Дьявол, которого ты знаешь

      Два дня. Всего два дня прошло с того, что называли судебным заседанием. Два дня, как приговор эхом отдавался в каменных стенах Блэквуда, давя на Дина Винчестера. Два дня, как ненависть охраны, словно осязаемый туман, окутывала его каждый раз, когда он выходил из камеры, когда его вели по коридорам, когда чуть ли не бросали на пол в столовой, словно бродячего пса. Несмотря на успешный исход, Дин думал, что был обречён. Он принял это. Или старался принять.       Поэтому, когда его выдернули из камеры на рассвете, заломили руки за спину с такой силой, что плечи заныли, а глаза слиплись от недосыпа, Дин не удивился. Ещё одно издевательство? Попытка спровоцировать? Доказать, что он монстр? Он был готов. Но вместо привычного маршрута его толкнули в незнакомую машину.       — Куда, чёрт возьми? — пронеслось в голове, но он не произнёс ни слова. Он научился молчать.       Пара часов езды. Долгие, тряские, выматывающие пара часов. Тёмные окна в задней части машины не давали ориентироваться, но Винчестер чувствовал, как меняется дорога — сначала асфальт, потом гравий, потом снова гладкое шоссе. Он слышал, как стихает городской шум, сменяясь шорохом леса и запахом влажной земли. И всё это время он ловил на себе взгляды сопровождающих — не тупую, животную ненависть, к которой он привык в Блэквуде, а что-то другое. Холодное, изучающее любопытство. Смешанное с неким опасливым уважением, которое пробирало до костей сильнее, чем любая агрессия.       Наконец, машина остановилась. Дин ждал рывка, удара, но его лишь аккуратно вывели. Он моргнул, привыкая к тусклому свету. Перед ним возвышалось здание из серого камня, которое едва ли было похоже на тюрьму. Высокие стены и никакой колючей проволоки, слепящих прожекторов, которые так привычно резали глаза в Блэквуде.       — Добро пожаловать, Винчестер, — произнёс низкий голос. Дин повернулся. Перед ним стоял широкоплечий офицер, седина в висках, усталый, но проницательный взгляд. — С этого момента вы — наш постоялец. Надеемся, вам здесь понравится больше.       Винчестер не ответил. Они повели его внутрь. С каждой минутой его недоверие росло, а вместе с ним и тревога. Здесь всё было иначе. Коридоры были шире, светлее, без привычного запаха хлорки и отчаяния. Он прошёл через какой-то медицинский осмотр, где ему впервые за месяцы не грубили, а вежливо просили поднять руки, открыть рот. Ему выдали новую тюремную форму — не грязную, затасканную робу на три размера больше, а чистую, подогнанную по фигуре одежду. Даже ботинки были не рваными, а вполне сносными.       — Обед, Винчестер, — сказал один из охранников, когда его провели в новую камеру. Дин ожидал привычную баланду, но на подносе лежала вполне съедобная порция тушеного мяса с картофелем и даже небольшой кусок хлеба. Еда была, конечно, не ресторанной, но по сравнению с тем, чем его кормили в Блэквуде, это было пиршество. И это было трижды в день, без пропусков и унижений.       Его камера. Это было самое поразительное. Одиночная. Не крошечный, душный карцер, а просторная, хоть и голая комната с кроватью, столом и унитазом. А в главном холле, на стене, висел небольшой телевизор. Когда Дин включил его, из динамиков полились новости — спокойные, размеренные, как из другого, забытого мира. Телевизор. В тюрьме. Он провёл рукой по экрану, не веря. Это было похоже на безумный сон.       