его голос был хриплым, но в нём прозвучала привычная ехидность, попытка скрыть собственное замешательство и странное, необъяснимое притяжение, которое Новак на него оказывал.       Кастиэль невозмутимо повернул голову, его взгляд встретился с взглядом Дина. В его глазах не было ни намёка на обиду или непонимание, только… что-то вроде одобрения.       — Твой костюм, Дин, — сказал он, его голос был ровным, но в нём слышалась неожиданная искренность, — тоже весьма… выразителен.       — Да, именно. — Дин инстинктивно оглядел себя и усмехнулся. — Выразителен. Показывает всю глубину моего падения, так сказать.       — Кастиэль прав, Дин. — Сэм, стоявший рядом, улыбнулся, и в его улыбке было много тепла. — Тебе идёт. Тёмный цвет, ну, то есть, этот серый, или что это там… Он тебе к лицу.       Дин моргнул, глядя на брата, затем на Кастиэля, который просто смотрел на него с нечитаемым выражением. Этот обмен любезностями был настолько абсурдным в данной ситуации, что он почти засмеялся. Он оглянулся на офицеров, которые по-прежнему стояли на почтительном расстоянии, но их уши, несомненно, были навострены. Дин понизил голос, хоть и не понимал, что тут ещё можно скрывать.       — Ладно, хватит сентиментальности. Вы двое… — он кивнул на Новака, затем на Сэма. — Что, всё же, происходит? Что за судебное заседание? Какие, к чёрту, доказательства невиновности?       Кастиэль и Сэм переглянулись. В их взглядах читалось нечто общее — некое тайное знание, тяжесть и надежда одновременно. Дин почувствовал укол тревоги. Эта невысказанная коммуникация между ними вызывала у него подозрение.       — Дин, — начал Сэм, его голос стал серьёзным, лишённым прежней лёгкости, — мы с Кастиэлем… мы долго работали. Мы нашли кое-что. Кое-что, что может оправдать некоторые из твоих преступлений и снять с тебя вину. Не всё, что тебе приписывают, но часть.       — Мы нашли… обстоятельства. — Голос Кастиэля был спокойным, но в нём прозвучала удивительная уверенность. — Обстоятельства, которые, возможно, выходят за рамки обычного человеческого понимания закона, но которые, тем не менее, являются фактами. Фактами, которые могут быть представлены таким образом, что даже светская юриспруденция будет вынуждена их признать.       — Факты? — Дин ошеломлённо смотрел то на Сэма, то на Кастиэля. — Какие факты? Я был под арестом, Кас! Ты меня арестовал! Ты меня допрашивал! Ты, кажется, хотел, чтобы я сгнил в тюрьме или вообще исчез!       — Это не будет просто, Дин. Совсем не просто, — перебил его Сэм, проигнорировав выпад брата. — Нам придётся сражаться за каждое слово. Но это огромный шанс. Огромный шанс, чтобы ты… вышел. Или хотя бы получил значительно меньший срок, или был реабилитирован по некоторым пунктам. И тебе, Дин, чертовски повезло со стороной защиты. — Сэм сделал паузу, затем кивнул в сторону агента. — Тебе повезло с Кастиэлем.       Дин удивлённо посмотрел на того. Его брови взлетели вверх, а рот приоткрылся. Новак будет его защищать? Это было настолько абсурдно, настолько невероятно, что его разум с трудом принимал эту информацию. Именно он посадил Винчестера в тюрьму, именно он был тем, кто выслеживал его, кто загнал его в угол, кто допрашивал, применяя самые изощрённые методы, кто, казалось, хотел его смерти, а теперь он защищает?       — Ты шутишь, да? — голос Дина был почти шёпотом, пропитанным чистым недоверием. — Он? Защищать меня? Тот, кто меня поймал? Тот, кто меня запер? Тот, кто…       Кастиэль отмахнулся, будто это не было важно, будто его роль в аресте Дина была незначительной деталью, недостойной упоминания.       — Моя предыдущая роль была продиктована необходимостью соблюдения определённых протоколов. Обстоятельства изменились.       Но для Дина это значило много. Это значило всё. Его арест был не просто формальностью. Он видел Новака как врага, как того, кто, возможно, и имел благие намерения, но в итоге приносил боль и разрушение. И теперь этот человек, который совсем недавно казался воплощением прокурора, желающего его сгноить, стоял здесь, в своём идеальном костюме, излучая силу, и Сэм заявлял, что он его защитник. Мозг Дина, уставший от лишений и стресса, пытался осмыслить эту колоссальную перемену. Значит, все эти ночи, когда он лежал на жёсткой койке и проклинал Кастиэля за его вмешательство, за его холодную логику, за его готовность пожертвовать всем ради «высшего блага» — всё это теперь… что? Ошибки прошлого? Недоразумения?       Его взгляд снова упал на Кастиэля. Идеальный. Безупречный. И столь же нечитаемый, как всегда. Но теперь в этой безупречности Винчестер уловил нечто новое, нечто, что заставило сердце Дина сжаться. Нечто, что отдавало не просто силой, но и… решимостью. Решимостью бороться. За него.       Почему? Этот вопрос вихрем пронёсся в голове Дина. Что изменилось? Что они нашли? И самое главное, что заставило Новака так радикально изменить курс? Было ли это чувство вины, которого у агента, по идее, быть не должно? Или какой-то новый, неведомый план?       Чувство растерянности смешалось с едва ощутимой надеждой. Если Кастиэль, который, по сути, был его главным обвинителем, теперь собирался его защищать, это могло означать только одно: они нашли что-то по-настоящему крупное. Что-то, что могло перевернуть дело с ног на голову. Но также это означало, что Дин должен был снова довериться Кастиэлю, человеку, который ставил его на грань жизни и смерти, который был готов принести его в жертву ради чего угодно, что Кастиэль считал правильным.       — Значит, вы хотите сказать, что собираетесь доказать… что я не был виноват во всём, что произошло? — голос Дина был напряжённым.       — Мы собираемся доказать, что ты оказался жертвой, — сказал Кастиэль, его голос был холодным, как лезвие, но невероятно точным.       — Жертвой. Да, именно. — Дин усмехнулся. — Жертва обстоятельств. Старая песня, Кас. — Но в его словах не было обычной саркастической силы. Он был слишком истощён, слишком сбит с толку.       — Дин, пожалуйста. — Сэм положил руку на плечо Дина. — Просто доверься нам. Ты знаешь Кастиэля. Он никогда не делает ничего наполовину. Если он сказал, что будет тебя защищать, он это сделает. И он не стал бы этого делать, если бы не было реального шанса.       Надежда. Это то, что Сэм всегда давал ему. Надежда, даже когда её не должно было быть. И теперь Новак, тот, кто, казалось, был антитезой надежды, стоял здесь как её воплощение.       Дин посмотрел на Кастиэля, на его идеальный костюм, на его спокойное, сильное лицо. Он чувствовал странное покалывание на коже, словно его собственное тело реагировало на присутствие агента, давно забытым ощущением. Замешательство, но и что-то, очень похожее на облегчение. Облегчение от того, что он не одинок. Облегчение от того, что Кастиэль, какой бы ни была его мотивация, был здесь.       Винчестер глубоко вдохнул, пытаясь собрать свои мысли, которые разбегались, как перепуганные мыши. Это было слишком много для одного дня. От объятий Сэма до идеального Кастиэля, от приговора к шансу на спасение. Его жизнь никогда не была простой, но этот поворот был одним из самых диких.       — Хорошо, — наконец сказал Дин, его голос был глухим. — Хорошо.       — Прошу простить, я… — вдруг сказал агент, кинув быстрый взгляд на часы. — Я отойду. Вернусь к началу судебного заседания.       Дин проводил его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом коридора, его синий костюм слился с блёклым фоном казённого здания. Сэм издал лёгкий вздох, такой же тихий, как скрип старой лавки, когда они оба опустились на неё. Руки Дина были скованы за спиной наручниками, ему было неудобно, тянуло плечи, заставляло сидеть прямо и напряжённо. Но Дину было всё равно на эту мелочь, когда рядом был Сэм. Сейчас его младший брат имел первостепенное значение, как и всегда.       