Дни потекли странным, непривычно спокойным ритмом. Никто не лез. Никто не пытался спровоцировать. Другие заключённые, которых он видел во время прогулок во дворе или в общей столовой, держали дистанцию. Он слышал обрывки разговоров, видел, как они перешёптываются, бросая на него быстрые, осторожные взгляды. «Дин Винчестер. Опасный серийный убийца». Его репутация опережала его, даже здесь. Но вместо того, чтобы быть мишенью, он ощущал себя скорее чужаком, которого лучше обходить стороной. Это было предпочтительнее драк и унижений.       Он привыкал. К тишине одиночной камеры. К мягкой, почти домашней рутине. К тому, что его тело наконец-то не болело от побоев. Он даже начал спать крепче, без ночных кошмаров о крови и предательстве. Но в его голове продолжал звучать голос судьи, выносящего приговор. Он был здесь, в этой странной, «гуманной» тюрьме, но он всё ещё был заключенным. Осуждённым. И это клеймо никакая новая одежда или телевизор не могли стереть.       И вот, спустя неделю, случилось самое главное. То, во что он отказывался верить до последнего.       — Винчестер, к вам посетитель, — сказал охранник.       Сердце Дина пропустило удар. Посетитель? Кто? Чаще всего его навещал агент Кастиэль. Винчестера провели в небольшую комнату для свиданий. Посреди неё стоял длинный стол, разделённый тонким пуленепробиваемым стеклом с небольшими отверстиями для разговора. По ту сторону уже сидел человек. Дин поднял взгляд. Это был Сэм. Мир вокруг Дина остановился. Сэм… он выглядел уставшим, но его глаза, те самые, что всегда светились умом и непоколебимой верой, горели прежним огнём.       — Сэмми… — выдохнул Дин, голос его сел, едва пробиваясь через отверстия в стекле. Он не мог поверить. Это был не сон. Это был Сэм.       — Дин! Господи, Дин, ты как? — Сэм подался вперёд, его голос был полон такой отчаянной тревоги, что Дину стало не по себе. Он увидел, как брат напряженно вглядывается в его лицо, ища следы побоев, боли, отчаяния.       Дин сглотнул, собираясь с мыслями. Он не хотел, чтобы Сэм видел его слабость, его боль. Он всегда был старшим братом, защитником. И даже здесь, в этих стенах, он хотел оставаться им. Он хотел, чтобы Сэм верил, что он силён.       — Я? Я в порядке, Сэмми. Правда. Лучше, чем был. Это место… оно… другое. — Дин махнул рукой, стараясь говорить небрежно. — Как ты, Сэмми?       — Дин, не отклоняйся. — Сэм нахмурился, его взгляд стал более острым, пронзительным. — Я знаю, что ты всегда так делаешь. Ответь мне. Как ты себя чувствуешь? Тебя… здесь не трогают?       — Не трогают, — отрезал Дин, старательно избегая взгляда Сэма. — Еда сносная, одежда по размеру, даже телек есть. Одиночная камера. Вообще, курорт, по сравнению с Блэквудом. Забудь о Блэквуде. Рассказывай. Как ты? Что нового? — Он снова перевёл тему, почти агрессивно.       Сэм медленно выдохнул. Он знал эту тактику брата — уходить от вопросов, когда ему больно, когда он не хочет делиться своей уязвимостью. Он всегда так делал.       — Дин, я… я постоянно думаю о тебе. Ночью не сплю, прокручиваю в голове…       — Хватит, Сэмми. Не хочу, чтобы ты себя изводил. Просто скажи, что у тебя всё хорошо, и я поверю. Ты выглядишь усталым. Ты ел?       Сэм потёр переносицу. Он понимал, что не сможет пробиться через эту броню с наскока.       — Ладно, Дин. Я… я пытаюсь держаться. Ищу работу, знаешь. Такую… легальную. Без всяких сомнительных… моментов.       — А… Кас? Агент Кастиэль? Он… как он?       Дин произнёс это нарочито небрежно, стараясь, чтобы его голос не выдал истинного интереса, который внезапно вспыхнул в нём. Он не хотел показаться слабым, нуждающимся в Касе. Но, чёрт возьми, он скучал по его странной, прямолинейной логике, по нелепым попыткам понять эмоции Винчестера. Скучал по его присутствию. Сэм поднял глаза на брата, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он заметил этот едва уловимый интерес, эту брешь в броне.       — Кастиэль… он… он работает над твоими делами, Дин. Он считает это своим личным долгом. Чувствует себя ответственным.       — Он? Да брось. — Дин фыркнул. — Он сделал всё, что мог. Это было бесполезно. Система… она не собирается меня отпускать.       — Нет, Дин, — голос Сэма стал серьёзнее, в нём появилась нотка возбуждения, — ты не понимаешь. Кастиэль… он работает над этим. Прямо сейчас. Он считает, что есть одно дело, которое может изменить всё.       — Что за… дело? — Дин уставился на брата. — О чём ты говоришь?       — Одно из последних дел, Дин. То, с той семьей в Орегоне. Он уверен, что там есть нестыковки. Что ты невиновен. Он ищет новые доказательства, копает глубже. — Сэм подался вперёд, его глаза горели. — Он нашёл что-то, Дин. Что-то, что может пролить свет на истину. И он говорит, что скоро… скоро будет ещё одно судебное заседание. По этому делу.       Тишина повисла в комнате. Дин смотрел на Сэма, его мозг лихорадочно перерабатывал информацию. Новое судебное заседание? Кастиэль работает? Ищет доказательства его невиновности? Снова?       — Нет, — Дин покачал головой, пытаясь погасить огонёк надежды, прежде чем он разгорится слишком сильно и оставит после себя лишь пепел разочарования. — Это бессмысленно, Сэмми. Они не отпустят меня. Они навесили на меня ярлык, и они не откажутся от него. Какой смысл?       — Смысл в том, Дин, что ты невиновен! — голос Сэма повысился. — И Кастиэль это знает. Я это знаю. Мы не позволим тебе гнить здесь за чужие грехи. Он нашёл зацепки, Дин. Несколько свидетелей, которые не были допрошены. Несоответствия в отчётах судмедэкспертов. Он уверен, что это приведёт нас к настоящему убийце.       Дин откинулся на спинку стула, глядя на брата через стекло. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри бушевал ураган. Надежда боролась с отчаянием, вера с цинизмом. Кастиэль… Он не сдался. Несмотря на всё.       — Когда… когда это будет? — спросил Дин, его голос был почти шёпотом. Он всё ещё пытался звучать безразлично, но его сердце бешено стучало.       — Скоро. Несколько недель, может быть, месяц. Он сказал, что как только всё будет готово, он подаст ходатайство. Это займёт время, но он настроен серьёзно. — Сэм улыбнулся, но его улыбка была такой же уставшей, как и он сам. — Так что, Дин, держись. Мы вытащим тебя отсюда. Обещаю. И Кас… он передавал привет. Он сказал, что он… он скучает по твоим саркастичным замечаниям во время расследований.       На лице Дина мелькнула тень улыбки. Саркастичные замечания. Кас. Этот странный, но чертовски преданный детектив. Мысль о нём, о его упорстве, о том, что он всё ещё верит в Дина, была странно утешительной.       — Ну, я тоже скучаю по его отсутствию чувства юмора, — пробормотал Дин, и на этот раз уголки его губ дёрнулись вверх по-настоящему. Он поймал взгляд Сэма, и на мгновение их глаза встретились через стекло, безмолвно обмениваясь миллиардом слов — любви, страха, надежды, невысказанной боли. Время свидания подходило к концу. Охранник дал им знак.       — Я приеду снова, Дин. Как только смогу, — пообещал Сэм.       — Буду ждать, Сэмми. Ты… ты береги себя. Не лезь на рожон. Никуда. Понял? — Дин пытался сохранить свою обычную, защитническую манеру.       — Понял, Дин. — Сэм кивнул. — Ты тоже. Держись.       И он ушёл, оставив Дина одного в этой пустой комнате, по ту сторону стекла. Винчестер вернулся в свою одиночную камеру. Новый суд. Кастиэль. Надежда.       Это было так по-винчестерски. Всегда бороться. Никогда не сдаваться. Даже когда казалось, что всё потеряно. Даже когда он сам был готов опустить руки. Кто-то всегда находил причину для борьбы. На этот раз это был Кас. И Сэм.