Тишина коридора давила. Стучали далёкие каблуки, где-то за закрытыми дверями слышались приглушённые голоса, но здесь, на их участке, царила почти полная тишина. Дин повернул голову к Сэму, поймав его взгляд. Глаза Сэма были усталыми, но в них горело что-то упрямое, несломленное.       — Как ты, Сэмми? — голос Дина был хриплым, непривычным после долгого молчания в тюремной камере. Он сам не знал, чего ожидает услышать. Дин подготовился к чувству вины, к тому, что он опять стал причиной страданий Сэма.       — Нормально, Дин. — Сэм пожал плечами. — Как обычно. — Он попытался улыбнуться, но уголки губ едва дрогнули.       — Нашёл себе квартиру? Работу?       Дин старался поддерживать тон, будто это обыденный разговор старых друзей, а не допрос под дулом пистолета. Его собственная жизнь была поставлена на паузу, но Сэм… Сэм должен был жить. Он всегда был тем, кто из них двоих мог вписаться в «нормальную» жизнь. Сэм снова пожал плечами, уже с меньшей уверенностью.       — Насчёт работы… пока нет. А вот с жильём… — он замялся, его глаза забегали по стенам коридора, избегая взгляда Дина. Поведение Сэма выдавало его с головой. Обычно он говорил прямо.       — Что, Сэм? — Дин почувствовал, как внутри него зарождается беспокойство. Что-то было не так. Сэм никогда не увиливал, если речь не шла о чём-то действительно серьёзном. Сэм глубоко вздохнул, собираясь с духом.       — Агент Кастиэль… Он предложил пожить у него. В смысле, я понимаю, Дин, это звучит странно. Но…       Дин почувствовал, как у него внутри всё похолодело. Кастиэль? Предлагает Сэму жильё? Мозг Дина отказывался складывать эти детали в логичную картину. Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы спросить, какого чёрта, но Сэм опередил его, словно прочитав мысли.       — Понимаешь, я подумал, что ты не будешь против. Ты же сам просил его помочь мне. Ты сам… доверил меня Кастиэлю. Я подумал, что если ты доверяешь этому человеку, то и я могу. И поэтому я согласился. Он был… он был очень мил со мной, Дин. Правда. Он не взял денег. Сказал, что это просто… помощь.       Слова Сэма эхом отдавались в голове Дина. Он просил Новака помочь. Да, это так. После того, как ситуация вышла из-под контроля, а Дин понимал, что его всё ещё ждёт тюрьма, он, отчаявшись, посмотрел на агента Кастиэля. Это был импульс отчаяния. И Кастиэль… Кастиэль согласился. Без слов. Просто кивнул. Но чтобы Новак пустил Сэма к себе домой? Это было за гранью понимания. Он был федеральным агентом, человеком закона. Такие не селятся с братьями своих заключённых.       — Он был мил… — пробормотал Дин, всё ещё пытаясь осмыслить.       — Да, очень, — подхватил Сэм, словно облегчённый тем, что выговорился. — И, Дин… Он заболел. Ты, должно быть, знаешь. Сразу после того, как ты вернулся в тюрьму. Я… я поначалу не понял. Он был такой… отстранённый, но потом просто свалился. Вероятно, он измотал себя настолько, что пару дней не мог даже подняться. Температура, слабость… Я помогал ему, как мог. Носил еду, воду, следил за ним. Он… он был очень плох.       Дин слушал, и его мир переворачивался с ног на голову. Кастиэль, который всегда казался таким невозмутимым, нерушимым, как скала, был сломлен болезнью. И Сэм, его младший брат, ухаживающий за ним? Это было сюрреалистично.       — Дин, я… я ему благодарен. Он слишком заботлив. Он… он не похож на других агентов. На тех, с кем мне пришлось общаться в детстве. Он другой. Например, Импала.       Дин вздрогнул. Импала. Его «детка». Он настаивал на её продаже, чтобы у Сэма были деньги, чтобы он мог начать новую жизнь. Это было одно из самых тяжёлых решений, которое ему когда-либо приходилось принимать. Часть его души была в этой машине.       — Она… она теперь в гараже у Кастиэля. — Сэм снова замялся, но на этот раз с проблеском чего-то вроде вины или смущения. — Целая и невредимая. Я… я собирался продать её. Но Кастиэль… он запретил. Он сказал, что это неправильно. Что ты… что она слишком важна для тебя. Он сказал, что она должна ждать тебя. Я не мог сопротивляться, Дин. Он был так… убедителен.       Новак запретил продавать Импалу. Кастиэль, федеральный агент, которому, по идее, должно быть наплевать на личные вещи заключённого, запретил Сэму продавать его машину. Его Импалу. Его «детку». И сказал, что она должна ждать его. Дина. Это было слишком. Слишком много противоречий. Человек, который упёк Винчестера за решётку, теперь хранил его святыню и заботился о его брате.       Дин вновь вспомнил первую встречу с Новаком. Подозрительный агент, слишком умный, слишком цепкий. Он пытался от него избавиться, но Кастиэль был как заноза. Он не сдавался. Он видел то, что другие не видели. Он не был похож на остальных агентов ФБР. Он не был просто бюрократом с жетоном.       И вот теперь Сэм рассказывает, что Кастиэль взял его к себе. Что он защитил Импалу. Невероятно. Дин слушал это, и ему не верилось, что Сэм рассказывал про человека, который разрушил его жизнь, посадил в клетку, отнял свободу. Но Кастиэль… он раскрывался с новой стороны, с тех самых пор, как они отправились в ту поездку. Он был человеком слова, человеком чести. Он сломал Дина, но при этом сломал и себя. Это не было просто выполнением долга. Это было что-то гораздо более глубокое.       — Он запретил её продавать? — наконец заговорил Дин. — Мою детку?       — Сказал, что ты будешь расстроен. — Сэм кивнул. — Даже несмотря на то, что ты сам просил об этом. И что Импала — это часть тебя. Он… он даже поговорил с ней, Дин. Перед тем, как поставить в гараж. Сказал, что скоро ты вернёшься.       Дин закрыл глаза. Говорил с Импалой. С его машиной. Как будто она была живым существом. Только тот, кто действительно понимает Дина Винчестера, мог бы сделать что-то подобное.       И Дин нехотя признал, что это хороший человек. Не просто хороший, а по-настоящему. Человек, который способен на такую глубокую эмпатию, на такую самоотверженность, что не отступит от того, что считает правильным. Человек, который, как оказалось, видит не только правила, но и души.       В этот момент из-за угла показались люди. Их было немного, но все они были в безупречных тёмных официальных костюмах, а их лица были непроницаемы. Дин сразу понял, что пришло время. Он почувствовал лёгкий толчок в бок от Сэма, и они синхронно поднялись на ноги. Люди вошли в зал суда, и их шаги эхом отдались в тишине. Сэм улыбнулся Дину — улыбка была нервной, но решительной, словно он говорил: «Мы справимся» — и вошёл следом. Дин остался стоять. К нему тут же подошли двое охранников. Молчаливые, в их взглядах читалась странная, почти потусторонняя серьёзность. Они взяли Винчестера под руки, не грубо, но уверенно, и повели внутрь.       Зал суда оказался намного больше, чем он ожидал: с высокими потолками и тусклым, но величественным освещением. Сбоку, у дальней стены, стояла массивная клетка из толстых металлических прутьев, куда обычно сажают заключённых на время заседания. Сердце Дина ёкнуло. Он представил себя внутри, за решёткой, как дикого зверя. Однако, к удивлению Винчестера, охранники провели его мимо клетки и усадили на обычную, но изолированную от других скамью, расположенную лицом к столам защиты и обвинения. Она находилась достаточно далеко, чтобы не чувствовать себя частью происходящего, но достаточно близко, чтобы видеть каждое лицо.       