_______

      Прошёл месяц. Месяц, наполненный монотонным эхом собственных мыслей. Дин научился существовать в этом вакууме. Он научился воспринимать тюрьму как естественное продолжение своего мира, как ещё один вид ловушек, в которые его регулярно загоняла судьба. Но привычка — вещь хрупкая.       Когда надзиратель с грохотом выкрикнул его имя, Винчестер почувствовал знакомое неприятное сжатие в груди. Его снова вызвали в здание суда. Вяло тянувшийся процесс возобновился.       В конвойной машине Дин старался ни о чём не думать. Думать было опасно. Думать означало вспоминать, как он здесь оказался: ложные улики, свидетели и цепочка событий, слишком чистая и гладкая, чтобы быть случайной. Он привык к тому, что система его сожрёт. Он даже почти смирился с тем, что, возможно, заслужил этого, если учесть общее количество его грехов.       Но потом он увидел Кастиэля. Как только Винчестер вошёл в зал, скованный наручниками, под охраной двух угрюмых помощников шерифа, его взгляд упал на знакомую фигуру. Новак стоял у стола защиты, освещённый тусклым светом люстры. На нём был уже привычный бежевый плащ и тёмно-синий костюм. Он не суетился и не размахивал бумагами, как его брат Сэм. Кастиэль просто был — воплощением спокойствия и сосредоточенности.       Именно в этот момент, наблюдая за тем, как агент готовится к битве, Дин осознал, насколько сильно тот изменился. До этого момента Винчестер лишь смутно уважал Кастиэля за его упорство. Теперь же это уважение переросло в нечто более глубокое и горячее — в чистое, неприкрытое восхищение. И Дин уже не пытался его скрывать.       Заседание началось с унылой процедуры, которую проводил прокурор, представлявший сторону обвинения. Скучно, сухо, но убедительно для присяжных, не знакомых с нюансами. А затем поднялся Кастиэль. Он говорил ровно, без эмоций, словно зачитывал текст из учебника по криминалистике. Новак оперировал фактами и делал это с точностью хирурга.       — Господа присяжные, — начал он, — обвинение представило вам лишь фасад. Красиво отшлифованную историю, в которой мой подзащитный выглядит преступником-неряхой. Но преступник, который настолько небрежен, что не скрывает своего присутствия на месте преступления, и в то же время невероятно предусмотрителен, чтобы скрыть все остальные следы своей жизни, — это оксюморон.       Далее последовало то, что Дин про себя назвал «Сеансом Кастиэля». Кас представил слайды. Он показывал инфракрасную карту местности. Он рассказал о влажности почвы, угле наклона камеры уличного наблюдения, тенях, микрочастицах краски на бампере автомобиля.       Винчестер смотрел на него, и внутри него росло чувство, которое он давно похоронил в себе: чистое, незамутнённое восхищение. Это было не просто профессиональное уважение; это было признание того, что этот человек — гений, возможно, единственный, кто смог прорваться сквозь ложь, в которую его втянули. Кас превращал хаос в порядок, а ложь — в очевидную, математически доказуемую ошибку. Он не просто защитил Дина, он восстановил цепочку событий, которая была настолько сложной и точной, что присяжные не могли не поверить.       Сэм, сидевший рядом с Новаком, выглядел гордым, но напряжённым. Он подхватывал мысли, начатые Кастиэлем, и подкреплял свои аргументы. Контраст между ними был очевиден: Сэм — молоток, бьющий по юридическим структурам; Кастиэль — скальпель, вскрывающий саму ткань реальности, лежащую под ними.       Когда Дин в тот вечер возвращался в свою камеру, он чувствовал себя иначе. Тяжёлые стальные двери захлопнулись, но этот звук уже не был звуком обречённости. Это был звук временного неудобства.       За этим заседанием последовало ещё несколько. Чуть менее масштабные, но не менее жестокие — это всё ещё были убийства или покушения на убийства. Каждое из заседаний было похоже на новый, более глубокий уровень погружения в бездну лжи, которую Кастиэль медленно и методично освещал. Винчестер поражался тому, где агент нашёл столько убедительных доказательств. Настолько, что прокурор на втором заседании выглядел откровенно растерянным, а его тщательно подготовленное дело рассыпалось в прах. Эти данные не лежали на поверхности. Их нужно было выкапывать из глубин, запрашивать данные, сопоставлять с показаниями людей, о которых сам Дин понятия не имел.       После каждого заседания Винчестер ловил себя на мысли, что полностью согласен со всеми словами Каса и Сэма. Его собственный внутренний компас, который долгое время сбивался с пути из-за несправедливых обвинений, теперь чётко указывал на истину. Когда Новак говорил «невиновен», Дин чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Он видел, как торжествует правда, и это действовало на него как терапия. Но это знание давалось ему с острой болью, когда его снова возвращали в камеру.       Раньше камера была просто реальностью. Винчестер воспринимал это как неизбежность. Холод, сырость, одиночество — это было продолжением его жизни, просто ещё один этап, неизбежный финал для таких, как он. Дин мог найти в этом своеобразное стоическое достоинство.       Теперь, после того как он много часов слушал, как Кастиэль доказывает его невиновность, стены камеры перестали казаться чем-то нормальным. Они стали оскорблением. Оскорблением правды. Они перестали казаться ему чем-то нормальным. Они стали символом чужой ошибки, ловушки, в которую его заманили.       Винчестер вспомнил лицо Кастиэля — напряжённое, сосредоточенное, полное ясности. Кас всегда боролся за истину, за факты. И доказал его невиновность. Сэм боролся. Суд согласился.       Вера в свою вину, которую Дин почти принял, сменилась праведным гневом. Он не просто ждал освобождения, он требовал его. Его держали здесь по ошибке, по злой воле, по инерции системы, которая не хотела признавать свою неправоту. Винчестер начал чувствовать, как тяжкий груз вины, который он нёс на своих плечах всю жизнь, медленно спадает, а на его место приходит острая, колючая уверенность: я этого не делал.       — Я невиновен, — прошептал Дин, и это было не просто утверждение, а откровение. Это было не то же самое, что сказать прокурору: «Я этого не делал»; это было глубокое внутреннее осознание.       Вся уверенность, которую он наблюдал в работе Кастиэля, вся та точность, с которой агент распутывал клубок лжи, передались ему. Дин вдруг понял, что мир, который он видел из-за решётки, был искажённым. Он невиновен. И он не должен здесь находиться. Стены камеры больше не были просто стенами. Они были ложью. Они были оковами.       Спустя ещё около месяца непрекращающихся судебных разбирательств наступила кульминация. Сэм и Кастиэль решили нанести решающий удар, объединив все нити в единое полотно. Сэм начал с эмоциональной, но логически безупречной речи, вернувшись к мотивам.       — Обвинение не смогло предоставить мотив, потому что его не существует, — подытожил Сэм. — Они предложили вам удобную цель, а не настоящего преступника.       Затем настала очередь Кастиэля. Дин вслушивался, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Это была сложнейшая шахматная партия, в которой Новак передвигал фигуры с невероятной дальновидностью.       — Это дело о лени и ошибке. — Кастиэль повернулся к присяжным. Он не повышал голоса, но каждое его слово было тяжёлым, как свинец. — Лень следователей, выбравших самый простой ответ. Ошибка системы, которая не смогла отличить жертву от преступника.       Дин откинулся на спинку стула. Он не знал, каким будет вердикт, но был уверен, что победил. Он вдруг ясно осознал, почему так восхищался Кастиэлем. Агент не искал справедливости в традиционном понимании; он искал правду, которая была холодной, жёсткой и неоспоримой. И он находил её там, где все остальные видели лишь тьму.       Заседание закончилось. Вердикт должен был быть вынесен после совещания присяжных, но Винчестер уже ни в чём не сомневался.       Когда его снова повели по коридорам, вдыхая затхлый воздух, он почувствовал себя совершенно опустошённым, но в то же время невероятно цельным. Он чувствовал, как Кастиэль и Сэм вытаскивают его из болота, в которое он по привычке позволил себе погрузиться.       