Дин глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он оглядел зал. Сэм уже сидел за одним из столов, прямо напротив прокурора. За столом защиты было свободное место. И тут, словно по сигналу, раздался лёгкий шорох, и в зал вошёл Кастиэль. Его появление не было театральным. Он просто вошёл. Его взгляд скользнул по залу, задержался на Сэме, а затем, словно по инерции, остановился на Дине. Тот не смотрел на него прямо, но чувствовал этот взгляд. Он был настолько пронзительным, что Дин ощутил лёгкое покалывание на коже, словно Новак не просто смотрел, а просвечивал его насквозь, оценивая каждую его мысль, каждое биение сердца. Затем Кастиэль занял своё место за столом защиты, положив перед собой тонкую папку и несколько листов бумаги. Никаких кивков, никаких слов. Только деловая сосредоточенность. Через мгновение появился судья — пожилой мужчина с усталым, но проницательным взглядом. Все встали.       — Прошу садиться, — тихо произнёс он, и заседание началось.       Дин не был подкован в юридических вопросах. Его познания в праве сводились к тому, что он обычно нарушал закон, чтобы выжить. Но то, как Кастиэль вёл игру… это было нечто. Он говорил спокойно, размеренно, без тени эмоций. Но каждое его слово было точным, выверенным, словно высеченным на камне. Он отвечал на вопросы прокурора с такой уверенностью, что казалось, у него есть ответы на все вопросы. Каждое обвинение в адрес Дина он разбирал по косточкам, переиначивал, опровергал или представлял в таком свете, что оно теряло свою угрожающую суть.       Винчестер наблюдал за происходящим с неподдельным восхищением. Это было почти… красиво. Казалось, что Новак играл в шахматы на нескольких досках одновременно, предугадывая каждый ход противника. Он ссылался на забытые законы, малоизвестные судебные прецеденты, сыпал юридическими терминами. Даже судья, казалось, был впечатлён.       Затем показания дал Сэм. Он говорил спокойно, уверенно, его голос звучал низко и убедительно. Он подтверждал каждое слово Кастиэля, дополняя его деталями, которые звучали абсолютно правдоподобно. Сэм описал Дина как «глубоко порядочного человека, который, к сожалению, постоянно оказывается в эпицентре необъяснимых и трагических событий, всегда стремясь помочь ближнему и защитить невинных». Он даже обронил несколько слов об их тяжёлом детстве, о том, как рано Дин взял на себя ответственность за него, что вызвало сочувствие у некоторых зрителей. В какой-то момент, когда Сэм говорил о «врождённой склонности Дина к героизму», Дин едва не прыснул со смеху, но вовремя взял себя в руки.       Затем выслушали Дина. Для него это было самым сложным. Никто не подготовил его, не снабдил подробными инструкциями о том, что говорить и чего не говорить. Винчестер старался придерживаться сценария, если таковой вообще существовал, но каждое слово казалось ему фальшивым. Он отвечал коротко, избегая подробностей, которые могли бы вызвать дальнейшие вопросы. Когда прокурор пытался загнать его в угол, Новак тут же вмешивался, отклоняя вопросы как «спекулятивные» или «не имеющие отношения к делу», при этом цитируя какую-то статью о праве не отвечать на наводящие вопросы. Дин был далёк от юридической терминологии, но чувствовал, что Кастиэль не просто защищает его, а буквально создаёт для него новую, параллельную реальность.       Доказательства, которые Кастиэль представил в защиту Винчестера, были достаточно весомыми. Дин не знал, где тот их откопал. Это были не только документы и показания свидетелей, но и подробные отчёты агентств, экспертные заключения и даже видеозаписи, якобы подтверждающие версию Кастиэля. Всё это было настолько безупречно, настолько убедительно, что Дин не мог сдержать блеск восхищения во взгляде.       Прошло немало времени. Часы на стене двигались мучительно медленно. Винчестер чувствовал, как в зале нарастает напряжение. Наконец судья объявил, что удаляется до вынесения приговора.       Люди высыпали в коридор, и пространство наполнилось их приглушёнными, но оживлёнными разговорами. Сэм, Дин и Кастиэль вышли последними. Никто из троицы не проронил ни слова. Сэм стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в пустоту. Дин же не сводил глаз с Кастиэля. У него было столько вопросов: «Как ты это сделал?», «Что это было?», «Кто ты вообще такой, Кас?». Новак стоял неподвижно, устремив взгляд вперёд, словно изучал мельчайшие трещины на дальней стене. Он делал вид, что не замечает пристального взгляда Винчестера, но тот чувствовал, как между ними нарастает напряжение. Это было нечто большее, чем просто деловое напряжение. Это было что-то личное, неосязаемое, но очень сильное.       Тягучее ожидание, казалось, длилось целую вечность. Минуты превращались в часы. Дин чувствовал, как его нервы напряжены до предела. Он посмотрел на Сэма, тот выглядел измотанным, но спокойным. Кастиэль стоял неподвижно, как статуя, с абсолютно непроницаемым выражением лица.       Через некоторое время, которое показалось Винчестеру целой эпохой, их позвали обратно. Зал снова заполнился. Судья вернулся, его лицо было ещё более усталым, чем раньше. Он сел, и в зале воцарилась гробовая тишина. Дин задержал дыхание. Он посмотрел на Новака, потом на Сэма. Оба были сосредоточены. Судья медленно поднял глаза, и его голос, хоть и тихий, разнёсся по всему залу.       — По делу Винчестера, Дина. Суд рассмотрел представленные доказательства и показания свидетелей… — каждое слово эхом отдавалось в голове Дина. Он уже почти смирился с худшим. Он ожидал дальнейшего тюремного заключения, клейма, даже смерти. — …По обвинениям, связанным с инцидентом в Грандвью, убийствами в Элко и пожаром в Эллизиан-Филдс… — судья сделал паузу, и Дин почувствовал, как сердце ушло в пятки. — …на основании представленных убедительных доказательств и свидетельских показаний суд постановляет снять с Дина Винчестера обвинения по этим нескольким делам.       У Винчестера перехватило дыхание. Он услышал слабый, едва различимый вздох облегчения Сэма. Он сам не мог поверить. Сняты? Эти дела, которые преследовали его годами, теперь просто… исчезли?       — Однако, — продолжил судья, и Дин снова напрягся, — суд отмечает, что в досье обвиняемого Винчестера есть множество других открытых дел, расследование по которым продолжается и которые не были предметом сегодняшнего слушания. Таким образом, он по-прежнему обвиняется в остальных преступлениях. — Затем, вставая, он добавил: — Суд объявляется закрытым.       В зале поднялся лёгкий шум. Люди снова начали расходиться. Дин смотрел на Кастиэля. Частичная победа. Новак снял с него самые громкие, самые очевидные обвинения, те, которые было бы легче всего доказать. Но «остальные»… Остальные представляли собой целую гору трупов и нарушенных законов, которые копились годами. Винчестеру казалось, что Кастиэль, каким бы могущественным он ни был, не смог бы объяснить всё это с помощью юридических уловок.       На лице Новака не дрогнул ни один мускул. Он просто собрал свои бумаги. Дин почувствовал смесь облегчения, изумления и нового разочарования. Он был свободен от этих конкретных обвинений, но не свободен от своей судьбы. И он знал, что без Кастиэля уже был бы мёртв.       — Всё не так уж плохо, Дин. — Сэм подошёл к брату и положил руку ему на плечо. — Это только начало. По крайней мере, мы знаем, что это возможно.       Дин кивнул, не сводя глаз с Кастиэля, который теперь направлялся к выходу.       — Кас, — тихо позвал Дин.       Кастиэль остановился, но не сразу обернулся. Он медленно повернул голову, и его голубые глаза встретились с глазами Дина. В них не было триумфа, только вечная серьёзность.       — Спасибо, — сказал Дин, и это простое слово вмещало в себя весь спектр эмоций: от глубокой благодарности до немого вопроса о том, что будет дальше. Кастиэль едва заметно кивнул.       — Это было необходимо, — произнёс он низким, слегка хриплым голосом. С этими словами он развернулся и вышел из зала суда, оставив Дина и Сэма стоять в опустевшем помещении, где только что разыгралась самая странная битва в жизни Винчестеров. Битва, которую они выиграли лишь частично и продолжение которой ещё впереди.