В последний раз он вошёл в камеру. Он подошёл к решётке и посмотрел на единственное маленькое грязное окошко, через которое пробивался едва заметный луч солнца.       — Я этого не делал, — прошептал он, и голос его звучал твёрдо и непривычно.       Это было не просто оправдание по статье. Это было личное воскрешение. Дин восстановил не только свою правовую чистоту, но и внутреннюю моральную опору.       Утром, когда дверь с шумом открылась и его вызвали, Винчестер спокойно встал. Он больше не чувствовал себя заключённым, ожидающим милости системы. Он чувствовал себя человеком, который забирает своё.       В зале суда стояла такая тишина, что казалось, её можно разрезать ножом. Дин посмотрел сначала на Сэма — тот был напряжён до предела. Затем на Кастиэля. Новак не смотрел на Дина. Он смотрел на присяжных. Его лицо было невозмутимым, но в осанке чувствовалась та же непоколебимая, спокойная уверенность, которую он демонстрировал на протяжении всего процесса. Он уже знал результат, потому что продумал его.       — Невиновен. — Голос судьи был сухим и официальным.       Слово было произнесено. Сэм выдохнул так резко, что это прозвучало как небольшой хлопок. В зале началось движение. Но Дин не двигался. Он смотрел на Кастиэля. Агент медленно, едва заметно кивнул. Не с торжеством, а в знак подтверждения.       Именно в этот момент Винчестер понял, что его жизнь только что получила новое направление. Он был свободен благодаря этому человеку, который не побоялся нырнуть в самую грязь лжи, чтобы извлечь чистую, холодную правду.       — Мы сделали это, Дин, — прошептал Сэм, крепко обнимая брата.       — Не мы, — тихо ответил Дин, глядя через плечо брата на Кастиэля, который уже собирал свои бумаги. — Это сделал он.       Двери здания суда с тяжёлым стуком захлопнулись за спиной Дина, словно подчёркивая окончательность происходящего. Сэм молча коснулся его плеча, став немым якорем в бурных водах прошедшего месяца. Они вышли под резкий, беспощадный солнечный свет, щурясь от внезапной яркости. Воздух, пропитанный запахом выхлопных газов и городской пыли, казался чужим после стерильной атмосферы зала суда.       Спустя мгновение двери здания суда открылись вновь, и на улицу вышел агент Новак. В его взгляде, обычно таком прямом и непоколебимом, мелькнуло тепло, противоречащее его стоическому выражению лица.       — Винчестер, — тихо и без предисловий произнёс Кастиэль. Он остановился на почтительном расстоянии, излучая спокойную властность. — Это был… благоприятный вердикт. Тебя выпустят, — заявил агент со спокойной уверенностью. — В течение недели. Немного бумажной волокиты, немного заверений, но процесс запущен.       Дин медленно выдохнул, только сейчас осознав, что задерживал дыхание. Неделя. Казалось, что прошла целая вечность и в то же время — мгновение. Он встретился взглядом с Кастиэлем и увидел сдержанное, почти незаметное облегчение.       — Спасибо, Кас. Серьёзно. Без тебя я бы… я бы не справился.       — Это было… необходимо. — Кастиэль коротко кивнул, с присущей ему лаконичностью принимая похвалу. — Но, — его взгляд стал более пронзительным, а на лице появилась знакомая тень, — это не значит, что работа закончена.       Атмосфера слегка изменилась. Дин знал этот тон. Это была прелюдия к очередной буре. Он сразу всё понял. Тот случай… Одна тень, которая омрачала их жизнь столько, сколько он себя помнил. Тот случай, с которого всё началось.       — Убийство Джона Винчестера, — сказал Новак почти шёпотом, но эти слова прозвучали как физический удар. — То самое, с которого всё началось.       Винчестер стиснул зубы. Невысказанное обвинение, постоянное гнетущее чувство сомнения, годы попыток убежать от него — всё это нахлынуло на него. Даже несмотря на недавние победы в суде, это был последний гвоздь в крышку гроба, последняя ниточка, потянув за которую можно было всё разрушить.       — Ты сказал «благоприятный вердикт» и «через неделю», — произнёс Дин обманчиво спокойным голосом. — Это значит, что… в этом и заключается подвох, верно?       — Это следующий логичный шаг, — невозмутимо ответил Кастиэль. — И самый простой способ двигаться дальше. Чтобы по-настоящему обелить твоё имя, Дин, мне нужно раскрыть это дело. — Он сделал шаг ближе и заговорил серьёзным тоном. — Это единственное дело, за которое я не взялся напрямую. Единственное, которое осталось нераскрытым.       — Но… после всего? — Сэм пошевелился, нахмурив брови. — Новые улики, показания свидетелей… конечно же, это должно было учитываться при первоначальном расследовании.       — Так и есть, — подтвердил агент. — Это открывает двери. Это порождает сомнения. Но чтобы окончательно доказать невиновность и, что ещё важнее, найти правду, нам нужно разобраться с первоначальным преступлением. И, — он снова посмотрел Дину в глаза, — будет значительно проще провести расследование, покопаться в прошлом, если ты не будешь… ограничен.       Дин понял. Находясь на свободе, твёрдо стоя на ногах, он мог бы активно участвовать в процессе, возвращаться в те места, где он побывал, и разговаривать с людьми, до которых он не мог достучаться.       — Думаешь, ты сможешь возобновить дело? — спросил Дин, и в его душе вспыхнула опасная и неожиданная надежда. — После всего этого времени? С первоначальным приговором?       — Правовая база изменилась, — объяснил Кастиэль. — Беспрецедентный характер событий, выявленные несоответствия… этого достаточно, чтобы пересмотреть дело. Но для этого нужна чистая страница. — Он выдержал взгляд Дина. — Условия, конечно, будут строгими. Регулярные проверки, ограниченные поездки, полное сотрудничество с моими службами. Но ты сможешь заниматься этим вместе со мной.       Дин посмотрел на Сэма, который встретил его взгляд со смесью опасений и непоколебимой поддержки.       — И что? Ты собираешься заново расследовать это убийство?       — Я докопаюсь до истины, — твёрдо заявил агент. — Какой бы она ни была. И если эта истина заключается в том, что ты невиновен, мы это докажем. А если дело в чём-то другом… — он замолчал, но намёк был очевиден. Речь шла не только о том, чтобы обелить имя Дина, но и о том, чтобы найти выход для всех участников, включая самого Кастиэля.       Винчестер вспомнил о бесконечных ночах в тюрьме, о грызущем чувстве вины, которое было связано не с самим преступлением, а с годами страха и подозрений, которые оно породило.       — А что, если это не то, о чём мы думаем? — голос Дина звучал хрипло. — Что, если… что, если это действительно сделал я? Или я был в этом замешан? — эта мысль, глубоко запрятанный страх, который он скрывал годами, всплыла с пугающей ясностью.       — Тогда мы встретим это лицом к лицу, Дин. — Кастиэль не дрогнул. — Вместе. Но сначала нам нужно кое-что узнать. А для этого тебе нужно быть свободным.       Дин опустил взгляд на свои руки, мозолистые и покрытые шрамами. Он чувствовал груз прошлого, призраки своего отца, тень своего осуждения. Но, глядя на Кастиэля, на спокойную решимость в его глазах, он также чувствовал хрупкую нить надежды.       — Ладно, Кас, — сказал Винчестер, и эти слова показались ему странными и значимыми. — Ладно. Я в деле. Но тебе лучше подготовиться. Это будет долгий путь.       На губах Кастиэля мелькнуло что-то похожее на улыбку — мимолётное, почти застенчивое выражение, которого Дин давно не видел.       — Я готов, Дин. Мы всегда были готовы. — Он взглянул на Сэма. — А ты?       — Всегда. — Сэм устало, но решительно улыбнулся.       Кастиэль кивнул, и между ними троими промелькнуло молчаливое взаимопонимание. Город вокруг них жил своей жизнью, не подозревая о произошедших только что кардинальных переменах. Дело, которое определило их жизни, дело, которое отбрасывало самую длинную тень, наконец-то должно было быть раскрыто. И на этот раз Дин Винчестер будет на свободе, будет бороться за свою правду вместе с братом и другом. Солнце, всё ещё яркое, но уже не слепящее, казалось обещанием нового начала, каким бы неопределённым оно ни было. Дорога впереди была крутой, прошлое представляло собой запутанный клубок, но впервые за долгое время Дин почувствовал, что у него действительно есть шанс на победу. Впервые за долгое время, выходя из хаоса, Дин Винчестер смотрел вперёд, а не назад.